Часть 1

Сириус не любил дом на площади Гриммо, 12. Стены фамильного поместья Блэк были насквозь пропитаны ядом, убивающим все живое. Сириусу было дурно. Сириус не мог смотреть на эти картины с идеально прямыми спинами и вздернутыми носами, на отрубленные головы эльфов на парадной лестнице, не мог слушать причитания родственников с портретов. Сириус задыхался — воздух в родительском доме был таким тяжелым, что его можно было резать ножом. Сириусу было плохо. Каждое мгновение в поместье он страдал — перед глазами прыгали картинки из его прошлой жизни. Воспоминания. Вот здесь мать отчитывала его за разбитую Регулусом вазу. А здесь — отец смотрел на него сверху-вниз после заявления о том, что он лучше будет жить с грязнокровками, чем с ними. Вход в комнату с семейным древом Сириус опечатал в первый же день своего появления на Гриммо. Потому что слишком тяжело. Именно там мать, угрожающе выпучив свои черные глаза, произнесла роковые для него слова: «Убирайся из моего дома!». Слова, подарившие столько боли и страдания. Слова, подарившие настоящее счастье. Но настолько короткое — мимолетное, что он хотел бы вернуться на девятнадцать лет назад и извиниться. Извиниться перед женщиной, у которой нет сердца. И он был уверен — она бы простила. А он и дальше бы спорил с ней, говорил, как ему невыносимо с ними жить, но не страдал бы. Не было бы этих двенадцати лет в Азкабане. Поттеры были бы живы. И сейчас он не сидел бы на кухне один, допивая вторую за этот вечер бутылку вина в одиночестве. Она сидела бы рядом. Она смахивала бы волосы с плеч и, смешно морща носик на его ехидные комментарии, подарила бы ему поцелуй. Она была бы его женой. Она… Сириус поставил пустую бутылку на стол и закрыл глаза шершавыми ладонями. В груди было так больно и пусто, что хотелось рыдать. Без остановки. Пить и рыдать — чтобы чертовы портреты наконец заткнулись, и голоса в голове перестали кричать. Он не спас ее. Просто не смог. Не успел. В тот самый день, когда правильная наследница благородного чистокровного рода выступила против своего отца и Темного Лорда, внутри у Сириуса что-то оборвалось. В первые дни он не мог поверить — бродил по их дому на Гриммо, 12, перебирал ее бумаги, крепко прижимал к себе ее платья и вдыхал аромат древесного парфюма, который она так сильно любила. Он потерял сон, потому что когда закрывал глаза, видел ее неестественно раскинувшееся на полу тело и бледное лицо. Римус и Джеймс пытались вытащить его. Отбирали бутылку, выводили гулять и просто делали вид, что все нормально. Над ними сгущались тучи, а они пытались растормошить старого друга. А Сириус… А Сириус покорно перебирал ногами, искусственно тянул губы и даже пытался лающе смеяться — так, как он делал, когда был еще студентом. Но если на лицо натянуть маску можно было, зияющую дыру в груди так быстро не закроешь. Можно забить ее досками, прикрыть старым шифером и притвориться, будто ничего не произошло. Будто все хорошо. Будто не он стоял в поместье Смитов, крепко сжимая палочку в руке и пытаясь успокоить бешено бьющееся сердце. Потому что она, девушка, которой он хотел сделать предложение на днях, лежала на полу в луже собственной крови. С многочисленными ранами на теле и неестественно вывернутыми конечностями. Будто это не он упал на колени перед ней, пытаясь сделать хоть что-то, хотя понимал, что она мертва. Будто не он пролежал там, обнимая ее, до появления мракоборцев. Будто не его сердце разбили как дурацкую елочную игрушку. Но Сириус так не мог. Он жил этой болью все эти долгие двенадцать лет. Годы заключения — ад наяву. Бесконечная пытка, расщепление личности, уничтожение всего человеческого. Каждый раз, засыпая, он надеялся, что не откроет глаза. Но каждый день, из года в год, Сириус Блэк просыпался. Открывал свои черные глаза и безразлично обводил ими аскетичную камеру. Он проклинал Министра, Хвоста, виновного во всем этом, мать, брата, себя, Мерлина — всех, кто мог прийти на ум. Он проклинал каждого за то, что оказался здесь. За то что сидит в Азкабане как преступник вместе с теми, кто запытал Фрэнка и Алису Долгопупсов, кто убил сотни невинных людей. Сириус не понимал, почему каждый день должен открывать глаза, зачем он встает с жесткой кровати и проходится по камере, зачем смотрит на серую стену, зачем живет. Он хотел умереть. Но не мог себя убить — просто было нечем. Он не видел смысла существования, которое влачил. Оно его тяготило. Оно его убивало. Оно его съедало изнутри. Но в тот день, когда идиот Фадж, схвативший его двенадцать лет назад без суда и следствия, обронил газету с фотографией четы Уизли на ней, Сириус понял, зачем его оставили в живых. Месть. Месть Питеру Петтигрю, жившему в облике крысы все эти годы. И Сириус впервые за эти долгие годы почувствовал биение собственного сердца. Живого сердца. Загоревшегося идеей убить Питера Петтигрю. Сириус сделал все, чтобы сбежать из Азкабана. Он быстро приспособился к жизни в пещерах и крысам. Он знал, что все это скоро закончится, — он отомстит и сможет спокойно воссоединиться с друзьями и любимой на небесах. И до последнего он думал, что так и получится. Ведь у него больше не было ни семьи, ни друзей, ни знакомых. Он был один в этом огромном мире — брошенный и забытый. Но, впервые взглянув на Гарри, Сириус понял, что не сможет. Он не сможет бросить его. Такого же одинокого мальчика, как и он сам. Сириус видел в нем Джеймса. Но глаза у него были как у матери. Сириус пообещал сам себе и им, что позаботится о нем. Что окружит Гарри заботой и любовью. Он станет самым лучшим крестным на свете. Он сделает так, чтобы Гарри наконец почувствовал, что такое семья. Сириус сам плохо представлял, что такое семья. Он не смог построить свою, а родители… не были лучшим примером. Он действовал по наитию — прощупывал почву, разговаривал с ним и много вспоминал. Гарри хотел узнать своих родителей — хотя бы из воспоминаний лучшего друга его отца. Он задавал много вопросов, и Сириус отвечал. В начале было больно бередить старые раны. Но потом Сириус понял, что ему становится легче, когда говорит о своих призраках прошлого. Когда рассказывает о том, какие они с Джеймсом были заводилы, как Лили на них ругалась и как Римус постоянно закатывал глаза на их новые изобретения. Гарри с открытым ртом ловил каждое его слово — удивленно поднимал брови, задорно смеялся и иногда грустно отводил глаза. Ему нравилось говорить с Сириусом, а Сириусу нравилось говорить с Гарри. Сириус и сам не заметил, как привязался к мальчику. Хотелось спрятать его от всего мира и сделать наконец счастливым, показать этому ребенку мир и жизнь без страха и боли. Поэтому Сириус в душе очень радовался, когда произошел тот инцидент с дементорами. Гарри хотели исключить — и это, конечно, было печально, но так мальчик мог остаться с ним на Гриммо, разделить с ним всепоглощающее одиночество. Молли твердила, что Гарри не Джеймс, и вообще ему, Сириусу, пора вести себя по-взрослому и отпустить мальчика. Потому что он не узник. И Сириус прекрасно ее понимал, но сделать ничего с собой не мог. Он наконец впервые за долгие годы почувствовал родное тепло и поддержку. И он не мог просто так отпустить Гарри от себя, потому что понимал — если Гарри уйдет, он останется в одиночестве заперт в этом старом пыльном доме. Он боялся, что потеряет еще и его. — Пьешь? — в комнату заглянул Римус, который недовольно поджал губы при виде валяющихся пустых бутылок на полу. Кикимер где-то в каморке бормотал про предателей крови и осквернителей дома его покойной госпожи. Сириус вскинул полные отчаяния глаза на Люпина и слабо улыбнулся. Сегодня Гарри выиграл суд. Он снова отправляется в Хогвартс. И оставляет его, Сириуса, одного. — У тебя уникальные индуктивные способности, Лунатик, — грустно хмыкнул он, тяжело поднявшись со своего кресла. Он немного шатался, но в целом выглядел достаточно адекватно для человека, который выпил две бутылки вина в одиночестве. — Перестань себя уничтожать, Сириус, — положив руку на плечо Блэка, отчеканил Люпин. Жестко, безапелляционно. — Я отправлю тебе письменное уведомление, когда рана в моей груди затянется и я перестану заливать ее вином. — Сириус, она бы этого не одобрила. — Она? — Блэк опустил глаза и поиграл желваками, выбирая нужные слова. — Октавия не одобрила бы ничего из того, что сейчас происходит. Мое состояние, состояние этого дома, шастающий здесь Орден Феникса. Но сейчас это все не имеет значения, потому что она умерла! — Сириус дернулся, пытаясь вырваться из цепкой хватки Люпина, но тот лишь сильнее вдавил пальцы в его плечо и смотрел. Смотрел так внимательно и неодобрительно, что Блэку захотелось блевать. Она бы смотрела таким же взглядом. — Я понимаю, как тебе больно, но ты должен жить… — но Римусу не дали договорить. — Нихрена ты не понимаешь, Римус, — прошипел Блэк, снова дернувшись. — Это я просидел в тюрьме двенадцать лет! Это я потерял все! Это у меня отбирают сейчас единственное, что мне дорого! — Сириус, — Люпин выставил руки перед собой и внимательно посмотрел другу в глаза, — Гарри нужна семья. Ты можешь взять его под свою опеку, когда тебя оправдают. А сейчас просто отпусти его учиться в Хогвартс — это для него важно. — Я никого не держу, — буркнул Сириус и, толкнув друга плечом, вышел из кухни. Он быстро взлетел по ступеням крутой лестницы — так, как делал это еще подростком. В пролете второго этажа красные бархатные шторки, закрывающие портрет Вальбурги Блэк, с шумом разъехались для того, чтобы прочитать лекцию нерадивому сыну о чести и уважении. Но, увидев его потухшие глаза и растрепанный вид, Вальбурга только поджала губы и, вздернув нос, закрыла шторки, не сказав ни слова. Сириус зашел в кабинет своего отца, где раньше работала Октавия — почти миссис Блэк. Достав из ящика стола антипохмельное зелье, он плюхнулся в широкое кожаное кресло и коротко посмотрел на колдофотографию, которая стояла в окружении разбросанных бумаг. На ней они, еще зеленые выпускники Хогвартса, счастливо улыбались. Октавия нерешительно прижималась к Сириусу, который собственнически закинул руку ей на шею. Рядом стояли Джеймс и Лили — тоже обнимались. Тогда, летом 1978 года, они еще не знали, что счастье будет недолгим. И слишком хрупким. — Сириус? — в кабинет просунулась голова Гарри Поттера, который неловко переминался с ноги на ногу. Блэк, увидев крестника в дверях, приветливо махнул рукой и поставил колдографию на стол. — Ты что-то хотел? — стараясь звучать как можно спокойнее, сказал Сириус. Но дрожь в голосе выдавала — и это не укрылось от внимательных зеленых глаз напротив. Как у Лили. Гарри прошел в кабинет, плотно закрыв за собой дверь, и прошел к столу, за которым сидел Сириус. Он выглядел опечаленным и несколько обеспокоенным. — Я хотел извиниться за, что выбрал поехать в школу, а не остаться с тобой, — он опустил голову и слабо улыбнулся. Сириус шокировано замер. Он не хотел слышать извинений от крестника, потому что в этой ситуации не он виноват. Это он, Сириус, эгоист. Это он, Сириус, хочет приковать к себе ребенка, чтобы разделить с кем-то свое одиночество. Это ему, Сириусу, нужно извиняться. — Что ты, Гарри, перестань, — встрепенулся Блэк, предлагая крестнику сесть рядом. — Я рад, что ты можешь продолжать обучение в Хогвартсе. — Римус сказал, что тебе одиноко. Ты мог бы иногда выбираться к нам в Хогвартс в анимагической форме. Думаю, Гермиона и Рон будут не против прогуляться с тобой по Запретному лесу, — улыбнувшись, предложил Гарри, на что Сириус только поджал губы и опустил глаза. Ему было стыдно. Стыдно от того, что Гарри заметил его состояние. Стыдно, что понял, как ему тяжело. — Спасибо, — прошептал Сириус и тяжело выдохнул. — Я буду звать тебя в Хогсмид с друзьями, когда станет слишком тоскливо. Гарри весело улыбнулся и обвел взглядом стол, на котором лежало огромное количество бумаг. Ухватившись глазами за колдографию с родителями, он острожно поднес к себе рамку. Он завороженно наблюдал за тем, как Лили и Джеймс смеются и обнимают друг друга. И Сириус понимал, что у Гарри на душе такая же снежная пустыня при виде живых Поттеров. — Кто эта девушка рядом с тобой? — он указал пальцем на блондинку, которую обнимала молодая версия Сириуса. Блэк придвинулся ближе и, посмотрев крестнику в глаза, с тоской сказал: — Это моя несостоявшаяся жена. Октавия Смит, — он поджал губы и отвел глаза, когда Октавия с фотографии мягко улыбнулась ему. — Почему несостоявшаяся? Вы расстались? Сириус тяжело выдохнул и откинулся на спинку кресла. Снова захотелось взять в руки бутылку. Снова залить эту ужасную боль в груди. Снова забыться. — Ее убил Воландеморт, — Блэк поиграл желваками и на пару секунд закрыл глаза. Ужасно. Больно. После стольких лет он все еще не мог спокойно о ней говорить. — Октавия была слизеринкой, приверженной идеям чистой крови. У нее даже была Темная метка на предплечье. Ее отец, Дарио Смит, был одним из друзей Темного Лорда. Она не могла иначе, — заметив недоумение на лице крестника, сказал Сириус. — Мы почти с самого поступления в Хогвартс враждовали — ей не нравилось, что я поступил на Гриффиндор и отступил от идеологии чистой крови, общался с магглорожденными и поддерживал маггловские идеи. Она меня, если честно, тоже раздражала, — Сириус грустно хмыкнул. — Вечно самодовольная, самоуверенная и всезнающая. Она чувствовала свое превосходство и показывала его при любом удобном случае. Она была невыносима, но… в какой-то момент я понял, что влюбился, — Блэк мягко улыбнулся, вспомнив их с Октавией первые свидания и попытки объясниться. — Твой отец помог мне осознать, что такое любовь. Я ведь на самом деле слабо себе представлял, какого это — любить кого-то. У меня было много девушек, имена которых я забывал на следующий день, а с ней… с ней все было по-другому. — Она оставила Пожирателей и стала частью Ордена Феникса? — Гарри нетерпеливо заерзал на стуле. Ему нравилось слушать рассказы о молодости крестного и родителей, потому что хотя бы так он мог узнать о них. — Покинуть Пожирателей невозможно, поэтому до окончания школы мы встречались тайно. О нас знали только твой отец и Римус. Потом я помог ей сбежать от безумной семьи и спрятал здесь, на Гриммо. Это был ее кабинет, — он провел пальцами по дубовой столешнице. — Она создавала артефакты для Ордена, но сама отказывалась в него вступать. Говорила, что ее не устраивает наша смертность, — Гарри прыснул в кулак, а Сириус тихо хохотнул, вспомнив, как его девушка закатывала глаза каждый раз, когда ей предлагали вступить в Орден Феникса. — Я был по-настоящему влюблен и хотел, чтобы эта девушка стала моей женой. Я рассказал об этом твоему отцу. Он сначала впал в ступор, потом рассмеялся и сказал, что уже и не надеялся, что сможет погулять на моей свадьбе, — Блэк усмехнулся и перевел взгляд на Гарри, который счастливо улыбался и внимательно слушал его. — Мы продумали все — я купил кольца, Джеймс помог оформить место. Все было готово, но… — Сириус тяжело выдохнул и шумно сглотнул, начиная теребить пальцами край своей жилетки. — Она работала над артефактом. Очень долго и упорно, пропадала ночами в этом кабинете. В итоге она поняла, что не сможет зачаровать его так, как нужно без книги, которая хранится в библиотеке ее семейного поместья. Когда она сказала мне, что хочет туда вернуться, я ответил резким отказом. Понимал, что для нее это верная смерть. В ее поместье был штаб Темного Лорда. Она упрашивала, говорила, что может пойти под мантией невидимости, но я не давал ей так собой рисковать. — Что это был за артефакт? — подал голос Гарри. — Она работала над тем, что могло спасти жизни многим орденцам. Артефакт мог определять, где находятся носители Темной метки, — Сириус крепко сжал свою ладонь, пытаясь успокоить бешено стучащее в груди сердце. — В тот день, когда я вернулся с задания, и не нашел ее дома, у меня внутри все оборвалось. Я знал, где она находится. Я прекрасно понимал, что она сильно рисковала. И я ненавидел ее тогда за то, что она меня ослушалась, — Блэк тяжело сглотнул и перевел взгляд на колдографию. — Я пришел, когда было уже слишком поздно. Рухнул перед ней на колени и рыдал, как ребенок, пока меня не оттащили авроры и орденцы. Сириус закрыл руками лицо и тихо всхлипнул, на что Гарри только осторожно обнял его. Они сидели так, кажется, вечность. Сириус проклинал себя за то, что втянул Октавию в работу Ордена. Она хотела их спасти — а он не смог спасти даже ее. — Я никого не любил так, как ее. И до сих пор, — Сириус всхлипнул, — она снится мне. Просит отпустить и начать жить. А я не могу. Потому что вот здесь больно, — он ткнул пальцем в грудь и внимательно посмотрел на Гарри. — Сириус, — начал он, крепко обняв мужчину, — Я не знал ее, но я знаю тебя. И ты сильный человек. Ты со всем справишься. Мы справимся, — он тепло улыбнулся Блэку. — Я тебя не брошу. Ты теперь моя семья. — Гарри, если бы тебя сейчас слышал Джеймс, он бы расплакался, — Сириус крепко обнял крестника. — Спасибо, Гарри. Я сделаю все, чтобы ты был счастлив. — Я уже счастлив, что у меня появился родной человек. И Сириус закрыл глаза, понимая, что у него наконец появилась надежда. Надежда на излечение своего разбитого сердца.