2. Такова жизнь. Март 1930 года

Кризис набирает обороты. В начале 1930-х годов Американская федерация труда (AFL) решительно противодействует появлению государственного страхования на случай безработицы. Лидер AFL Сэмюэль Гомперс неоднократно осуждает страхование как «социалистическую» идею, недопустимую в США.

Тучи скрывают рыжую луну. Первый в этом году дождь барабанит по крышам, карнизам, жестяным навесам. — Сначала заходишь ты, потом захожу я. Достаю мешок, и… — Забыла! — Ничего я не забыла! — Нет, ты забыла. Айви сводит брови. Иней сверкает в короткостриженых волосах. Она моргает, пытаясь прогнать сонливость, смешно надувает губки и фыркает: — Тебе правда нравится все усложнять, Тедди? Ты — зануда. Тебе кто-нибудь уже говорил об этом? Господи! — Вот только Господа приплетать к нашему делу не надо, ладно? — Я, между прочим, хожу в церковь по воскресеньям! — Ну да, потому что попалась полиции нравов с бутылкой спиртного. Айви вздыхает. Теперь уже не просто недовольно, а раздраженно. Словно я — один из ее ворчливых преподавателей. Мне остается лишь сухо добавить: — Попадемся же. Охота тебе мотать срок? — Вот и не попадемся! Я все умею. — Ну как же умеешь? Ты ведь даже не можешь повторить, что надо делать. Я хотел найти работу, а не верный билет за решетку. Хоть снова джин для ванн по склепам развозить… Делаю несколько неровных шагов. Ветер забивается под шоферскую куртку. Хочу застегнуться… но приходится обхватывать себя руками: застежка давным-давно отвалилась. Живот сводит голодным спазмом… Ну да черт с ним! Готовлюсь вынырнуть из переулка, а потом затеряться среди огней Норт-Элстон-Авеню. Тешусь мыслью, что Айви сейчас кинется за мной. Святая наивность! Я оборачиваюсь, а это маленькое, примерно пять футов два дюйма ростом проклятье стоит не шелохнувшись. Складывает руки и чуть ли не шипит: — Ну и дурак! Думала, ты — лихой парень, а оказалось — трусливый цыпленок. Ты мне договорить не позволил, а уже даешь заднюю. Ну вот, смотри: сначала заходишь ты, потом мой звездный выход. Потом… Я не привлекаю внимания. Рассматриваю витрину. Ты усыпляешь бдительность красавца за кассой. Я достаю мешок, открываю его, и… — Это ближе к истине, — ловлю ее настрой, так же скептически отвечаю: — Повтори-ка еще несколько раз. Может, тогда из нашего дуэта и выйдет что-то толковое. Щеки Айви розовеют, во взгляде ясно читается: «Да ты издеваешься?!» И вот, теперь долго… Нет, целую вечность, висит неуютная пауза. Я смотрю вдаль, на дорогу, на неприлично яркие рекламные вывески, на проносящиеся во влажном мраке автомобили, на силуэты многоэтажных монстров, небоскребов в Саут-Луп. Дождь превращает остатки сугробов в рыхлую кашу. Моя тетка сейчас бы воскликнула: «Горе мое! Еще немного так простоишь — простынешь!» Как хорошо было бы сейчас оказаться рядом с ней, дома: попить горячего молока, выспаться, а утром с чистой совестью отправиться на работу. Вдалеке гудит полицейская сирена. И вдруг мне становится грустно… Так грустно, что даже капельку хочется плакать. Я не жалею себя. Просто хочу повернуть время вспять. Хочу трудиться в мастерской, а не смаковать собственное бессилие. Хочу возвращаться домой с котелком похлебки. Хочу, чтобы тетка мною гордилась. Как же все-таки странно, что теперь это стало недостижимой мечтой. Ах да! Начать-то стоило вовсе не с Айви и не с горе-авантюры, в которую она меня почти втянула. Нет. Мои новые злоключения начались гораздо раньше, еще в первых числах января. Помню, как приехал на работу, как на исходе дня закончил с заменой тормозных шлангов. Помню, шеф, мистер Даскал, попросил зайти в кабинет. Дверь скрипнула, и он откинулся на спинку кресла, мрачно взглянул исподлобья. Долго еще не забуду этот взгляд. Лицо у него было полное, резко очерченное, нос мясистый и красный. — Вы что-то хотели, сэр? — спросил я у шефа и тут же добавил: — У меня вообще-то еще много работы. — Забудь! — так, вроде бы, он и ответил, а потом достал пузатую бутыль виски. Кажется, настоящего канадского. Я говорил, что категорически не стану пить на смене, а шеф без конца повторял, мол именно сегодня на глоток спиртного у меня есть законное право. Потом пробубнил что-то вроде: — Ты неплохой механик, Теодор Лоуренс. Ворчишь больно много. Но зато ты исполнительный. Столько трудишься, что вот-вот надорвешься. Не думал об отпуске? Я не понял его, а он в довесок зачем-то посоветовал погреться в Атлантик-Сити. Вскоре мистер Даскал признался: денег все меньше, и мастерская на грани банкротства. Чтобы как-то держаться на плаву, не нужно много механиков. Хватит и Джонни Морана — кузена мистера Даскала. А еще усердно вкалывал Хэнк — приятель его сестрицы. Еще пара ребят со светлыми лицами просто нравились шефу. А я… Я постепенно все понял: если и гнать с работы — то стариков, ворчунов, бездельников, парня с протезом в половину лица, что только распугивает клиентов… Последнее мистер Даскал, правда, не озвучил. — Это не то, что ты думаешь. Это всего лишь небольшой отпуск. Тебе даже выходное пособие полагается! Как же! И я просил… Повторял много раз, что у меня тетка на попечении. Вспоминал свои прежние заслуги. И вот заключительную речь мистера Даскала я, пожалуй, запомнил лучше всех прочих: — Сейчас всем тяжело. Не только тебе, Теодор. У всех тетка, мамка, папка-алкоголик, дядька. У меня — жена. А жены, они, знаешь, какие прожорливые? Ты давай, не вешай нос. Такова жизнь, ничего ведь с этим не попишешь! Мой уход никто толком не заметил. «Такова жизнь» — этой фразой уже в феврале… да и в начале марта, я оправдывал безуспешные попытки найти себе место. Но работы не осталось нигде. Ни в других мастерских, ни в доках, ни на заправках. Оттого очереди за бесплатной похлебкой мистера Капоне множились с каждым днем. Некогда родной, полный жизни Чикаго стал одним большим Гувервилем. Он задыхался в дыму сигарет, в фабричной копоти. Клаксоны автомашин, сигналы, что хрипы из пораженных легких. Кровь разорившихся брокеров напитала мостовые. Что не высотка — на подоконнике очередной несчастный: жертва кредитов и прогоревших акций. Внизу все почему-то с плакатами, и на каждом алым по белому: «Прыгай, скотина!» «Во всем виноваты банки!» — не стихала молва. Но вечерами по радио мурлыкали любовные баллады. «Шоу Эймоса и Энди» как прежде выходило в девять пятнадцать после полудня под жизнерадостную увертюру. Тетка за эти два месяца породнилась с приемником: мне даже казалось, жила… Да, жила! Обустроилась в своем воображаемом мирке. Даже на мое увольнение отреагировала спокойно: — Когда надо — ты все-таки умеешь быть сообразительным, несмышленыш мой драгоценный. Ты найдешь работу гораздо лучше. — А если не найду? — спросил я абсолютно серьезно. — Тогда будем шить свитера на продажу, — ответила тетка с улыбкой. Оптимизм — это хорошо… Но не когда на тебе остатки кредитов. Мою тетку хлебом не корми — дай еще капельку веры в чудо! А впрочем… Я и сам пробовал бежать от действительности. После длинных очередей за супом из бульонных кубиков хотелось как-то не сойти с ума. Когда тетка спала, я доставал толстый, как брюхо моего шефа, фотоальбом. Я пополнял его с двадцать шестого года. В нем были вырезки из брачных газет: рекламные буклеты, фотографии, а на них — счастливые семьи. Все эти люди вроде бы мне незнакомые… Но я зачем-то запоминал их имена. Смотрел и мечтал, что когда-то и у меня будет как на одной из этих фотографий. Приторных, как булочка в кленовом сиропе. …а потом подходил к зеркалу, снимал протез, смотрел на себя, затем надевал протез обратно и больше ничего не думал. В марте я засиделся до утра. Пролистал альбом от корки до корки. И вот, с заботливо вложенной фотокарточки на меня взглянула мисс Айви Чаттерлей. Лукаво так, в свойственной ей одной манере. Она приложила карточку к письму, еще когда мы вели переписку. В том году она подписала меня развозить спиртное. Я вздохнул. Подумал, что все это позади: и Айви, и спиртное, и ее дружок — мистер Верецци. Но потом вспомнил, сколько денег мне перепало за поездку… За одну поездку! Сделать еще пару таких же, и прощайте кредиты! Да, тогда в декабре все пошло не по плану. Да, мне прострелили плечо. Да, я связался с преступниками. Но так ли плохо это? Не совсем. Всяко лучше, чем умирать от голода и видеть, как умирает родственница. Я много думал той ночью. Нынче ведь каждый пятый — преступник, а самые главные, самые опасные преступники сидят во власти: пируют, упиваясь ими же запрещенным спиртным, и охраняют банкиров, устроивших кризис. Ближе к утру я отбросил лишние мысли, собрал волю в кулак и отыскал в закромах дорожную карту. «Чикаго и пригороды» — красовалась надпись на обороте. Я водил пальцем, пытаясь найти нужный квартал, в нем студенческое общежитие, где жила Айви. Я в мельчайших подробностях вспомнил нашу последнюю встречу, вспомнил, как искал дорогу домой, на каком трамвае ехал. Мне давно хотелось хотя бы просто увидеть мисс Чаттерлей, а теперь от этой встречи могло зависеть будущее. Тетка спала, а я кое-как укладывал волосы на сладкую воду. От волнения порезался бритвой, и на щеке осталась безобразная царапина. Затем я протер протез и пристегнул воротник-стойку к рубашке, надел шляпу. Смущала только шоферская куртка: с заплаткой в плечах и без застежки. Уж очень портила вид. Я ушел, ничего не сказав. Поступил как мальчишка. Брел вдоль трамвайных путей, мечтая, что Айви встретит меня и ласково скажет: «Ну что ж, Тедди, так и быть. Есть у мистера Верецци одна работенка для тебя. Без криминала, но потянет на сотню, а то и две сотни долларов». Общежитие отыскал к глубокому вечеру, простоял на проходной несколько минут, а потом все-таки нерешительно постучался. Дверь распахнула леди, разодетая по моде сорокалетней давности. — Здравствуйте! Мне нужно увидеть мисс Чаттерлей, она моя… Я толком не успел объясниться, как леди перебила: — Каждый вечер ходят и ходят! У нас тут вообще-то не дом свиданий. — Мэм, вы меня совершенно не поняли! — Да все я поняла, молодой человек! В такое время только развратники ходят. Она хлопнула дверью. Я немного погрустил, а потом утешил себя: «Ну ладно, ничего! Просто такова жизнь. Значит, вернусь домой». Продрогшие пальцы нащупали несколько центов. Это чуть меньше стоимости за проезд, но я был уверен, что договорюсь с билетером. Следующий по нужному мне маршруту трамвай подполз к остановке минут через пятнадцать. Я даже схватился за поручень и ступил на подножку, как вдруг услышал: — Далеко собрался, парниша? Лоуренс, ты, кажется, искал меня? Я обернулся и увидел девушку. Не сразу узнал, но мгновением позже понял: Айви Чаттерлей! Ее выдала беспечность в высоком, немного сладком голосе и манера держаться, как у парнишки-газетчика. — Наша тиранша не сильно тебя покусала? Я ответил в схожей манере: — Пусть кто-то только попробует меня покусать! Айви подошла, посмотрев на меня снизу вверх. Помню, подумал, что стоило мне чуть наклониться, и получился бы поцелуй. Потом мы побрели куда-то по улице… Зарядил дождь, и я все жалел, что не взял с собой зонт. Айви махнула тогда, сказав: «Пустяки!» Она все вышагивала по бордюру, раскинув руки в стороны, чудом удерживая шаткое равновесие. — Ну как ты там вообще? — спросил я, когда мы свернули на Норт-Элстон-Авеню. — Паршивее некуда, — честно ответила Айви. — Помнишь Кристобаля? Я прокололась, когда продавала остатки джина. Теперь по требованию полиции нравов хожу в церковь, отмаливаю грехи. На причастии вина дают, а в остальном тоска смертная. Хорошо, с учебы не выгнали. Она отвела взгляд, и я понял, дальше разговор пойдет серьезный. Чутье меня никогда не обманывало. Айви наступила на снежный бугорок, чуть не упала, а потом процедила, досадно хмыкнув: — Так вот, Кристобаль велел не светиться и испарился с концами. Теперь я думаю, как заплатить за семестр и чем набить животик. «Такова жизнь», — я хотел сказать это вслух, но так и не решился. Мы прошли еще полквартала, и Айви тихо, стыдясь, призналась: — И сейчас есть хочется. «Ничего, девочка. Вот разживусь деньгами, приглашу тебя в какой-нибудь дайнер. Закажем кофе, сливок побольше да пожирнее. И поедим. Обязательно поедим!» — думал я. Вспомнилось теткино наставление: «Голоден? Так ты сплюнь и погладь себе живот! Это значит ты наелся до отвала». Я повторил это слово в слово, а Айви лишь захихикала, плюнула в снег и погладила живот. — Ну а как иначе? Ведь я только что съела колбаску с горчицей! «Даже знакомую девушку не могу сводить на ужин!» — снедала мысль. А потом мы зачем-то свернули в переулок. Злосчастный, мать его, переулок! На углу — «Булочная Гарри», на витрине пончики, слойки, упитанные булочки в сиропе. — Может, заглянем? — спросила Айви, лишь сильнее вгоняя в краску. Я признался, что на мели, а мисс Чаттерлей подмигнула, подошла ближе и проворковала на ухо: — Ну а кто сказал, что нужно платить? Вот! Так все это и началось. Так я и пришел к нашему плану, нашим комичным, в общем-то, распрям. — Воображаемой кашей с колбаской я не наелась, — заявила Айви, уперев руки в боки. Я бы ни за что не согласился на все это, если бы и сам не хотел есть. Последнее, что я ел, — похлебка без мяса в середине прошлого дня. И потом, кому будет плохо от пропажи одной-единственной булки? Так я думал. План. Это тогда мы его придумали. Со стороны послушаешь — будто готовили ограбление века. Вой полицейской сирены снова разрезает спертый из-за дождя воздух. Где-то совсем далеко. Не опасно. Но поджилки трясутся. — Эй, Тедди! Ты там уснул, что ли? Лица на тебе нет! — возмущается Айви. — Все в порядке. Задумался просто… — Ой, да ну тебя, потом помечтаешь о вечном. Времени у нас все меньше! В полночь эти ребята, — указывает она на булочную, — закрываются. — Может, все-таки поступим честно? Может, просто попросим еды? — Бесполезно. Я пробовала. Иначе бы и не решилась воровать. Шоферская куртка промокла до нитки. Стряхиваю капли дождя и говорю: — Хорошо, повтори наш план. — Еще раз?! — Да, еще раз. Последний. И мисс Чаттерлей повторяет. Договорив, сцепляет пальцы в замок, явно волнуется, что я и теперь от нее не отстану. — Не забудь еще вот о чем: если что-то случится, я подам знак. Если крикну «беги!», то, значит, беги. — А ты? — Что бы со мной ни стряслось, все равно беги, поняла? Айви кивает. Колокольчик на дверях булочной пугает меня. Тяну за ручку, и его звон раздается уж слишком неожиданно. За кассой сидит, уткнувшись в комиксы, амбал под шесть футов ростом. В зубах дымится сигарета, козырек восьмиклинки прикрывает глаза. «Может, булку взять так? Этот соня ничего не заметит!» — Что надо? — вдруг оживляется амбал. Я теряюсь, но все-таки отвечаю: — Кофе. Я просто хотел выпить немного кофе. Вы ведь можете сделать? — Если у вас есть деньги, я к вашим услугам. Нет денег — проваливайте. Амбал встает с кресла, откладывает в сторону журнал. Я подхожу, и дым сигареты струится прямо в глаза. В спешке думаю, как продавца еще можно отвлечь, а потом чертов колокольчик звонит вновь. Стенки протеза неприятно трут щеку. Айви, чертовка! Зашла слишком рано. Слишком не вовремя. Дилетантка! — Эта леди с вами? — Нет, я ее не знаю. — Вы что-то хотели, мисс? — Послушайте, мистер, — хватаю продавца за руку, — мне бы кофе как можно скорее. Я спешу, понимаете? Он ошарашенно смотрит в ответ. Если увидит, как Айви кладет чертову булку в мешок… — Кофе-то будет, а что по оплате? Попрошаек я не жалую. Продавец смотрит мне за спину, кажется. Почти уверен, он наблюдает за Айви. Моя рука сама лезет в карман, вываливает всю несчастную мелочь. — Этого же хватит? Продавец потирает щеку, скрипит щетиной. Я аккуратно оборачиваюсь, замечаю, что Айви до сих пор разглядывает витрину. Вот же... пичужка! Как долго! Господи, почему же она так медлит? Чего выжидает? — Сэр, ваша маска… — говорит продавец, и меня прошибает ледяной пот, — вы ведь тоже были на фронте? Шрапнелью задело? Я толком не знаю, что ответить. Врать не могу. — Не совсем… — Вы убивали? — Не приходилось. — А жаль, — отрезав это, продавец отворачивается. Он разжигает примус, в турку засыпает бурый порошок из пакета, заливает водой и дальше бурчит под нос: — Я убивал, знаете… В Аргоннском лесу. Там, знаете, была высота, и пулеметы плевались огнем с утра до ночи. — Не слышал, сэр... Снова аккуратно поворачиваю голову. Есть! Взяла! Айви взяла чертову сдобу. Закрыла мешок и медленно двинулась к выходу. Так. Ну теперь все в порядке. Теперь уже ничего не страшно. — Для того, чтобы в меня прицелиться, германцам приходилось высовывать головы, и каждый раз, когда я видел голову — сразу же в нее палил. Теперь я так поступаю только с бродягами, желающими даром поживиться моей выпечкой. У меня дробовик под стойкой! Ха! Понимаете? — Нет, я вас совершенно не понимаю, простите. В горле першит. Я должен посочувствовать, должен понять глубину военной трагедии… Но на деле только до лихорадочной дрожи боюсь, что старый солдафон и впрямь выхватит дробовик. Собственное голодное брюхо урчит, будь оно неладно, и единственное, что могу добавить, это: — Вы ошибаетесь. Травму я получил не на войне. Это случилось по глупости. Продавец ставит стаканчик с кофе на стойку и смотрит… Серьезно? Собранно? Нет, пожалуй, все же разочарованно. — Ладно, по-моему, вы не самый гадкий босяк. Какие-то гроши еще при вас. Лицо вон не потеряли. Половину, точнее. Сделаю одолжение, — амбал-продавец загребает мою горстку центов. — Будет вам щедрая скидка. Я киваю, а голову так и разрывает мысль: «И зачем все-таки согласился на авантюру с Айви?» В руку ложится бумажный стаканчик, жжется, но это и к лучшему. Хотя бы согреет на улице. Я ухожу, и как-то само вырывается: — Простите меня еще раз. Снова выныриваю в полутемный переулок. Мимо ковыляет какой-то бродяга, двигаясь наугад сквозь дождь. Голова закутана мешком из дерюги. «Нам все-таки лучше живется, чем ему», — с этой мыслью делаю осторожный глоток кофе, и по телу растекается приятное тепло. Ненароком думаю, Айви просто удрала, но потом отчетливо слышу шуршание. Да! Чертовка прячется на крыльце, на ступеньках дома из красного кирпича. Я подхожу, и мы молча глазеем друг на друга. Керосиновый фонарь под козырьком мерцает, колышется на ветру. В глазах Айви досада. Я даже предполагаю, она раскаивается за воровство. — А ведь я могла бы взять и две… Нет, слушай! Целых три булочки. Тогда бы получилось угостить еще и Конни, мою соседку. На языке крутится: «Дальше будешь воровать?» Но я держу себя в руках, пытаюсь выдавить что-то совершенно необидное: — Может, работу подыщешь? — Работу? — Айви глядит на меня, как на последнего кретина. — Легко тебе говорить. Ты у нас механик. — Вообще-то нет… Уже нет. — А-а-а, — Айви качает головой. — Ну ладно, давай не о грустном тогда. Ты не стесняйся, садись ко мне. Поедим. Зря, что ли, старались? Опускаюсь на корточки, крепко сжимая стаканчик с кофе. — Ты ближе сядь, не стесняйся! — она игриво толкает меня. — Не буду я на твою честь покушаться. Просто так же будет теплее. Это дело такое… — Житейское. Мисс Чаттерлей снова шуршит мешком. Чувствую приторный, но желанный аромат. Она достает сдобу, с усилием разламывает пополам. Протягивает мне половинку и все щебечет о своем: — Вчера, кстати, был праздник. День моего рождения, представляешь? Конни выпросила яблочный уксус у соседей, а я раздобыла тесто. И вот вроде «пироги отчаяния» уже есть, а бутылки на праздничном столе нет. Стыдно даже. Куда только мы катимся? — Ну и сколько тебе стукнуло? — спрашиваю, но уже через доли секунды мысленно бью себя по лбу. «Никогда не спрашивай у леди ее возраст!», — так поучала тетка. — Девятнадцать так-то. — Надо же, повзрослела, а ничуть не изменилась. Я пытаюсь улыбнуться, пытаюсь как-то ободрить, но выходит паршиво. Взгляд у Айви непонимающий. Я чуть отодвигаю протез, осторожно делаю первый укус, долго жую кусочек своей половинки сдобы, а потом все-таки уточняю: — Я имел в виду, что ты — все та же бойкая оторва. — А вот ты изменился, Тедди, — слова Айви, как удар ножом по сердцу. — Ты был здоровяк. Похудел, что ли? Мне так и хочется тебя накормить. А знаешь, — добавляет она мечтательно, играя с локоном темных волос, — при должном усилии ты мог бы покорить любую девушку. Вот только если бы не… — Мой протез, да? — Не совсем, — хихикает Айви и, прожевывая кусок булочки, бубнит с набитым ртом: — Дорогой мой, просто будь попроще. Хотя бы иногда. И все. Ты сегодня так переживал, словно родишь. А оно того стоило? Делов-то было! «Сама-то как будто не нервничала?» – думаю я, а вслух произношу только: — Как ни крути, если бы нас повязали... — Ну выписали бы штраф. Ну извинились бы мы перед тем красавцем из магазина, — Айви проговаривает все это настолько беспечно, что аж скулы сводит, и только последнее, про чертовы булочки, опять цедит с огорчением: — А вот если бы я все-таки стащила больше? Две булочки… — Хватит и одной, — и тут я позволяю себе высказаться о наболевшем. Просто эмоции сбились, как огненный ком: — Я никогда не воровал. Я всегда работал. Я — хороший работник. Я всегда помогал моей тетке, если хочешь знать. Мисс Чаттерлей подозрительно хлопает ресницами и молчит. Я сосредотачиваюсь на каплях дождя, на том, как звонко они разбиваются о козырек над крыльцом. Зачем-то рассматриваю рекламу с билборда напротив. На нем изображены джентльмен и его леди, в руках сигареты. «Лаки Страйк: Мне нравится то же, что и тебе» — гласит слоган. Немного похоже на вырезку в моем альбоме с семьями. Снова гляжу на Айви, и теперь мне кажется, что в ее погрустневших глазах, как в зеркале, отражаются бурные, минувшие дни. В них джаз, в них вечеринки после полуночи. В них живописный рассвет и шампанское. В них учеба и подработки вечерами. В них... По правде сказать, тетка давно замечала, я тот еще выдумщик. — Ладно, пичужка, — стараюсь сказать мягко, добродушно, но голос предательски похрипывает, — проехали. Кофе хочешь? Айви коротко кивает, и я осторожно протягиваю горячий стаканчик. Она делает крохотный глоток, доедает свою половинку булочки. — Вкуф-фно! — мило лопочет она, так и не прожевав. Потом делает глоток поувереннее и говорит мечтательно: — Был бы тут Кристобаль — нам бы и не пришлось воровать. Он бы, наверное, позвал в какой-нибудь ресторан. Меня тянет на откровения. — Когда я познакомился с вами обоими в прошлом году, думал, вы бед не знаете. Только в солидных местах и едите. Мне казалось, у вас какая-то связь. Что-то вроде чувств, знаешь? В груди неприятно ноет. Вот уж не думал, что проговорю это вслух. Язык без костей! — Чувств? — на щеках Айви вырисовываются забавные ямочки. — Ну ты, конечно, и выдал, Лоуренс! Кристобаль кавалер завидный, но у меня просто нет шансов. — Это еще почему? — А ты бы закрутил роман с провинциалкой из Огайо? — смеется она. — Имея жену и маленьких Верецци! Чувствую какую-то совершенно неописуемую легкость. Как камень с души падает. — Думал, Крис — бабник, гангстер и невоспитанный тип. Макаронник, одним словом. — Судишь книгу по обложке? — Просто впечатления такие остались. Айви без спросу допивает весь кофе и усмехается краешком губ: — Ну, если не веришь мне, то можешь спросить его сам. — Где же я его найду теперь? Ты сама говорила, он исчез с концами. — А это уже, мой дорогой Теодор, секретик банды Верецци. Ты, конечно, мог бы немного подсобить… Я не понимаю, что Айви имеет в виду, доедаю свою половину булки и встаю на ноги. Думаю, как буду выбираться из малознакомого района в такую темень. Уже и трамваи не ездят. Айви идет следом, хватает меня за руку и плотно сжимает ладонь. Она строит глазки, ласково шепчет: — Как-нибудь научишь меня управлять машиной? — Машиной? Зачем тебе? Да и где ж ее взять? — У нас есть «Жестяная Лиззи». Забыл? Айви Чаттерлей и шоферское кресло… Звучит, в принципе, как плохая шутка. Тяжелый, неповоротливый руль, заедающие рычаги, педали, до которых с ее ростом еще попробуй дотянись. А впрочем… Обещание научить еще ни к чему меня не обязывает. И я обещаю уклончиво: — Ну, если когда-то опять поедем на дело, так уж и быть, покажу пару шоферских приемов. — Как здорово! Лицо Айви так и светится от восторга. Хочется видеть ее такой, но при совсем других обстоятельствах. Словно на дворе ласковое лето. Словно мы гуляем по набережной Мичигана, болтаем, смеемся и покупаем хот-доги. Едим от пуза и веселимся в парке аттракционов. Возвращаясь с небес на землю, я снова хочу спросить про нашего общего знакомого — Криса, но мисс Чаттерлей меня опережает, заговорщически подмигивает: — Кристобаль часто бывает в «Траттории Пепе». Это в Маленькой Италии на Тейлор-стрит. — Гнусный райончик. — Ты имеешь все шансы попытать счастье. Подыщут тебе там работенку, будешь сидеть за рулем «Жестяной Лиззи» и дымить сигареткой. Здорово же. Попытать счастье? Как же! Уж скорее прийти на поклон к мелкому гангстеру, у которого китча и пафоса больше, чем хлама в чулане моей тетки. Но ведь такова жизнь, верно? По крайней мере, если работа и правда отыщется — можно будет наведаться в «Булочную Гарри» и вернуть деньги с процентами. Смыть клеймо вора. Звучит обнадеживающе. Я точно знаю, что еще много-много раз обдумаю все это, но пока… Пока у меня есть только этот вечер. Есть мисс Чаттерлей рядом. — Если хочешь — могу проводить, пичужка. — Конечно. Я с радостью, мистер Лоуренс, — и тут эта взбалмошная мисс Чаттерлей хватает меня под руку. Мы с ней снова шагаем по Норт-Элстон-Авеню. Мне кажется, снова в никуда. Дождь перестал. В мюзик-холле через дорогу гремят барабаны, распевается ворчливый саксофон. Гул проносящихся то там, то тут автомашин мешает общаться с Айви. Я гляжу на нее и шепчу в сердцах: погоди еще… Погоди, Чаттерлей! Будут у нас и встречи, и еда, и деньги, наконец. Мы пошлем эту Депрессию к черту на рога.