11. Когда жизнь преподносит лимоны. Ноябрь 1931 года.

«Когда жизнь преподносит лимоны, сделай лимонад» — популярный в англоязычной среде афоризм, означающий, что трудности — это не конец, а вызов, и этот опыт нужно использовать, чтобы открыть новые возможности.

Морось прибивает листья к ветровому стеклу. В небе ни просвета. «Резвая Лиззи» тарахтит на подъемах, выплевывая сизый дым. Хорошей ли идеей было снова сажать Айви за руль? Пожалуй, не очень. Эта поездка — чистое безумие, выпрошенное пичужкой на эмоциях. Если бы только тетка не пыталась использовать ее учебники в качестве растопки… Город позади. Клочья тумана переползают через колею, поглощая остовы почерневших кленов. Дорога петляет, и каждый раз, когда переднее колесо нащупывает край осыпи, у меня выступает пот на затылке. — Айви, ты слишком ускорилась, — говорю, стараясь не глядеть на спидометр. — Распутица не прощает суеты, а ты водишь по-дилетантски. — Знаю, Тедди. Хватит ворчать! — Возвращайся на первую передачу! Айви не возвращается. Пальцы вцепились в обод. Ледяной воздух забивается в зашпаклеванные отверстия от пуль, под тонюсенькое пальто, но она только упрямо поджимает губы. «Все не так плохо» — стараюсь думать я. Этот урок — просто небольшая отдушина. Благодаря ей Айви еще немного потерпит причуды моей старухи. А потом я наконец что-нибудь придумаю. Поразительно, но еще вчера казалось, все налаживается… Мы слонялись по набережной Мичигана, точно так же, как летом. Берег опустел: никаких толп купальщиков, криков торгашей и детского визга. Только я, Айви, серое зеркало воды и шум прибоя. Мы просто были возлюбленными, для которых мир перестал быть враждебным. Помню, как из-за облаков, в выцветшей синеве неба появился цеппелин. Я назвал его дорогущей стальной сигарой, а Айви — красивой вольной птицей. Он улетал куда-то на восток, быть может, в шумный и веселый Берлин. — Хотела бы я оказаться там, наверху, — отчего-то грустно обронила моя пичужка. — Ты бы полетел со мной? — Хотел бы, милая, — помню, ответил, приглаживая ее растрепанные волосы. — Но кто тогда присмотрит за тетушкой? Айви склонила голову и уставилась вдаль, туда, где цеппелин уже превращался в крошечную точку. В тот миг она уже была не со мной… Напарница выжимает сцепление, рычаг со скрежетом меняет позицию. Аккуратно кладу ладонь поверх ее пальцев на руле. Кожа ледяная. Айви почему-то скидывает мою руку и сверлит вопросительным взглядом. — Слушай, а ведь в гараже не оказалось никаких крыс… — выдает она сквозь нарастающее тарахтение мотора. — Ну да, — удивительно легко признаю старую ложь. — Просто я хотел, чтобы ты ночевала в мягкой постели, а не на масляных тряпках. — Лучше бы на них. Не пришлось бы учиться складывать салфетки и не сопеть во сне… В памяти всплывает всякое. Как тетка нарочно пересаливала еду моей возлюбленной. Как выносила мусор и вместе с ним якобы нечаянно выставляла саквояж мисс Чаттерлей за дверь. Сколько бы я ни возмущался — толку ноль. Иронично и горько: с одной стороны, женщина, которая приняла меня изувеченным после гонки и вернула к жизни, с другой — та, ради которой я готов эту жизнь отдать. Дорога под колесами превращается в зыбкое месиво из грязи и прелой хвои. Справа — отвесная стена сосен, слева — пустота. Там, внизу, под обрывом шумит Мичиган. Кромки воды не видно. Один туман. Как же все-таки высоко мы забрались! — Сбавь ход. Колеса скользят. Ты совсем не чувствуешь сцепления, милая. — Зато я чувствую другое, Тедди! — вдруг огрызается Айви. — Ты без конца недоговариваешь и что-то от меня скрываешь. Не так ли? Она вращает руль, объезжая поваленную ветку. Катафалк заносит, заднюю ось ведет к краю, но Айви выравнивает ее с отчаянным упорством. — О чем ты? — О том вечере, пару недель назад. Ты так и не признался, что это было. Пришел в ночи, весь грязный и бледный. Ты словно убил человека. — Я же уже отвечал! Подрабатывал на стройке. Деньги же я принес, верно? — Ну и где, уж разреши узнать, та стройка, на которой дают сто долларов за смену? В желудке разливается холод. Смотрю в зеркало заднего вида и представляю, как в тумане мерцают огни «Флегетона». Как наяву слышу звон разбивающегося стекла и тот страшный, грузный звук, с которым люстра раздавила Дионисия. Ну да, я прикончил его и сделаю подобное снова, если от этого будет зависеть наша с Айви жизнь. — Зачем ты считаешь мои деньги? — говорю с раздражением. Растерянность мешает придумать что-то более остроумное. — За тем же, зачем твоя тетка мерит длину моих платьев! — Она старая. Она так печется о тебе. — Разуй глаза! Она меня ненавидит! Колись, — Айви сводит брови, давя на рычаг опережения зажигания, — Крис снова позвал возить джин? Меня ты решил не брать на дело? Решил воспитать домработницу?! — Ты все не так понимаешь… — Ложь! Мы несемся по краю. Я спорю, пытаюсь объяснить ей про уважение, про залог, который тетка внесла за меня… Но для Айви это назойливый шум. Влетаем в крутой поворот, где дорога сужается до единственной колеи над самым обрывом. Двигатель ревет, «Резвая Лиззи» стремительно дергается. Шины попадают на участок размытой глины. — Тормози! — рявкаю, хватаясь за дверцу. Катафалк несет боком, прямиком в серую бездну. Руль перестает слушаться. Айви вскрикивает, давит на тормоз и нас швыряет вперед. Мир замирает. Скрежет металла о камни и визг резины почти оглушают. Стоим. Хвала небесам, никуда не катимся. Передние колеса замерли в футе от пропасти. Там, за зазубренным краем обрыва, клубится дымка, скрывающая ледяную воду. Слышу собственное дыхание и как капает масло с радиатора. Айви застыла, прижавшись лбом к рулю. Плечи мелко дрожат. У меня самого руки ходуном ходят, а в горле горький ком. Смерть была так близко, что я почти ощутил ее гнилостное дыхание. — Мы… целы, — щебечет Айви, не поднимая головы. По спине бегут мурашки. — Еще бы дюйм, пичужка… и мы бы передали привет рыбкам. Двигайся на место пассажира. Слышишь? Она неохотно поднимает глаза, и я вижу, как гнев сменяется полным опустошением. Выхожу из машины, закуриваю. Ветер швыряет пригоршню ледяных капель в лицо, заставляя поправить протез. Ботинки моментально тяжелеют от налипшей грязи. Капот «Резвой Лиззи» еще мелко вибрирует, испуская струйки пара. Открываю дверцу со стороны шофера. Айви так и не хочет пересаживаться. — Тедди, я просто… пыталась доказать, что уже умею делать сложные маневры, — голос ломается, но она все равно вскидывает подбородок. — Если бы я проехала поворот идеально, ты бы перестал считать меня балластом. Я же права? Сигарета дотлевает до середины и выскальзывает у меня из пальцев. Не дождавшись ответа, Айви все же неохотно уступает руль. — Слушай, — она пытается улыбнутся, и эта улыбка кажется болезненной. — Раз мы сегодня все-таки сбежали от тиранши, может, развеемся? Как насчет пропустить по стаканчику? После такой встряски нам обоим не помешает. Я только молча сажусь на шоферское место. Завожу мотор. «Резвая Лиззи» вновь отзывается ленивым ворчанием. — Рванем в «Флегетон», а? — Айви неловко пытается меня приобнять. — Помнишь, какие там веселые вечеринки? Помнишь, как мы ели шкварки? Я бы сейчас от таких не отказалась. Тебе какие больше нравятся: с чесноком или с горчицей? Сжимаю рычаг переключения передач так сильно, что сводит пальцы. Перед глазами опять призраки прошлого. — А помнишь, Дионисий как-то подал бурбон в винных бокалах? Забавно было. Помнишь, как он шутил про общества трезвости? Артист! Небось скучает без нас. Ну чего молчишь? Поедем или нет? — Нет. Дионисия больше нет, — слова вылетают сухими щепками. В машине мгновенно становится тихо. Только листья продолжают липнуть к стеклам. Айви замирает, приоткрыв рот, и в ее глазах отражается непонимание, смешанное с испугом. — То есть как это нет? — Он мертв. — Мертв?.. Когда?! — Пару недель назад. — То есть в тот день ты… — Формально это сделал Крис. — Почему, черт возьми, я узнаю об этом только сейчас?! — Тебе без того хватает хлопот, — говорю в полголоса. — Крис сказал, все меняется. Гангстеры переделывают территорию. Дионисий заигрался и сошел с дистанции. Я почему-то остался в живых в тот вечер. Это все, что надо знать. — Почему не позвал меня? Я бы помогла! — Айви всплескивает руками, и рукав ее пальто задевает панель. — Ты решаешь за нас двоих. Ты запер меня со своей теткой, заставил мыть посуду и чистить толчок, пока кругом творится… такое! Оказывается, заведения, где мы были счастливы, больше нет, и это… — Мы не были там счастливы. Мы там просто работали. Она отворачивается, и в отражении стекла я замечаю ее подрагивающие губы. — Погода портится, — бросаю, выжимая сцепление, меняя передачу. — Лучше вернемся домой. Катафалк тяжело переваливается через ухабы, возвращаясь на колею. Теперь мы едем в абсолютной тишине, нарушаемой всхлипами мотора и тяжелым дыханием Айви. Когда лес редеет, впереди проступают очертания небоскребов и фабрик. Туман смешивается с угольным дымом, превращая осенние сумерки в мутную взвесь. Ползем мимо облезлых фасадов, мимо закрытых лавок и людей, ныряющих в подворотни. Каждая следующая миля — шаг назад, в тесноту, в четыре стены и нравоучения тетки. Оставляем «Резвую Лиззи» в гараже. Звук закрывающихся ворот напоминает лязг тюремной решетки. Молчание все сильнее нервирует. Я иду на полшага позади, придерживая Айви за локоть, чтобы она не поскользнулась. Отчего-то чувствую себя ее конвоиром в этот момент. Трамвай подкатывает, опережая расписание. Внутри только и говорят, что об очередном росте безработицы. Вагон трясет, и каждый раз, когда наши с Айви плечи соприкасаются, я будто чувствую удар током. Она смотрит на проплывающие мимо витрины с украшениями, я же пытаюсь рассмотреть лицо, понять, что у нее теперь на душе. «Я бы помогла» — слова не выходят из головы. Пичужка по-прежнему думает, что наша жизнь — приключение. Игра, в которой сложно умереть. О-о, если бы только она видела гибель великого и ужасного Дионисия! Если бы могла осознать, насколько нелепо и просто можно расстаться с жизнью в Чикаго! Снова пытаюсь накрыть ее ладонь своей. Раньше она мило хихикала в такие моменты. Теперь скулы и пальцы абсолютно неподвижны. Айви просто не замечает меня, тонет в своих мыслях. — Крис снова пропал и вряд ли теперь появится, — пытаюсь завести хоть какой-то разговор, голос звучит глухо в грохоте вагона. — Сто долларов — наши последние деньги. Я думаю, может, снова на марафон какой сходить? Получше подготовиться, перетанцевать там всех… — Марафон? Тебе не хватило прошлого нагоняя от тиранши? — Айви наконец поворачивается, смотрит на меня с ледяным блеском в глазах. — Мы ей не скажем. — Ты все равно проболтаешься. Ее неодобрения ты боишься больше, чем пуль. Мне нечего ответить. Дожидаюсь нашей остановки, снова иду чуть позади Айви, обходя лужи. На крыльце родного дома никого, хотя обычно в это время тетка моет полы. Достаю ключи, ощущая привычное нежелание переступать порог. Стоит засову щелкнуть, как из гостиной доносится надрывный, сухой кашель. Он звучит так громко и неожиданно, что я невольно вздрагиваю. — Тетушка? — зову, проходя в прихожую. Кашель усиливается, переходя в какой-то захлебывающийся свист. Айви на это лишь фыркает, вешая шляпку. — Тедди, милый… это ты? — ослабший голос, как шелест сухой листвы. — Худо мне… Весь день на ногах, все ждала вас, а как прилегла — так и легкие огнем занялись. Тетка лежит на софе, обложившись грелками, хотя в комнате без того натоплено до предела. Глаза слезятся. Она смотрит на меня жалостливо, с просьбой о помощи, которую стесняется высказать вслух… Но на Айви бросает лишь быстрый, колючий взгляд. Кидаюсь к моей старухе, едва успев скинуть куртку на колченогий стул. Удары собственного сердца кажутся сухими и ломкими. — Тетушка, успокойся, я рядом, — опускаюсь на колени рядом с софой, пытаюсь перехватить ее костлявую, горячечную руку. — Может, принести воды? Или лекарства? Она еле заметно качает головой, и этот жест кажется полным смиренного страдания. Она иссохла за эти месяцы… С тех пор, как Крис перестал давать работу, есть приходилось реже. — Не стоит, мой несмышленыш, — за этими словами раздается прерывистый вздох. — Старое сердце не обманешь микстурами. Я так нервничала, пока тебя не было. Часы бьют, а в доме ни души. Тишина кругом такая… предсмертная. Слышу за спиной резкий, нарочито громкий звук — это Айви кидает свои перчатки на комод. Я оборачиваюсь, неосознанно прижимая палец к губам. — Пичужка, помоги мне, — прошу негромко. — Принеси сироп с кухни. — О, конечно, Тедди, — в голосе сочится яд, я списываю это на тревогу после поездки. — Принесу. И сироп, и микстуру, и, может быть, сразу венок? — Не говори так! — шиплю, и в этот же момент тетка опять кашляет. Она не смотрит на мою возлюбленную. Она глядит куда-то в потолок, в ее затуманенных глазах читается огромнаю скорбь. Когда Айви хочет подойти ближе, тетка вцепляется в рукав моей сорочки. Хватка у нее на удивление цепкая для умирающей. — Тедди, мой мальчик. Скоро ночь. Мне так страшно оставаться одной. Вдруг приступ? Вдруг я позову, а никто не услышит за закрытыми дверями? Оставьте сегодня двери открытыми. Настежь. Чтобы каждый вздох мог дойти до тебя. Айви не доходит до софы пару шагов. Глаза округляются, а пальцы сцепляются в замке. — Открытыми? — переспрашивает она. — Миссис Грин, в доме сквозняки. Ноябрь на дворе. Вы же первая и замерзните. — Ох, детка, — губы тетки растягиваются, но это подобие улыбки тут же скрывается за болезненной гримасой. — Обо мне не переживай. Главное, чтобы я знала: племянник рядом. Что он в своей постели… один… и всегда готов прийти на помощь. Что не блуждает по дому, путая кровать с чужим диваном в поисках… утешения. И что ты, деточка, не навещаешь его, мешая спать. Айви делает глубокий вдох. Я вижу, как она закипает, как грудь быстро вздымается. Она хочет что-то возразить, но тетка снова стонет и закрывает глаза, роняя голову на подушку. — Тедди… двери… пожалуйста… — Ладно, тетушка, допустим, — глажу ее по руке, бросая на Айви умоляющий взгляд. — Мы все откроем. Только дыши глубже, не нервничай. Айви резко разворачивается и уходит. Я же остаюсь в удушливой жаре гостиной, сжимая руку моей старухи, ощущая себя абсолютно потерянным. Мне страшно за тетку, но в то же время чутье коварно шепчет: она нас всех переживет! Обхожу дом, исполняя дурацкую прихоть. Каждое движение кажется предательским. Я распахиваю дверь своей спальни, затем дверь гостиной, где на диване, свернувшись калачиком под пледом, замерла Айви. Она больше не хочет смотреть на меня. Засов входной двери я оставляю нетронутым, но межкомнатное пространство теперь простреливается насквозь каждым звуком. Луна вальяжно выкатывается в провал окна. Время сочится по капле. Тетка добилась своего: между мной и Айви теперь не просто стена, а невидимый барьер из надуманных приличий. Боже… А ведь пичужка правда всего в паре футов. Я закрываю глаза, представляю, как она скулит от бессилия. Ей тоже нужна помощь. Ей не хватает тепла, простых объятий, того волшебного чувства покоя, какое бывает, когда мы рядом. Одни. В пучинах воображения я притягиваю ее к себе, шепчу на ухо, что все скоро наладится… В эту ложь я уже и сам не верю. — О-о-ох… — доносится из гостиной. Тетка… Мои фантазии рассыпаются в прах. Этот звук, полуплач-полустон, вскоре повторяется еще раз, но громче. Стоит мне только погрузиться в дрему, как старуха начинает напоминать о своем присутствии. Она будто специально выбирает такие моменты. К полуночи я внезапно грежу о свадьбе. Если бы мы с мисс Чаттерлей обвенчались, если бы на пальце блестело кольцо, изменилась бы тетка? Брак мог бы избавить нас с Айви от всех этих дурацких ритуалов. Самое обидное, мысли о торжестве тут же упираются в полупустой кошелек. На платье, на священника, на приличное застолье понадобятся деньги, а у нас за душой лишь остатки кровавой подачки Криса. По ногам бежит холод. Это сквозняк, о котором предупреждала Айви. Он колышет занавески, заставляет половицы скрипеть под невидимыми шагами. Я раздраженно подтягиваю одеяло, но ледяной воздух все равно находит лазейку. Этот ветер кажется шепотом старого дома, который не хочет видеть нас вместе с возлюбленной. Вот так и проходит мерзкая ночь. Когда рассвет начинает заливать комнату, я, измученный и не сомкнувший глаз, наконец решаюсь подняться. Тело ломит, в голове гудит. Выхожу в гостиную и замираю. Тетка сидит в кресле у радиоприемника, бодрая, совсем не похожая на больную. На коленях — спицы, а в руках — начатый шарф. — Ой, Тедди, несмышленыш, проснулся! — в голосе ни следа былой хрипоты. — Ты не поверишь, какая нашлась прекрасная микстура, под утро мне так полегчало! Просто чудо какое-то! Внутри закипает глухой, бессильный гнев. Замечаю Айви, стоящую в дверях в розовом платье. У нее под глазами темные круги, вид помятый и злой. Мы коротко переглядываемся. Тетка нас попросту дурачила. — Это переходит все границы! — не выдерживаю я. Моя старуха вальяжно откладывает пряжу, крутит ручку настройки радио, и из динамика доносится голос диктора: “ …только дисциплина и смирение спасут нацию от разложения! Депрессия — это кара за распущенность и вольнодумство!» — Слышали? — тетка поворачивается к нам. — Умные люди говорят. Если бы вы, молодежь, вели себя правильно, не было бы в стране таких бед. — А вы слышали анекдот, миссис Грин? — с усмешкой передразнивает Айви. — Прихожанин приволок приемник на исповедь и расплакался: «Святой отец, он должен покаяться, он слишком много врал!» — Дерзите, деточка. Меня обдает жаром. Чувствую на себе взгляд Айви — она ждет, что я снова проглочу все это, снова прикроюсь уважением к старшим… Как бы не так. — Нет, это ты дерзишь, тетушка. Просто признай это. Не мы, а ты ведешь себя неприлично. Тетка хочет закатить привычную тираду о неблагодарности, но я не даю ей вставить ни слова. — Больше мы в твой театр играть не будем! Кажется, Айви впервые за столько дней снова смотрит на меня без осуждения. Лишь ради этого стоит давать отпор. Лишь в такие моменты ощущаю себя… мужчиной. Тетка демонстративно отворачивается к радио, делая вид, что я для нее больше не существую, спицы в руках так и ходят ходуном. — Милая, — говорю, увлекая возлюбленную в сторону прихожей, — ты была права. Нам нужно хоть иногда выбираться. Она смотрит с недоумением: — Куда, Тедди? — Плевать. Да хоть на пляж провожать цеппелины. — Снова? — Угу, — находу накидываю куртку, — полюбуемся Мичиганом. Если продует — будет повод попричитать и попросить оставить нас в покое. — Никуда вы не пойдете! — кричит тетка вслед. — Тедди, ты же не бросишь меня сейчас? В груди еще колет… Оборачиваюсь, крепко сжимая дверную ручку. Моя старуха картинно прижимает сухую ладонь к переднику, закатывает глаза. На губах снова эта фальшивая бледность. — Волшебная микстура на столе, — роняю, уже не глядя в ее сторону. — Выпей ложечку — и все как рукой снимет. — Как ты можешь так говорить, мой несмыш… Я не дослушиваю. Пропускаю Айви вперед, выхожу на улицу и закрываю дверь, отсекая поток нытья. Утро пахнет холодной влажной копотью. Айви ежится, утыкаясь носом в рукав моей куртки. И правда, какая тут набережная? Мы же там околеем… — Тедди, — в ее взгляде какая-то непонятная решимость, — может лучше двинем в гараж? — Опять хочешь устроить аварию? Айви нервничает, теребя пуговицу на пальтишке. — Ну… можно и просто покопаться в моторе. Вчера мне показалось, он как-то странно кашляет. Мы ели доползли! А вдруг что случится? Вдруг срочно понадобится машина? Ума не приложу, зачем теперь нам может понадобится эта груда железа. Если только Крис не объявится с новым работодателем… Но это исключено. Знаю на все сто и даже двести процентов. Охотнее поверю, что Кальвино посадил его на цепь или что похуже… — Так мы идем? — одергивает меня Айви. — Ладно. Твоя взяла. Трамвай придет где-то к… — Пешком. — Зачем пешком? Нам шесть кварталов топать по жиже. — Просто подышать. И тут я смекаю. Айви хочет отсрочить возвращение домой. Каждый шаг — лишняя минута свободы. — Ладно. Пешком так пешком. Идем по тротуарам Саут-Сайда. Город, застывший в коме, навивает мучительную тоску. Минуем закрытые лавки, вечные очереди за похлебкой, пробуем заговорить, и каждый раз обрываем беседы на полуслове. То лихая автомашина чуть не окатит грязной водой, то отвлечет безумец с агитацией. Айви упорно замедляет шаг, останавливаясь и рассматривая афиши с киноактерами, прилавки с хот-догами или даже трещины на старых домах. Она хочет запомнить каждую мелочь, лишь бы не думать о том, что вечером придется возвращаться. В гараже мы оказываемся только к обеду. «Резвая Лиззи» спит в полумраке, измученная и угрюмая. Провожу ладонью по кузову, и под пальцами ощущаю засохшую грязь, щупаю каждую шероховатость и каждый шрам. Когда-то наша старушка выглядела лучше… Когда-то Крис обещал золотые горы, а Дионисий стабильность. Теперь это — пыльное эхо, обрывки фраз в голове. — Ну что, «Лиззи», подлатаем тебя немножечко? Айви, милая, не стой столбом. Мне нужны ключ и масленка. Глянь в ящиках в левом углу. Моя пичужка, все еще нервная после вчерашнего, бредет к заваленным хламом стеллажам. Я зарываюсь под капот, вглядываясь в хитросплетения трубок. Точно назойливая муха, бьется мысль: и все же зря я на тетку повысил голос. Она после такого может днями со мной не разговаривать. Думай потом, какие извинения спасут ситуацию. Надо было как-то помягче… — Эй, Тедди! — голос Айви звучит непривычно весело. — Глянь-ка, что нашла! Поднимаю голову, вытирая запачкавшиеся руки о ветошь. Айви опирается о перекошенный шкаф, гордо прижимая пузатую бутылку. В пробивающимся сквозь грязное окошко свете, жидкость внутри отливает токсичным блеском. Джин для ванн. Дешевое и непойми как сделанное пойло. С какой поездки оно тут валяется? Судя по пятнам на бутылке — с самой первой… — Лучше вылей это. — Вылить?! — Айви прижимает бутыль еще крепче. — Я думала мы пропустим по одной, поговорим о всяком важном, наболевшем. — Не о чем сейчас говорить. Это наверняка та еще отрава. Почему-то эти слова ее задевают. Айви резко меняется в лице, в голосе, в движениях. Расстраивается. — Тедди, раньше ты не гнушался торговать джином со мной… И пить за компанию тоже. И говорить, а не утаивать… — Просто вылей это дерьмо. И тут она выдает совершенно нелепый жест: прикладывает ладонь к козырьку воображаемой фуражки, лихо щелкает каблуками и, состроив серьезную мину, выпячивает нижнюю губу. — Есть, сэр теткин трезвенник! Будет исполнено! Но, может, глоточек-то сделаем? — Если хочешь — делай, я не буду. Айви лукаво щурится. Я вздыхаю и возвращаюсь к двигателю «Резвой Лиззи». Ладно, черт с ней с бутылкой, пусть дальше мозолит глаза. Беру ключ. Снова погружаюсь в ремонт, воюя с закисшей гайкой. Мысли предательски шепчут: а вдруг у тетки правда болит сердце? Вдруг ей на самом деле полегчало от микстуры? Вдруг утром было не шапито… И зачем же я опять оставил ее на целый день одну? Боковым зрением замечаю, как Айви примостилась на табурете за задними дверцами катафалка. Она думает, я ничего не вижу за капотом… Вижу, милая, все я вижу. Пробка издает негромкий «чпок». Горе-напарница делает небольшой глоток, ловя воздух ртом. Потом еще парочку, поувереннее. — Прекрати это, пичужка. Она не прекращает. Проходит полчаса, и движения Айви становятся немного вялыми. Она пытается изображать бурную деятельность, перекладывая болты с места на место, но пальцы не слушаются. Она мурлычет под нос что-то, блаженно улыбается и снова тянется к бутыли, делая это с таким видом, будто крадется мимо дремлющего хищника. Меня начинает потряхивать. Я тут гну спину, по ее же просьбе пытаюсь привести машину в чувство, мучаюсь совестью, а она… просто накачивается джином! — Инструменты-то сможешь подать? — бросаю, намеренно громко звякнув ключом о блок цилиндров. Айви охает, едва не выронив бутыль, и тут же напускает предельно серьезный, почти философский вид. — С-смогу… Постараюсь… Ты когда-нибудь думал, какая жизнь наша… сложная? Стискиваю зубы так, что сводит челюсть. Еще чуть-чуть — сам начну пить эту дрянь, просто чтобы не видеть ее пьяной, дурашливой физиономии. — Отдай бутылку. — Ты такой колю-ючий, Тедди, — тянет она, покачиваясь на табурете. — Глотни лучше для смелости и для… любви. — Если тетка учует запах, когда мы вернемся, то обоих на порог не пустит. Предложишь заночевать здесь, вместе с «Лиззи»? — А почему бы и нет? Дава-ай! Зато никто не будет стеречь нас… Сможем, х-хих, понежиться! Не могу скрыть брезгливости. А еще мне страшно. Страшно, что все это станет последней каплей в нашем хрупком домашнем перемирии. Айви вновь прижимается губами к горлышку и делает длинный, жадный глоток. Я слышу, как жидкость булькает у нее в горле. — За Дионисия! — восклицает она, вскакивая с табурета. — Пусть в раю ему выпишут ш-шикарный бар! Горе-напарница начинает кружиться в затхлом полумраке гаража, косые тени мечутся по стенам. Она насвистывает какой-то мотивчик из репертуара джаз-бэнда «Флегетона», притопывает по бетонному полу, поднимая серую удушливую пыль. Я безуспешно пытаюсь сосредоточиться на карбюраторе, но перед глазами все плывет. Гаечный ключ, скользкий от пота и масла, вырывается из пальцев, и с грохотом падает в поддон. Внутри меня что-то обрывается. Резко закрываю капот, подхожу к Айви и вырываю спиртное из ослабевших рук. — Довольно! Переворачиваю бутылку, и прозрачная, разящая спиртом с можжевельником жидкость льется под колеса. Джин мешается с отработанным маслом и грязью. — Что ты наделал? — еле щебечет Айви. — Всего-то спас тебя от отравления. Она не понимает этого… Смотрит на меня, будто я лишил ее чего-то действительно важного. Мне кажется, ссоры не избежать. И пусть! Да только моя пичужка… Пошатывается, едва не падая на коленки. Ловлю ее. Осторожно кладу на сидение катафалка. Айви через минуту засыпает, как убитая. Смотрю на это и не испытываю ничего, кроме жалости. Оставил бы здесь ночевать, да только… К сумеркам в гараже такой холод, что не спасает ни куртка, ни теплые рабочие перчатки. Понимаю: надо как-то ковылять домой. Главное, не попасться тетке на глаза. Тогда все будет нормально. Каким чудом удается разбудить Айви — одному дьяволу известно. Ковыляем домой. Промозглый ветер бьет в лицо, но мне жарко от стыда и напряжения. Я практически тащу пьянчужку на себе, перекинув ее руку через свое плечо. Она неуклюжая, обмякшая, и от нее все еще разит за милю. Вместо того чтобы притихнуть, Айви будто специально старается привлечь внимание. — «Киска у милой — тайный завет! Манит, чарует уж много лет! — она завывает куплеты, которые обожала всякая солдатня в «Флегетоне». — Киска не хочет покоя и сна! Душа моя с нею вечно пьяна!» Прохожий в котелке оборачивается, и ни то с осуждением, ни то с сочувствием качает головой. Я втягиваю голову в плечи, мечтая провалиться сквозь землю. Каждый следующий шаг до нашего дома превращается в изощренную пытку, в остановку у каждого куста, в короткие бессмысленные реплики и попытки заново научиться прямо ходить. — Эй, Тедди, а хочешь еще песенку? –мямлит Айви, когда мы наконец добираемся до дома. — Помолчи, ради всего святого, — говорю, затаскивая ее на крыльцо. — Не-ет! — театрально противится она, задевая бедром перила. — Давай еще погуляем! Давай сходим в никилодеон! Кое-как впихиваю ее в прихожую и прикрываю дверь. В доме подозрительно тихо. Слишком тихо. Свет в гостиной не горит, лишь из кухни падает тусклая желтая полоса. Я замираю, все еще поддерживая Айви за талию. Пытаюсь поймать ее взгляд, но зрачки плавают, не желая фокусироваться на мне. — Тетка вроде дремлет, — шепчу, осторожно снимая пальто с возлюбленной. — Давай-ка отведу тебя в мою комнату и уложу… — Да не хочу я спать! Я уже выспалась, черт возьми! — И снова проснулась пьяной. У тебя талант, милая. — Пойдем! Я пытаюсь увести эту ходячую катастрофу за собой, но она отталкивает меня с неожиданной силой и вваливается в гостиную, спотыкаясь о край ковра. — Ты стал таким нудным, Тедди! Весь в старуху! Давай заведем музыку-у! Айви зажигает торшер, и я чуть не вздрагиваю от резкого щелчка. Щеки горят. Пытаюсь подойти, обнять за плечи, увести, но она изворачивается. — Тебе всегда нравился риск! Потому же нравилась я! Нравилось мое золотое платье! Ох, п-помню оно еще как-то нравилось одному итальянцу. Такому галантному, обходительному. Да-авно это было. Я напела ему, чем занимаюсь, что мой босс — сам Верецци! Что джина у него — хоть реки лей. Дурочкой была… — Пичужка, ты бредешь, — я нервно оглядываюсь на дверь кухни. — Плевать уже на Криса и всяких итальянцев. Прошлое в прошлом. — Идем в кровать. Ну же. — Ни-за-что! Айви плетется к главному сокровищу этого дома — радиоприемнику в тяжелом ореховом корпусе. Она тянет пальцы к переключателю. Пытаюсь перехватить ладонь, но та уже во всю крутит ручку настройки. По комнате разносится сухой треск статики, а затем врывается на полной громкости джазовая свистопляска. — Вот! — заявляет Айви, пытаясь поймать ритм, нелепо щелкая пальцами. — Вот это жизнь! И в тот же момент, из кухонного полумрака, как паучиха в ночной сорочке, возникает тетка. Не кричит, не возмущается, просто смотрит, готовая схватиться за сердце. У меня холодеет в животе. Если сейчас заговорю — язык начнет заплетаться еще сильнее, чем у пьяненькой возлюбленной. Увидев старуху, Айви резко, с перепугу, дергает за ручку настройки. Раздается хруст. Музыка вмиг обрывается, захлебнувшись коротким писком. Переключатель остается в пальцах у Айви, теперь безжизненный и бесполезный. Все звуки смолкают. Только и слышно, как тикают часы в коридоре. — Сломала… — голос тетки дрожит, впервые слышу в нем такую отчаянную слабость. — Тетушка, это случайно вышло, мы все починим! — я заслоняю собой Айви. — Она просто не рассчитала силу… Пичужка, милая, извинись. Но Айви, подстегнутая алкоголем и страхом, только выше задирает нос. — И-извиниться? За этот кусок дуба? Да это радио застало отцов-основателей! Да я могу купить новое! — Ничего ты не можешь, глупая деточка, — голос тетки звучит пугающе мягко, почти с сочувствием. Она даже не сморит на обломок в руках Айви. — У тебя нет ни цента, который бы не принадлежал моему племяннику. Ты пользуешься нашим гостеприимством, ешь наш хлеб, а в благодарность ломаешь единственную вещь, которая спасала меня… от этого города. — Я… я нечаянно, — Айви пробует придать заплетающемуся голосу твердости, но он лишь закономерно сбивается. — Вы сами меня изводите! Эти упреки, эти взгляды… Тетка осторожно забирает отломанную деталь из ее пальцев, разочарованно проговаривает: — Я верила, с нами ты станешь леди, а не… пьянчужкой. Посмотри на себя, ты же понимаешь, как теперь моему мальчику стыдно находиться рядом с тобой? Я молчу. Тетка бьет точно в цель, в самое больное, и я не могу найти в себе силы, чтобы перебить ее. Потому что… она почти права. Мне стыдно за весь этот вечер. В нос бьет застоявшийся запах перегара, и я невольно отстраняюсь на дюйм. Айви замечает это движение, лицо искажается, руки начинают мелко трястись. Тетка же продолжает добивать: — Лучше не ложиться на диван в таком виде, деточка. Раз уж решила вести себя, как собака, прыгая и ломая вещи… — старуха стремительно переводит взгляд на меня. — Теодор, радость моя, принеси старое покрывало. Постели на полу. — Ч-что? — первая слеза медленно катится по щеке Айви, размывая дешевую тушь. — Как животное? Тедди, скажи ей! — Я не стану этого делать, тетушка. — Ох, ох… Ну тогда я сама. Смотрю на засуетившуюся родственницу. В ее взгляде по-прежнему ледяное спокойствие. Понимаю: буду возмущаться — она укажет пичужке на дверь. На улице осень, влажные мостовые, бродяги и нищета. Единственный способ дать Айви прийти в себя — согласиться на унижение. Потом… Потом мы что-то придумаем. — Ты слишком перебрала, — выдавливаю, кладя руку на плечо возлюбленной. — Нужно поспать хоть так… Айви закрывает рот ладонью, заглушая рыдание и медленно опускаясь на пол, прямо подле сломанного приемника. Тетка возвращается с покрывалом и довольно кивает. Если бы только на этом все и закончилось. Если бы все можно было забыть, как страшный сон… Ночь кажется бесконечной. Лежу в своей комнате один, уставившись на люстру в цветочек. Дверь открыта — тетка настояла. Рука привычно тянется вправо, пытаясь нащупать гладкие черные волосы любимой, но натыкается на пустую простыню. Тоска сжимает сердце. Мне не хватает сопения Айви, ее привычки закидывать на меня ногу во сне. Но следом приходит навязчивый образ: она с бутылкой посреди улицы. Ее вульгарная песня. Глупое, расслабленное лицо. Она подвергла нас опасности, оскорбила родственницу, которая не дала мне наложить на себя руки после гонки… Конечно, тетка была несправедлива, строга. Но порядок — это ведь все, что у нас осталось в этом рушащемся мире. Может, Айви одумается? Может, все-таки извинится за свою спонтанную пьянку? А может… я и сам хорош? Засыпаю короткими, тревожными урывками, и каждый раз мне снятся наши дела, наши поездки и наши провалы. Утро встречает неярким светом и запашком цикория. Выхожу в гостиную, вновь ощущая себя разбитым. Айви сидит на диване вся бледная, под глазами залегли тени. Молча сажусь рядом, пока она нервно крутит пустую чашку. — Слушай, насчет вчерашнего, — Айви выдавливает короткий смешок. — Я немного увлеклась. Я так с начальной школы не надиралась, честное слово! Наверное, она ждет, что я посмеюсь, скажу, мол все в порядке. Но я так не могу. — Твое «увлечение» стоило нам остатков достоинства. — Достоинства? М-м, ясно… Хотел как лучше, а вышло, как всегда. Она могла бы просто извиниться, но выбирает другую тактику — немую, карикатурную покорность, от которой становится не по себе. Айви двигается по дому, как заводной механизм. В руках тряпка, которой она в десятый раз начинает протирать ножку одного и того же стула. Движения скованные, слабые от похмелья. Из-под нахмуренных бровей возлюбленная то и дело бросает на тетку колючие, полные затаенной обиды взгляды. Когда же наши глаза нечаянно встречаются, она отворачивается, я вижу, как насупливаются ее плечи. Она, черт возьми, помнит про коврик на полу… Тетка ходит туда-сюда, демонстративно поправляя прическу, строго выпрямляясь, раздавая ненужные советы по уборке. Ей хорошо… Она, наверное, горда собой. Она и меня выставила дураком. — Детка, на кухне тоже надо бы навести красоту… Айви переходит к плите, начиная начищать конфорки с таким остервенением, что металл жалобно скрежещет. — Видишь, мой несмышленыш, — непонятным жестом тетка чуть не сбивает с меня очки с протезом, — дисциплина идет на пользу даже самым строптивым. Я не выдерживаю. Второпях подхожу к Айви. — Пичужка, прекрати. Сядь, отдохни. Ты уже и так все вылизала. Я помогу тебе. Она морщится от моего прикосновения. Окидывает коротким, недовольным взглядом, и с удвоенной силой принимается тереть сервант. — Я просто играю по правилам твоего дома, Тедди, — чеканит она. — Как надлежит достойной леди. Чтобы не выглядеть надзирателем, и чтобы не наговорить лишнего, я иду за инструментами, потом хватаюсь за обломки радиоприемника. Нужно занять руки, доказать самому себе, что еще могу что-то исправить. Отвертка соскальзывает, царапая лакированный корпус. Маленький винтик падает на пол и бесследно исчезает между половицами. Пальцы, привыкшие к рулю и стальным тросам сегодня будто чужие. Я пытаюсь припаять контакт, но капля олова падает мимо, прожигая ковер. — Мать вашу! — шиплю, что есть сил. — Осторожнее, Тедди, — слышится голос тетки из коридора. — Пожара нам не хватало! Черт бы все это побрал! Ощущаю себя никчемным! Я не защитил ту, которую люблю, ради покоя той, которой просто обязан стабильностью и кровом. Возвращаюсь на кухню, и вижу, как Айви забивается в угол, перебирая крупу, стараясь не занимать ни дюйма лишнего места. — Пичужка, взгляни на меня! Давай поедем куда-нибудь. Она не смотрит. Просто тихо продолжает работу. От бессилия хватаю пачку «Лаки Стайк» и выхожу на крыльцо. Беру сигарету, чиркаю спичкой, руки еле слушаются. Погода не пасмурная, не угрюмая, как в прошлые дни, но оттого кажется еще более неприятной. Наконец закуриваю. Первая затяжка дурманит, но не приносит облегчения. Вторая тоже. А дальше сигареты просто уходят одна за другой, горят быстро, наполняя легкие горьким дымом. Голова кружится, реальность будто расслаивается, но я продолжаю, надеясь, что никотин заглушит муки совести. Пальцы насквозь провоняли табаком. Проходит, наверное, целый час, пока пачка совсем не пустеет. Внезапно, дверь за моей спиной распахивается, громко ударяясь о стену. Оборачиваюсь, едва не теряя равновесие. Из дома вылетает тетка, мертвой хваткой вцепившись в какую-то золотистую ткань. — Вы не посмеете! — слышится голос Айви. Она выбегает следом. — Этой тряпке тут не место! Она едва прикрывает задницу, деточка. Куда ты в таком теперь собралась? Черт, это платье Айви! То самое, в котором она бывала во «Флегетоне», то самое, в котором она на пару со мной надеялась покорить танцпол на набережной. — Раз ты ломаешь мои вещи, я избавляюсь от твоих, — в гневе пробалтывается тетка. — Отдайте! Это мое! — пичужка вцепляется в подол платья, лицо совсем заплакано. Тонкая ткань рвется. Тетка заносит свободную руку для пощечины. И тут моя никотиновая дурнота проходит, сменяясь решимостью. Перехватываю руку тетки. Жестко. Настолько, что она роняет злосчастное платье. — Прекрати! — заглядываю старухе в глаза, голос звучит предельно низко и четко. — Айви — моя пассия, и все, что принадлежит ей — неприкосновенно. Ты меня услышала? Или повторить? Да что ты за чудовище?! Тетка собирается возмутиться, но как только я сильнее свожу брови, внезапно тушится. Понимает: лимит терпения исчерпан. Я осторожно поднимаю платье, отряхиваю его и протягиваю изумленной Айви. Она все еще смотрит на меня с недоверием, прижимая к груди теперь просто золотую ветошь. — Mi scusi? — вдруг доносится с другой стороны улицы. Мы все трое оборачиваемся на этот голос. Дорогу переходит человек в хорошем костюме, но без пальто. В руках какая-то корзина. Шляпа чуть сдвинута на лоб. Моргаю, пытаясь сфокусировать взгляд, отравленный табаком и гневом. Фигура кажется знакомой. Эти длинные тощие руки, эта манера грациозно шагать, чуть склонив голову… — Тед, шнурок. Все травишься американскими сигаретами? — Какого… — шепчу, не веря глазам. Крис. Живой, гадко выбритый и до тошноты сияющий, будто только что из объятий женушки. В корзине, судя по запаху, кислые фрукты. — Друзья, — он переводит сияющий взгляд с меня на Айви и обратно. — Простите, что так поздно. Новоселье, совместная жизнь… Это давно надо было отметить! Он поднимается по ступенькам легко, будто за спиной крылья, а не груз грехов. Айви отпускает порванное платье, глаза вспыхивают азартным огнем, который тетка так надеялась затушить. — Узнаю вас, сэр, — лопочет моя старуха — Вы тот итальянец, машину которого мой племянник вечно чинил. Снова поломка? Она смотрит на Криса с проницательностью старой кобры. Она не могла не почуять вонь пороха за заграничным одеколоном. — У вас весьма гибкий ум, о, маркиза! — макаронник чуть ли не отвешивает поклон. — Но я сегодня не по делу, а как давний приятель. Гляньте, какие лимоны принес! Желтые, словно солнышко над Палермо. Его пальцы, недавно сжимавшие рукоять ножа, любовно поглаживают золотистую кожуру. Это выглядит неестественно, почти карикатурно. — Послушайте, маркиза, — Крис неожиданно понижает голос. — у меня будет пара напутствий молодым. Не могли бы вы оставить нас всего на минуту? Знакомое недовольство читается на сморщенном лице тетки. Понимает ведь… Понимает, что перед ней не растяпа-шофер, а преступник. Понимает, что по его вине я угодил в лапы копам. Она могла бы схватиться за швабру и погнать макаронника в шею… Но лишь бросает полный негодования взгляд в мою сторону и уходит в дом. Крис тут же теряет притворную веселость, подходит ближе, шепчет едва ли не на ухо: — Все вышло лучше, чем мы думали, шнурок. Кальвино оценил, как мы… угомонили Дионисия. Он оставил мне выбор: могила либо искупление. — Искупление? — еще сильнее оживляется Айви. — И в чем оно заключается? — Дон неожиданно поддержал мою идею, — Крис взволнованно щелкает пальцами. — Я продам дом, выкуплю ферму Даффа. Всю территорию. Начнем делать свой продукт, отдавая процент. Больше никакой пальбы, никаких копов. Бизнес! Свобода! — Безумие, — добавляю, стараясь не замечать, как Айви сияет от восхищения. — Дурак! Ты должен был брать семью и бежать! — Бегство для неудачников, — чеканит Крис. — Когда жизнь подкидывает лимоны — нужно делать лимонад. Как же меня всегда бесило его острословие! — По-моему, не так плохо, — голос Айви давно не звенел так задорно. — Помню папину ферму — чудное было местечко. Там я была маленькой хозяйкой. — Исключено, — встаю между ней и Крисом, — Это чертовски опасная авантюра. Дафф же форменный псих! Забыли? — Но это деньги, Тедди! — Айви тянет меня за рукав. — Как ты не понимаешь? Это нормальная жизнь, а не… вот это все. — Деньги как-нибудь еще заработаем. — А как вы их, собственно, заработаете? — ни то с издевкой, ни то с сочувствием интересуется Крис. — Придумаем. Ты вроде хотел зайти в дом? — Нет, шнурок. Уже хочу уходить. Айви медленно опускает голову, на глазах снова выступают крохотные слезинки. Она разворачивается, хочет исчезнуть в тени прихожей, но Крис перехватывает ее и шепчет прямо в губы: — Воля хозяина — закон, Чаттерлей. — У меня нет хозяев, Кристобаль. — Возьми-ка это, — он протягивает увесистую корзину. Айви берет ее, не понимая жеста, но смотрит на лимоны, как на драгоценные слитки. — Зачем они нам? — Просто древняя сицилийская традиция. Когда гость приходит с плодами — это к переменам. Крис весело салютует, прижимая пальцы к козырьку шляпы. — Бывайте голубки. Не кисните. Он разворачивается и быстро спускается по ступенькам. Сухопарая фигура стремительно теряется на другой стороне улицы. Лишь неуместно яркий, дерзкий запах цитрусовых напоминает о визите. Опять тишина. Опять гляжу в никуда. За моей спиной молчит Айви. Хочу объясниться, ласково коснуться щеки и сказать, что спасаю ее, да только… Она снова видит во мне тюремщика, который лишил последнего глотка воздуха. — Пойду порежу лимон в кофе, — роняет пичужка бесцветным голосом. И больше не смотрит на меня. Не улыбается той заговорщической улыбкой, которая раньше меня волновала, не подшучивает над Крисом. Просто уходит обратно в кухню. Шаги звучат непривычно тяжело, шлепая подошвами по полу. Из гостиной слышен шелест спиц — тетка вернулась к бессмысленному вязанию. На меня она тоже не обращает внимания, делая вид, что слишком увлечена. Даже «несмышенышем» не зовет. Я снова пытаюсь изобразить, мол все в порядке. Пытаюсь занять себя чем-то: читаю газету, рассматриваю свой альбом с фотографиями семей, где так и не появилось нашей общей карточки с Айви. В конце концов, возвращаюсь к сломанному радиоприемнику, безуспешно пытаясь починить. За обедом тоже стоит тишина. Тетка ставит на стол только две тарелки — для и меня и для себя. Айви зачем-то опять перебирает лимоны. Смотрю в тарелку, где плавает одинокая капля жира. Перевожу взгляд на пустой стул, где должна сидеть моя пичужка, и чувствую, как колет в груди. «Может, план Криса не такой ужасный?» — проносится ядовитая мысль. На ферме мы с Айви могли бы снова стать напарниками, партнерами, а не унылыми сожителями. Там не придется прятать глаза и оправдываться. Там… К вечеру темнеет раньше обычного. Через несколько дней пойдет первый снег. Слоняюсь по дому, как неприкаянный. Пытаюсь предложить помощь возлюбленной, но она только делает шаги в сторону. — Айви, — пытаюсь удержать ее, — давай поговорим. — Нам не о чем говорить, Тедди. Иди лучше к тетушке, ей там опять поплохело. С появлением звезд в самом деле начинается вторая часть спектакля. — О-о-х! Кхе… Кхе-кхе! — доносится из гостиной. Этот наигранный кашель меня уже совершенно не тревожит. Вчера я верил родственнице, а сегодня вижу только ее расчетливую злобу. — Тедди, милый… открой двери… кажется, снова началось. Подхожу к ней, смотрю на вполне здоровое лицо и не чувствую ничего, кроме раздражения. Тетка ловит мой взгляд, и на мгновение в ее глазах проскальзывает ликование. Она знает, что я никуда не уйду. Что буду прибегать на каждый такой «приступ». Айви выходит из кухни, вытирая грязные руки о розовое платье. Она останавливается в дверях и видит, как я поправляю одеяло старухи, едко фыркает: — Хозяева, сегодня можно лечь на диване? — Хорошо, деточка. Хорошо, кхе-кхе, — тетка словно делает одолжение. Не ей. Мне. Дожидаюсь, пока родственница задремлет, иду к Айви. Говорю, пока та расправляет плед: — В газете писали, есть подработка на разгрузке. Мы могли бы поднакопить и пожить в гостинице. Завтра я схожу по объявлению… — Завтра ничего не изменится, Тедди. — сурово отрезает она. — Ты все равно потом выберешь тираншу. И этот дом. А я… Просто буду нарезать вам лимоны к кофе. Она ложится и вновь отворачивается к спинке дивана, лишь бы не видеть меня. Все что остается: просто исчезнуть в своей комнате. Ночь проходит в полузабытье. Лежу на кровати, которая недавно была нашим общим с пичужкой миром. Ворочаюсь, кутаюсь в одеяло, но не могу согреться. Каждый звук в доме — скрип двери, вздох тетки — кажется форменным издевательством. Ночь тянется, наполненная шорохами и кошмарами. Мне постоянно чудится запах лимонов — едкий, кислый, разъедающий все вокруг. Снится, как Крис сидит в «Мона Лизе», попивая эспрессо, как смеется на моей «правильностью». Только под утро удается провалиться в дрему без сновидений, чтобы проснуться спустя час так и не набравшись сил. День будет точно таким же, как и вчерашний. И завтрашний тоже. Мне так ошибочно кажется… А потом я замечаю, что в углу, где стоял саквояж Айви — пусто. Осталось только светлое пятно на пыльных половицах. — Пичужка? — зову ее, наскоро одевшись и выйдя из комнаты. Никто не откликается. Под протезом разливается дикая боль. Плед на диване в гостиной скомкан и брошен на пол. — Чаттерлей! — кричу уже громче, распахивая дверь ванной, заглядывая в чулан. Дурное предчувствие не дает мне покоя. На комоде в прихожей нет ее шляпки. Захожу в кухню, надеясь увидеть любимую у плиты, но натыкаюсь на тетку. Она сидит за столом и зачем-то перебирает лимоны в корзине, которую вчера оставил Крис. Рядом лежит какая-то бумажка. — Где Айви? — хриплю, хватаясь за край стола. В теткином взгляде мерцает неумело скрытое ликование. Она протягивает мне листок, комментируя: — Твой дружок-итальянец запрятал это в корзинке. А пьянчужка твоя… нашла бумагу раньше нас с тобой. Хватаю записку. Догадываюсь, что почерк Криса: размашистый, нервный. «Завтра в 8:00 жду в гараже. Прокатимся на природу. Пора делать „лимонад“! Время блистать! Так что не вздумай проспать свое будущее. К.» Верецци… Чертов идиот! Оставил записку там, где ее легко могла найти Айви. И она нашла. А если все так и задумывалось?! В любом случае, пичужка прониклась каждым словом. — Удрала… — едва шевелю губами, сминая бумагу в кулаке. — Она удрала с ним! — Ну и ладно! — тетка поднимается, и корзина с лимонами начинает опасно крениться. — Пусть катится. Туда этой деточке и дорога. Единственное, что я сейчас понимаю: надо бежать. На улицу. К гаражу. Боже! Я ведь оставил ключи от машины там! Тетка перегружает мне путь. — Куда это ты собрался, Тедди? Стой! Посмотри на меня! — в голосе проступает жалкий надрыв. — Девчонка все равно не будет с тобой. Она испорченная. Думаешь, я не знала, чем вы занимались? Я плохо слышу, но я не слепая. Давно было понятно, какими деньгами ты платил за наш хлеб. Я видела твое лицо, когда ты возвращался ночами. Но я терпела! Терпела замечания соседей, терпела ваши вздохи за стеной… Из-за тебя я жила во грехе. Но я же молчала! Я готова прощать тебе все, Теодор… Тебе сейчас нужно просто сесть и успокоиться. Взяться за ум! — Пропусти, — рычу, пытаясь ее обойти. — Нет! — тетка почти повисает на мне, холодно дышит прямо в грудь. — Мое сердце болело не от приступов, несмышленыш! Оно болело от страха! Ты же все, что у меня есть! Я не хочу остаться одна в пустом доме. Да как ты не можешь понять?! Я нуждаюсь в тебе сильнее, чем ты в этой срамной девке! Я приняла, что ты сбился с пути… этот город жесток к таким, как мы. Я все понимаю… Но только не уходи. Не уходи сейчас! — Ты понимаешь? — наконец вырываюсь. — Ты душила нас, ты травила Айви каждый божий день, пока она не сломалась! — Я заботилась о тебе! — Я не нуждался в такой заботе! Один ее вид вызывает мигрень. Все ее стенания, вся «забота» — просто цепи, которыми она приковала меня к своей юбке. Я не смотрю назад, когда тетка оседает на стул, закрыв лицо руками. Вылетаю из дома, кое-как застегнув куртку. Только бы успеть. Только бы пичужка не наделала глупостей. «Резвая Лиззи», гараж, Крис… Если Айви уедет с ним на эту ферму, мы больше никогда не увидимся. Бегу по грязному тротуару, и в ушах набатом бьет ее имя. Вскакиваю на подножку трамвая, едва не соскользнув с мокрого металла. Вагон стонет, трогаясь с места. Каменные джунгли за окном вот-вот задохнутся в своем же дыму. Редкие огни размывает изморось. Город проносится мимо, не замечая меня, моей одышки и того сумасшедшего страха, будто когтями впившегося в позвоночник. Быстрее. Только бы быстрее. — Вы можете ускориться?! Пассажиры и вагоновожатый смотрят на меня, как на умалишенного. Ничего… Спрыгиваю на остановке и несусь, не чувствуя ног. Вот он — знакомый переулок, вот знакомые двери гаража. Почему-то открытые. Вламываюсь внутрь, и петли жалобно визжат. — Айви! Крис! Никто не отвечает. Гараж пуст. «Резвой Лиззи» тоже не видно. Лишь на бетонном полу темнеет масляное пятно, словно след от пролитых слез. Знакомо пахнет бензином. Канистра валяется пустая. Подлатал же двигатель на свою беду! Айви… Крис… Все говорит о том, что они были тут совсем недавно. Пытаюсь снова позвать, заглядываю в темные углы, за стеллажи, за верстак. Умом понимаю — это форменное безумие. Их нет. Макаронник опередил меня. Я один в этой бетонной коробке. Медленно подхожу к стеллажу. Там еще валяется пустая бутылка, ставшая началом нашего с Айви конца. Рядом лежит еще один листок бумаги. Чистый, белый. Беру его подрагивающими пальцами. Вижу знакомый почерк, летящий и неровный. Это не Крис писал. Это… Она. «Тедди, мой милый Тедди. Теперь ты знаешь, я не пичужка для клетки, даже если прутья ковал ты сам. Будь добр, не ищи меня. Так будет лучше для нас обоих. Целую, Айви». Внизу, в самом углу, красуется отпечаток ее губ. Дерзкий красный след помады. Такой же, как на записке, с которой все начиналось. Тогда это был вызов и обещание счастья. Теперь — последняя печать на нашей любви. Хочу снова сорваться с места. Хочу вылететь из гаража и помчаться до самой фермы Даффа. Но ноги внезапно наливаются свинцом. Куда бежать? Я был там всего раз, ехал по указаниям Криса и меткам на дорожной карте. Дорога — путаница лестных просек и безымянных поворотов. «Лиззи» нет. Получается… Ничего-то у меня и не осталось, кроме несчастного клочка бумаги. Бессильно опускаюсь на колени. — Я пойду наперекор, Айви — шепот ударяется о голые стены и возвращается ко мне эхом. — Всем вам. Тебе, тетке, Крису, этому миру. Слышишь, пичужка? Я не останусь здесь гнить. Я не буду ждать, пока ты разобьешься о новые амбиции макаронника. Ты думала, спасаешь меня, оставляя записку? Нет. Ты просто бросила очередной вызов. И в этот раз я не сойду с дистанции. Проговариваю одни и те же слова, как молитву, как единственное, что удерживает меня от того, чтобы не рухнуть на грязный бетон окончательно. В гараже воняет старым железом и несбывшимися мечтами, но среди этого смрада я сочиняю аромат подлинной, горькой свободы. Жизнь — не прямая дорога на треке. Это разбитая колея, где нас швыряет из стороны в сторону, сталкивает лбами и разводит по разным краям. Все, что случилось — пули, предательства и эта удушающая домашняя война — было просто долгой подготовкой к одному-единственному шагу. К решению перестать быть ведомым. Теперь я знаю: жизнь не дает вторых шансов тем, кто боится перемен. Она просто оставляет их среди теней прошлого. Но я не останусь в тени. Я найду тебя, Айви. Обещаю. Конец первой части