Часть 19: Личность

Изуку был в аду. Он знал это, потому что над ним не было неба, а под ногами — земли. Только всепоглощающая беззвёздная ночь окутывала его, словно удушающий плащ, сжимая и раздавливая его лёгкие. Она давила на его виски и глаза, словно пальцы ненавистного врага, и била его под дых, словно кулак. Она давила на его плечи, пытаясь повалить его на пол. Он не видел своего тела. Он не видел своих рук перед глазами и ног под собой. Он не чувствовал ни холодного воздуха в лёгких, ни боли от ран, которые наверняка должны были его искалечить. Всё, что он чувствовал, — это оцепенение и трупный холод пустоты, пронизывающий каждый сантиметр его кожи. На мгновение он почти поддался тьме. Он почти свернулся калачиком, готовый остаться там, неподвижный и безмолвный, навсегда. А потом он услышал это. Точнее, он почувствовал это. Что-то звало его. Шёпот, доносимый ветром, который он не чувствовал. Далёкое манящее шипение, проникающее в самые глубины его души. На дрожащих ногах, с онемевшими ступнями он шагнул вперёд. Затем ещё раз, и ещё, и ещё, пока не начал спотыкаться и падать в вечной тьме. Он не знал, что шепчет ему этот голос, но доверял ему. Эта штука, это странное чувство, взывающее к его крови, не причинит ему вреда. Оно было каким-то... знакомым, как будто всегда звало его. Как будто он всегда слышал его где-то глубоко в своём сердце. Изуку попытался нащупать свою причуду, монстра внутри себя, которого он называл Немезидой. В ответ он услышал лишь тишину, но всё же знал, что Немезида всё ещё там. Всё ещё внутри него, всё ещё течёт в его крови, обвивается вокруг его сердца и бродит в его сознании. Он не знал, почему не слышит слов своей демонической причуды. Может быть, здесь, на месте своего рождения, она должна была молчать. А может быть, он был Немезидой, а Изуку Мидория умер на Земле. Он уже ничего не понимал. Но в этой странной, холодной, неумолимой пустоте он ощущал покой. Не тот покой, который дают лекарства, а покой... целостности. Единства. Того, чем его кровь требовала его сделать всё это время. Он не знал, как долго блуждал в вечной пустоте, но в конце концов что-то увидел. Что-то, что становилось всё больше и чётче по мере того, как он приближался к нему, делая осторожные шаги. Это были ворота. Они были маленькими, как ворота коттеджа. Они были высокими, как ворота особняка. Они были гигантскими, как ворота огромной допотопной крепости. И она была соединена со стеной из живой плоти, которая бесконечно тянулась в обе стороны, стонала и кричала губами, вросшими в её поверхность. Казалось, что из неё бесконечно вырастают руки, пальцы, ноги, животы и глаза. Однако сами врата были сделаны из чистого золота и состояли из бесчисленного множества прутьев, шестерёнок, решёток и зубчатых колёс. Они были украшены до безумия узорами, которые Изуку каким-то образом узнал, хотя никогда раньше их не видел. Над ними на огромной арке было написано на давно мёртвом языке: Оставьте надежду, все, кто войдёт сюда. Он направился к нему. «БЕГИ, БЕГИ, ИБО ЗА ВРАТАМИ ТЕБЯ ЖДЕТ АД!» Устья в стене кричали, плакали и стонали в безумной какофонии: «ТАРТАР ЗНАЕТ, ТАРТАР ЗНАЕТ. ТЫ ДОЛЖЕН БЕЖАТЬ. ТАРТАР ЗНАЕТ. ЗА ВРАТАМИ ТЕБЯ ЖДЕТ АД!» Изуку подошёл к воротам и, хотя не видел своего тела, протянул руку. Раздался оглушительный грохот, похожий на раскаты грома. Множество шестерёнок, зубчатых колёс и невероятно сложных механических деталей начали скрежетать, стонать и двигаться одновременно. Ворота начали открываться. Все замолчали. За воротами простирался густой туман, который, казалось, двигался, как океан, накатывая и отступая на бесконечном берегу из пустотного песка. Изуку сильно зажмурился и поклялся, что видит в этом тумане лица. Лица давно умерших людей, чьи имена канули в Лету, чьи тела покоятся в могилах, о которых никто не скорбит. Он снова услышал шёпот, пробежавший по его телу, и почувствовал притяжение, которое будоражило его кровь. Он подошёл к краю туманного океана и на мгновение остановился на его вечном берегу. Он инстинктивно понимал, что ни один смертный не должен ступать в этот проклятый туман. Ни один смертный разум не выдержит безумия, скрытого в его глубинах. Ни одна смертная душа не сможет пережить ужасы ада, не изменившись навсегда. Изуку шагнул вперед. Пол был залит кровью по щиколотку, и этому не было конца. Вокруг него бесчисленные миллионы людей душили друг друга, кололи друг друга, стреляли друг в друга, потрошили и обезглавливали друг друга, но через несколько секунд поднимались снова. Все войны, которые когда-либо велись, бесконечно продолжались под непрекращающимся кровавым дождём. Они упивались безумным хаосом своей нескончаемой битвы, смеясь и крича от всепоглощающей жажды крови. Изуку шагнул вперед. Земля была покрыта чёрным льдом, всепоглощающим, всеразрушающим, и под его ногами, скованные нерушимым морозом, лежали люди. Руки вцеплялись в ледяные глыбы, пытаясь обрести покой в вечной ледяной муке. Они кричали беззвучными губами и плакали ледяными слезами, пока их плоть навеки терзали обморожения, сокрушительный холод пустоты их бесконечной тюрьмы. Изуку шагнул вперед. Вокруг него были клетки, ржавые и древние, подвешенные на гигантских цепях. В каждой было человеческое тело, обнажённое и истощённое до костей. Каждый человек пытался выбраться из клетки или вцепиться в другого, его пальцы кровоточили от того, что были содраны до костей, он плакал и стонал от отчаяния. Невероятно огромные машины с синими огненными печами извергали смог и токсичные газы, отравляя воздух и заставляя клетки сжиматься всё сильнее и сильнее. Изуку шагнул вперед. Воздух наполнился криками непередаваемого удовольствия, когда чудовищные бледнокожие существа играли и мучили своих раболепствующих прислужников. Они сдирали с них кожу, сдирали заживо, поджаривали, калечили, сшивали одних и разрывали на части других. Садистское, гедонистическое блаженство невообразимых масштабов разлилось по шёлковому полу, а воздух наполнился ядовитой смесью пьянящих, похожих на опиум ароматов, человеческих выделений и крови. Изуку шагнул вперед. Вокруг него валялась тухлая еда, а раздувшиеся от жира фигуры постоянно объедались протухшим мясом, вонючим вином и даже друг другом. В своём безумии они даже вырывали куски плоти, чтобы есть, есть, есть. Другие упивались вином и крепкими напитками, вечно хватая ртом воздух и наполняя свои раздувшиеся желудки алкоголем. Изуку шагнул вперед. Тысячи чумных бацилл разлагались и проникали в кричащие человеческие тела, люди раздувались и варились заживо в собственных шкурах, из открытых ран текли гной и желчь. Их кожа становилась коричневой, зелёной и жёлтой, а плоть пожирали вирусы. Они мутировали и менялись, превращаясь в огромных личинок, ужасных демонических крыс или других, безымянных существ. Изуку шагнул вперед. Теперь вокруг была только тьма и тишина. Нет, не тьма, а не-свет. Здесь он был каким-то тонким, хрупким, как перепончатое крыло насекомого. Ему стоило лишь протянуть руку, чтобы проткнуть его, и он знал, что сможет увидеть то, что оно скрывает. И всё же он каким-то образом знал, что за этой завесой скрывается худшее из всего, что он видел, слышал и чувствовал здесь. За этой тонкой оболочкой не-света было истинное забвение. Изуку шагнул вперед. И ворота закрылись за ним. Теперь он стоял в огромном зале, самом большом из всех, что он когда-либо видел или увидит. По обеим сторонам располагались миллиарды сидений, которые тянулись до самого горизонта. И всё же у Изуку сложилось впечатление, что, где бы он ни сидел, он всегда будет видеть центр этого зала, бросающего вызов законам физики. Высеченные в скале стены были готическими и величественными, они поднимались всё выше и выше в пустое тёмное небо. Из этой огромной пустоты мягко сыпался пепел, но он не оседал на земле. Он просто таял, едва коснувшись чёрного мраморного пола. Вдоль стен располагались невероятно огромные готические окна, похожие на те, что можно увидеть в соборах или базиликах. Но вместо того, чтобы изображать святых или великие деяния на цветных витражах, они демонстрировали сцены ужасающего богохульства. Они показывали сцены войны на небесах, великого падения и всех гнусных мыслей и поступков, которые когда-либо совершало человечество. Сквозь них Изуку мог видеть чёрное солнце, которое вечно садилось на горизонте тумана заблудших душ. Оно отбрасывало причудливый полусвет на зал, в равной степени освещая его и погружая в тень. Со стен в проёмах между окнами свисали огромные флаги и гобелены с изображениями всех демонов ада. Они неподвижно висели на стенах этого невозможного зала. В воздухе стоял запах. Запах старых костей, оставленных сушиться, запах пепла от давно угасшего костра, затхлый воздух и неподвижные эпохи. Впервые с тех пор, как он попал в Ад, Изуку ощутил тяжесть собственного тела. Он чувствовал могильный холод воздуха на своей коже и тихое биение сердца в груди. Он тоже чувствовал себя... другим, странным, но не чужим. Ему казалось, что он переоделся из неудобной одежды во что-то, сшитое специально для него. Он ощущал ткань на своём теле, возможно, это была какая-то туника, но это чувство нельзя было объяснить тем, что на нём надето. Это было что-то более глубокое, примитивное, инстинктивное, что-то... естественное. Изуку перевёл взгляд вперёд, на возвышающийся центр. Семь тронов ждали своих хозяев. Каждый из них был особенным. Один был сделан из чего-то похожего на живую плоть, как и стены снаружи, но у него не было ни рта, ни глаз, ни рук. Только кровь, мышцы и кости. Другой был из чистого золота, сияющий, великолепный и совершенно потрясающий своим благоговейным величием. И всё же он вызывал чувство абсолютного, невероятного ужаса, от которого у Изуку по спине побежали мурашки, даже в этом ужасном месте. Другой казался огромным, подходящим только для великана, и, казалось, был сделан из постоянно движущегося металла, мечей и шестерёнок, которые вращались, плавились и перековывались в соответствии с какими-то неведомыми часами. Все они были пусты, кроме одного. Крайнее правое из них было занято трупом какого-то причудливого насекомоподобного монстра. У него были человеческая голова и туловище, хотя глаза и нос давно сгнили, и на его скелетном многосуставном теле осталась только высохшая кожа. Остальное, начиная с пояса, напоминало многоножку, слизня или какое-то другое странное, жуткое насекомое. По обеим сторонам его тела лежали огромные крылья летучей мыши, их тонкая мембрана была разорвана в клочья. Его тело, состоящее из гниющего хитина, грибов и костей, свернулось и исчезло за вечно разрушающимся троном. Оно пролежало там так долго, что срослось с местом своего упокоения, а его кожа превратилась в засохший гной и нечистоты. И всё же взгляд Изуку был прикован только к центральному трону. В отличие от всех остальных, он был на ступень выше и полностью сделан из старого дуба. На нём не было ни витиеватых узоров, ни роскошных украшений, и он выглядел почти как трон нищего короля. У него была только одна особенность: на плоском фронтоне кресла стояла единственная свеча, и в ней горело единственное синее пламя. И всё же этот трон влек его. Именно отсюда доносился шёпот его крови. Теперь он чувствовал его сильнее, чем когда-либо прежде, словно зов сирены, обращённый к его душе. Он медленно шагнул к нему, смутно осознавая, что где-то в глубине сознания слышит цокот когтей по чёрному как бездна мрамору. Он шагнул ближе, ещё ближе. Он мысленно представлял, как занимает трон и восседает на нём, как древний король. Он мог бы править этим царством невыразимых, дьявольских ужасов и мучений. Он должен править этим королевством. Это... это у него в крови. Этот трон. Это место. Это царство теней и огня. Это было его право по рождению. Он подошёл достаточно близко к трону, чтобы коснуться его, и протянул руку. Рука, сделанная из непроглядно-чёрного материала, с длинными, похожими на когти ногтями, которые были не совсем когтями, а его шрамы светились зловещим синим светом. Он сделал паузу. Нет. Нет, это был не он. Какая-то часть его души, глубоко внутри, частичка его сердца, его разума, его души говорила ему, что это неправильно, что это не он. Прикоснуться к этому трону — значит обречь себя на вечные муки, навсегда лишиться света, к которому он так стремился. Он не был злодеем. Он не был злым. Он был хорошим. И он это знал. Точно так же, как он знал, что может занять трон, он знал, что не должен, что его истинное призвание выше этого. Его душа не была проклята. Пока нет. Его пальцы сжались в кулак. “Люцифер?” Изуку подпрыгнул и обернулся. Труп-монстр заскрипел старыми суставами, поворачивая голову, чтобы посмотреть на него пустыми глазницами. — Люцифер, мой брат, это... это ты? Его голос был воем веков, гневом стариков, гниением старой плоти и скрежетом забытых костей. “Мы...” «Люцифер!» Он начал двигаться активнее, отталкиваясь от трона. Пыль осыпалась с него, когда он медленно распрямлял своё массивное тело. Только теперь Изуку, кажется, понял, насколько он огромен. Он был больше любого монстра, которого он когда-либо видел, — настоящий гигант неестественных, невозможных размеров. — Люцифер! Он начал протягивать руку со слишком большим количеством пальцев, прикреплённую к туловищу со слишком большим количеством локтей. — Я... я ждал! Всё это время я ждал тебя! Я управлял королевством, пока все остальные наши братья и сёстры уходили! Изуку отступил, а оно продолжало приближаться к нему со скоростью ползущей лавы. «Мы... мы не...» — Аполлион, Маммон, Белиил, Лилития, — простонал он, и его голос звучал как-то прерывисто и… радостно. — Даже наш дорогой брат Сатани покинул нас. — Нет! Мы не... «Ты вернулся, чтобы снова вести нас за собой?» Чудовище-насекомое спросило: «Пожалуйста, скажи, что это так! Я был так одинок здесь, на своём троне». Изуку вскрикнул и отшатнулся, почувствовав запах существа. Это было похоже на запах каждой заражённой раны в мире, каждого раздувшегося трупа с извивающимися жирными личинками, жующими старую, гнилую плоть. — Мы... мы не... — Он развернулся, чтобы убежать от монстра, но споткнулся и упал. Он с громким ударом рухнул на мраморный пол и попытался подняться. И на секунду он замер. Он видел своё отражение в невероятно чёрном мраморном полу. Он видел свои рога: одна пара обвивала его заострённые уши, а другая загибалась над головой и резко поднималась вверх. Он мог видеть свои кисти и предплечья. Их до локтей покрывала непроглядная тьма, а пальцы заканчивались острыми, как когти, ногтями. Он чувствовал то же самое на своих ногах, покрытых тьмой до самых бёдер. Он чувствовал свои ступни, его когти царапали мрамор, как у волка на задних лапах. Он чувствовал, как его хвост с заострённым концом изгибается у основания позвоночника. Он видел свои зубы, острые, как будто обточенные до состояния лезвий. Он видел свои крылья, сложенные за спиной и изогнутые над головой. Он видел его глаза, чёрные, как бездна, холодные и горящие, сокрушительные и всепоглощающие, освещённые лишь языческой зеленью радужки. Хуже всего было то, что он видел нимб тьмы, венчавший его голову, одновременно царственный и дьявольский. Изуку мог видеть себя. И он знал, что ему здесь самое место. И он знал, что ему нужно сбежать. Чудовище заскребло когтями по полу, и Изуку поднял голову, чтобы посмотреть на него. Гигантские, похожие на копья ноги пробили мрамор вокруг него, когда монстр переползал через него. Из открытых болезненных ран сочились гной и чёрная жидкость, пока тело богохульного существа опускалось. Крылья, которые у него были, пытались расправиться, но не смогли и вместо этого затрещали и захрустели от тысячелетнего разложения. — Люцифер, почему ты... — Он внезапно замолчал. Он протянул к нему руку, словно хотел помочь подняться, но внезапно его пустые глазницы стали... ещё злее. — Подожди... ты не Люцифер». В его голосе больше не было лихорадочной радости, только ужасающий, сводящий с ума гнев, который нарастал с каждой секундой. «Кем… кем ты себя возомнил, маленький демон? Подражаешь моей семье?! Украл кровь моих брата и сестры и вплел ее в свою плоть?! Носишь корону, как будто она твоя?!» Изуку был в полном замешательстве. Его ужас, слишком человечный и разумный, был всепоглощающим. Он начал отползать назад, прочь от огромной твари, похожей на многоножку, слизня и труп, которая не имела права существовать ни в этом, ни в каком-либо другом измерении. «Кто ты такой, чтобы так надо мной насмехаться?!» Его голос был подобен скрежету самого времени, медленному погружению всего сущего в смерть и гниение. Он поднялся до ужасающего рёва, который доносился отовсюду и заполнял каждый сантиметр воздуха, пока он кричал в беззвёздном небе: «Я — НИРГАЛИ, БОГ РАЗЛОЖЕНИЯ И ЧУМЫ». А потом оно пошевелилось. Изуку едва успел уклониться от атаки. Огромная, похожая на богомола конечность метнулась вперёд и ударилась о пол, расколов мрамор и отбросив его в сторону. Изуку двигался быстрее, чем когда-либо, разве что в тот момент, когда Немезида забрала его в USJ. Он уворачивался, уворачивался и снова уворачивался, пока монстр, Ниргали, двигался быстрее, чем мог себе позволить. Он врезался в землю, и его огромное тело последовало за ним, а многочисленные конечности начали хватать и царапать мальчика. Сквозь поднявшуюся мраморную пыль он снова и снова бросался на Изуку, глядя на него пустыми, как у трупа, глазами и принюхиваясь давно сгнившим носом. Изуку побежал. Он бросился прочь от монстра на своих когтистых лапах, но тот погнался за ним со звуком, похожим на жужжание миллиона жуков. Он слышал жужжание демонических мух, крики неестественной саранчи и боевой клич самой чёрной смерти. На бегу он почувствовал, как за его спиной расправляются крылья, и, как раз в тот момент, когда воздух наполнился свистом несущейся смерти на панцирном копье, он прыгнул. Предплечье, похожее на богомола, промахнулось всего на дюйм, когда он взмыл в воздух и полетел вверх, в вечную тьму огромного зала. Тьма поглотила его мгновенно, но даже в её объятиях он знал, что не сможет спрятаться от преследующего его адского существа. Ниргали завыл, и его вой наполнил воздух нечестивой скверной. Он почти видел, как живой туман из миллиарда крошечных жалящих мух несётся к нему. Изуку закричал и в ту же секунду развернулся, взмахнув когтями и выпустив смертоносную волну ярко-синего пламени. В одно мгновение туман рассеялся, сгорел дотла. «ЧТО ЭТО? КТО ТЫ ТАКОЙ?» Рёв Ниргали был подобен звуку, с которым само время разъедает человеческую душу, разрушая её частицу за частицей. Он не мог двигаться достаточно быстро, не мог лететь достаточно быстро. Ниргали тянулся к нему многопалой, многосуставчатой, похожей на труп рукой, и она была так близко, так близко, так близко… А затем воздух раскололся под звук всемогущей трубы и вспыхнул чистейшим светом. Это был самый болезненный и в то же время самый успокаивающий звук, который Изуку когда-либо слышал. Свет был таким белым, таким чистым и совершенным, что ему было больно даже находиться в его лучах. Свет обнимал его, сокрушал его, утешал его и мучил его. Его кожа горела, словно охваченная самым страшным пламенем, но исцелялась от прикосновения божественного. Свет заключил его в свои объятия, и Изуку почувствовал себя в безопасности. Его окружил звук, и он больше не испытывал страха. Он просто перестал сопротивляться и завис в воздухе, пока свет пронзал тьму. Он закрыл глаза и обмяк, погружаясь в себя. Он не чувствовал ни боли, ни силы, ни даже собственного тела. Осталась только его душа, его израненная, изношенная, испорченная душа, которая всё ещё борется за то, чтобы быть хорошей. Луч света прошёл мимо него и попал в Ниргали. Чудовище, тварь, зверь Гниения и Чумы просто отступил, отпрянул и скрылся от чистоты и силы света, который в равной мере наказывал и исцелял. От Ниргали мог бы исходить запах обугленной, сгоревшей плоти, он мог бы выкрикивать тысячи кровавых, злобных проклятий в адрес застывшего мальчика, но Изуку слышал только звук трубы. Всё, что он чувствовал, — это свет. Изуку почувствовал, как его дух медленно и осторожно выносят из тёмного царства Ада, прочь от теней и пламени. И обратно в мир живых.

••••

Рука Инко потянулась к окну, едва ощущая холодное стекло. Она дрожала, как и всё её тело. Она не знала, остановилось ли её сердце. Она знала только то, что врачи отвернулись от её сына, который лежал безжизненный и мёртвый на больничном столе. Единственным звуком, который она слышала, было металлическое жужжание кардиомонитора, который ничего не показывал и сообщал о смерти Изуку Мидории. Секунды тянулись годами, и каждая из них, казалось, старила её на столько же лет. Она чувствовала, как груз всех её страхов и тревог давит на её плечи, пытаясь заставить её опуститься на колени, впасть в отчаяние и больше никогда не подняться. И это почти произошло. Её ноги подкосились, рука соскользнула с подоконника, а дыхание перехватило. Палец Изуку внезапно дёрнулся. Кардиомонитор подал сигнал. Затем он снова подал сигнал. И еще раз. И еще раз. Время снова пришло в движение, и весь мир, казалось, разом погрузился в безумную хаотичную суматоху звуков, света и действий. Врачи задержались всего на секунду, а затем снова оказались рядом с ним. Они кричали и отдавали приказы, машины ожили, а мониторы взорвались звуками, светом и данными. Изуку Мидория умер. И вот теперь он жив. Это должно было быть невозможно, но Изуку Мидория всегда был непредсказуемым ребёнком. Уголки губ Инко дрогнули в улыбке. Это была улыбка радости, надежды, исполнения отчаянного желания. К ней вернулось дыхание, и она почувствовала, как в груди бешено колотится сердце. Её сын был жив. Её сын был жив. Он бы выжил. Он бы снова ходил, снова разговаривал, создавал бы воспоминания вместе с ней и для себя. Его история не закончилась, не здесь, не сейчас. И за это она должна была его благодарить. Эта мысль согнала улыбку с её губ, и тут же пришла другая, ещё более ужасная мысль. Что он натворил? Инко сидела рядом с сыном, держа его за руку и глядя на его спящее личико. Врачи, конечно же, всё ей рассказали. Его внутренние органы были практически невосстановимы, более половины костей в его теле были раздроблены, череп проломлен, а потеря крови была настолько велика, что он мог бы умереть, даже если бы не получил другие травмы. И всё же каким-то образом он оправился после этого. Они снова и снова повторяли ей, как заезженная пластинка, когда везли его в палату: это действительно чудо, что он жив. Однако Инко не верила в чудеса. Она перестала в них верить после того, как в молодости попала в автомобильную аварию, оставившую уродливый шрам на её животе. Та самая, которая лишила её возможности иметь детей. Она не верила в чудеса, потому что, несмотря на все медицинские знания в мире, то, что с ней произошло, уже не исправить. Ей сказали, что это был трагический несчастный случай, что вероятность того, что она вообще выживет, была один к тысяче, что это был настоящий промысел Божий. Неужели потеря возможности иметь детей того не стоила? Нет. Только не тогда, когда это было всем, чего она когда-либо хотела. Просто родить собственного ребёнка, вырастить его хорошим человеком и видеть, как он превращается в того, кого она всегда будет любить и кем будет гордиться. Инко не верила в чудеса. Но она верила и в другое. Она опустила голову на руку и посмотрела на сына. Она перевела взгляд на обрубки рогов на его голове, которые им пришлось срезать во время операции. Врачи не могли объяснить, откуда они взялись. Она перевела взгляд на край кровати, где поверх одеяла лежал новый хвост Изуку — длинный и тонкий, с заострённым, как у копья, кончиком и зазубринами по углам. Они тоже не могли объяснить, откуда он взялся. Они не могли объяснить многое, что касалось Изуку. Она, конечно, знала почему, но не сказала им. Вместо этого она просто кивнула, поблагодарила их и сказала, что останется с ним на ночь. Они разрешили, в конце концов, она его мать, и если он проснётся, она должна быть рядом. Она нежно провела большим пальцем по костяшкам пальцев сына. Его кожа была прохладной на ощупь, но не ледяной. Не настолько, чтобы она подумала, что он может умереть в любую секунду. И всё же было ужасно видеть его таким. С капельницами на кистях, окружённого проводами и аппаратами, с маской на лице, которая помогала ему дышать. Рядом с ней время от времени раздавались писки и жужжание машин. Цифровые врачи помогали поддерживать жизнь её сына, пока он восстанавливался после... после кошмара, который был не по его вине. Они рассказали ей, что произошло. Кто-то напал на USJ, пока дети были там на учениях по спасению. Какой-то фанатичный религиозный культ, по крайней мере, так они сказали. Они разбросали детей, пока те ждали прибытия Всемогущего, чтобы какой-то гигантский монстр, которого они привели, мог его убить. Её сын пытался вернуться к своим одноклассникам, когда они напали на него... а Немезида сделала всё остальное. Она чуть сильнее сжала руку Изуку. Немезида. Она почувствовала странный укол в животе, когда Изуку сказал ей, что дал название своей причуде. Почему он выбрал такое… мрачное название? Почему «Немезида»? Это была попытка сказать что-то поэтичное? А может, он всегда должен был так его называть. Она покачала головой. Нет, она не могла продолжать верить в судьбу. Не сейчас, когда так много её надежд зависит от того, сможет ли один человек сам распорядиться своей судьбой. Она всегда старалась привить это Изуку. Дать ему возможность самому выбрать свой путь, самому построить своё будущее. Ничто не высечено на камне, ничто не предопределено. Есть только судьба, которую человек пишет сам для себя. Только благодаря упорному труду и целеустремлённости это становится возможным. Она отвернулась. Какая же она лицемерка. Тяжёлый труд? Целеустремлённость? Где были эти добродетели, когда она заключила сделку с этим обвиняемым существом? Конечно, она не жалела об этом, ведь перед ней был самый идеальный сын, о котором только может мечтать мать. Он был трудным ребёнком, да, ребёнком, на которого претендовал сам Ад. Но он был её ребёнком в первую очередь. Ничто не могло этого изменить, никогда не изменит. Она готова сразиться с любым демоном ада за право своего ребёнка самому определять свою судьбу. Она лишь на мгновение оторвала взгляд от сына и посмотрела на телефон, лежавший рядом. Несмотря на отсутствие уведомлений, она всё равно открыла его и проверила сообщения. Инко Мидория: Где ты? Что ты сделал? Как ты его спас? ОТВЕЧАЙ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ Ублюдок: Я сделал то, что делаю всегда. Я заключил сделку. Инко Мидория: Что за дела? О чём ты говоришь? ОТВЕТЬ МНЕ. ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ? Она отправила его час назад и до сих пор не получила ответа. Если он не собирается ей отвечать, что ж, пусть возвращается и гниёт в аду или... что бы он там с собой ни делал. Она должна признать, что была удивлена, когда он ворвался в комнату наблюдения. Часть её сознания задавалась вопросом, как он вообще узнал о случившемся, но, с другой стороны, он был... им, так что у него мог быть миллион способов узнать об этом. Недолго думая, она стиснула зубы. Она не будет его за это благодарить. Никогда. Это элементарное отцовское поведение, которого можно было бы полностью избежать, если бы он просто сел со своим сыном и поговорил с ним о том, кто он такой, что у него в крови, почему он обладает такой силой. Но, конечно же, Хисаши Хокори был совсем не таким. Он даже не был на самом деле Хисаши Хокори. Всё в нём было выдумкой, ложью. Каждое слово, слетавшее с его губ, было ложью, призванной заманить в ловушку. Он думал только о себе, и ничто другое его не волновало. И всё же... она помнила, что увидела в его глазах. Чувство, которого она никогда раньше не видела в этом богохульном взгляде. Было ли это тоже ложью? Было ли всё это частью какого-то плана, который он вынашивал? Логика подсказывала ей, что так и есть. Однако в глубине души она... Он спас их ребёнка, это было очевидно. Вместо того чтобы позволить Изуку умереть, он вмешался. Она не знала, как работают его сделки, но понимала, что они всегда предполагают жертву. Ничто не даётся просто так. За всё приходится платить. Она устало моргнула, глядя на телефон, затем захлопнула его и снова посмотрела на сына. И тут она не могла не задаться вопросом. Какова была цена жизни Изуку?

••••

Изуку проснулся, как и всегда. С толчком. Его глаза резко распахнулись, а голова откинулась на подушку. Он резко вдохнул и тут же понял, что дышать больно. Затем его тело, казалось, вспомнило, что жить больно, и на него обрушилась волна пронизывающей мышцы боли и опустошающего разум оцепенения. Обезболивающие боролись с его ранами, пытаясь определить, сколько мучений выпадет на его долю. Но это не имело значения. Он знал. Он знал, что натворил. Наркотики, несмотря на отчаянную борьбу с его воспоминаниями, не могли остановить то, что просачивалось в его разум. Вспышки в USJ, кровь на его руках, запах гари и горящей плоти, чувство ненависти, ненависти, ненависти, которое даже сейчас таилось в глубине его сердца. Дрожащие пальцы слабо сжались, сгребая в горсти лежавшие на нём одеяла. Его глаза были широко раскрыты и смотрели в потолок. Его дыхание не было ни безумным от тревоги и страха, ни мягким и лёгким. Оно было вынужденным, напряжённым, как у человека, которому приходится заставлять себя дышать. Он смотрел, ничего не видя. Его взгляд блуждал по воспоминаниям, просачивавшимся сквозь боль и одурманенный обезболивающими мозг. Воспоминания не только о том, что он сделал с человеком, которым восхищался больше всего на свете, но и о том, что произошло после этого. Воспоминания об Аде. Воспоминания о проклятом царстве, сотканном из тьмы и ужаса, по которому он бродил. Воспоминания о крови, безумии, боли и бесконечных страданиях. Воспоминания о троне, который влёк его, нашептывая что-то самой его душе. И самое ужасное — воспоминания о том, как близок он был к тому, чтобы назвать это место своим домом. “Изуку?” Он чувствовал себя невесомым. Он чувствовал себя тяжёлым, как камень. Он чувствовал себя пустым и наполненным, мёртвым и живым. Он чувствовал… он не знал, что он чувствует. Не было никаких эмоций, которые могли бы передать то, что происходило в его голове в тот вечный миг. Изуку был потерян. Потерян для самого себя, потерян для воспоминаний, которые плясали перед его мысленным взором. Потерян для тьмы, которой была подвержена его душа и которую он всё же принял с распростёртыми объятиями. Потерян для безумия, которое он видел и которое почти признал своим. “Изуку!” Как кто-то мог оправиться после такого? Как кто-то мог снова начать вести себя нормально? “Изуку!” Он не был человеком. Он не был человеком. Он не был- “ИЗУКУ!” Это слово наконец-то вывело его из состояния ступора. Переход от сокрушительного пустотного безумия его мыслей к реальному миру ознаменовался лишь лёгким движением головы и тем, как его взгляд сфокусировался на матери. Она была рядом, стояла над ним, положив руки ему на плечи, и её глаза наполнились слезами. В них читались только чистая любовь, облегчение и радость от того, что её ребёнок очнулся и, более того, что он жив. Изуку почувствовал, как в его сердце зазвенела гитарная струна, и часть эмоциональной стены, которую он возвёл внутри себя, дала трещину. “Мама?” Она больше ничего не сказала. Она просто схватила его и крепко прижала к себе, на мгновение забыв о проводах и капельницах, подключённых к его телу. Изуку почувствовал мягкое тепло её щеки и успокаивающие объятия матери. На глаза навернулись слёзы, и хотя в глубине души он понимал, что должен злиться на неё за то, что она скрывала от него, что он не человек, он не смог сдержать сдавленный крик, который вырвался из его горла. Он был жив. По крайней мере, этому он был рад. И кто-то любил его. Несмотря на всё, что он сделал, на всю боль, которую он причинил, на весь ужас, который он навёл. Она любила его. Всего на мгновение ему понадобилось вспомнить, кто он на самом деле, в глубине души. Он обнял её за плечи, крепко вцепившись в её рубашку и не желая отпускать. Вместе они рыдали, издавая громкие всхлипы от радости и горя в равной степени. Такие всхлипы сотрясают всё тело, заставляют сердце биться чаще, а лёгкие — сжиматься, обжигают нос и горло. Такие слёзы могут знать только те, кто был так близок к тому, чтобы потерять всё, что они любят и о чём заботятся, но был спасён в самую последнюю секунду. «Изуку, ты в порядке, с тобой всё хорошо, о боже, слава богу», — шептала ему на ухо мать, крепко прижимая его к себе, словно он мог упасть в любую секунду. Изуку медленно открыл глаза и посмотрел куда-то поверх её плеча, погружаясь в свои воспоминания. Но на этот раз он не стал зацикливаться на них. На этот раз он позволил им проплыть перед его мысленным взором, одно за другим. Демон. Всемогущий. Кровь. Огонь. Ад. Свет. — Мам? — прошептал он, прервав её монотонное бормотание. — Да, мой ангел? “Кто я такой?” «Тень… и огонь…» Голос Немезиды звучал болезненно и отстранённо, он скорее ползал, чем ходил по его мозгу. Голос звучал так же устало, как и он сам, и он раздражённо прищурился, но был слишком измотан, чтобы разбираться с этим сейчас. Он почувствовал, что мать колеблется. Это было видно по тому, как крепко она сжимала его в своих объятиях, как прерывисто дышала, как воздух в комнате, казалось, слегка накренился. Она долго молчала, и это говорило Изуку больше, чем любые слова. Она пошевелилась. Высвободившись из его объятий, она села на кровать и впервые с тех пор, как он её обнял, посмотрела ему в глаза. Он почувствовал, как от его шрамов исходит свечение, какое-то тревожное и защитное. — Изуку... — Она провела рукой по его растрёпанным, безвольным локонам зеленовато-чёрных волос, а затем коснулась его щеки. В её глазах читалась боль. Сожаление. Печаль. Воспоминания, которые ранили её в самое сердце и терзали совесть. Она сделала глубокий, прерывистый, но уверенный вдох и вытерла оставшиеся слёзы. Её голос дрогнул, когда она заговорила: «Ты...» Дверь внезапно распахнулась, и в комнату вбежали две медсестры и пожилая женщина, в которой Изуку через секунду узнал Восстановительницу. Мать и ребёнок вскрикнули одновременно, и Изуку почувствовал странную, пьянящую боль в своих шрамах, прежде чем шок прошёл. На мгновение она растерянно нахмурилась, а затем уперев руки в бока, почти зарычала на них. — Ложная тревога, как я вижу. Хм! — Она повернулась к двум растерянным медсестрам и начала их прогонять. — Идите, идите! Я сама здесь разберусь. Дверь за двумя медсестрами закрылась, и Девушка-Восстановительница начала ходить вокруг мальчика, глубоко нахмурив брови. «Когда я получила сообщение о том, что ваши жизненные показатели резко ухудшились, я испугалась худшего!» Она запрыгнула на стул напротив него. «Вам повезло, что вы живы, мистер Мидория! Вам действительно очень повезло! И ваше выздоровление было не чем иным, как чудом, если не сказать больше». Она говорила всё это, ощупывая его тело. Прежде чем он успел ответить, она достала фонарик и посветила ему в глаза. «Должно быть, ты кому-то там наверху нравишься». — Я-я- — запнулся Изуку и посмотрел на мать, которая была не менее шокирована. — Простите, но... — Вам нужно отдохнуть. Вам обоим. — Старуха перевела пристальный взгляд на Инко, которая съёжилась от страха. — Ты просидела с ним четыре дня. Тебе нужно пойти домой и поспать. — Четыре дня? — Изуку в шоке моргнул. Он пролежал без сознания целых четыре дня? — Да, молодой человек, четыре дня . Она вскочила со стула и пошла обратно к двери. — Это значит, что с тобой хочет поговорить много людей. Я скоро вернусь, мне нужно провести ещё несколько тестов, а пока просто постарайся расслабиться. Она быстро закрыла за собой дверь, и в комнате снова воцарилась тишина. Мысли Изуку вернулись к вопросу, который он ей задал. К вопросу, который теперь горел в самой глубине его души. Вопрос, на который ему нужно было ответить. — Мам... — начал Изуку, но его быстро перебили. «Дорогой, тебе не нужно спрашивать, кто ты такая». Она говорила тихо, словно что-то мешало ей говорить. Что-то скрытое, что-то подавленное, что-то, чего там не должно было быть, потому что она была его матерью и почему она это делала? — Ты мой ангел, мой герой, — она поднесла руку к его щеке и снова обхватила её, глядя ему в глаза. Ты мой замечательный, удивительный сын. Что бы тебе ни говорили, ты всегда будешь моим миром, и я всегда буду тебя любить. — Она улыбнулась, и в этой улыбке читался миллион маленьких истин. Истин, скрывающих одну большую ложь, которую она отчаянно скрывала от собственного сына. — Ничто этого не изменит, понимаешь? Ничто. Изуку на мгновение замер, и это мгновение могло длиться как секунду, так и сто лет, прежде чем он медленно, почти осторожно кивнул в ответ. «Хорошо, мама. Я тоже тебя люблю». Глядя в те же ясные зелёные глаза, что и он сам, он понял, что она ему не лжёт. Но она тоже говорила неправду.