1. Брешь в стене

      На узких улочках Монмартра, где туристы смешиваются с местными богемцами, ее граффити были легендой. Они не были просто рисунками, они были живыми историями, выплеснутыми на стены яркими, неистовыми красками. Её звали Эсмеральда. И она была глотком свежего воздуха в мире, который возглавляли правила и протоколы.       А этим миром с железной рукой управлял он – Клод Фролло, генеральный комиссар полиции Франции. Его ум был столь же острым, как и его костюмы от кутюр, его воля – несгибаемой, а принципы – ясными, как кристалл. Порядок превыше всего. И эти анархичные, дикие рисунки, появляющиеся в самых неожиданных местах, бросали вызов его порядку.       Он ещё не знал, что эта девушка с баллончиком краски в руках перевернёт его безупречно выстроенную жизнь с ног на голову. И что в этом он найдет то, о чем даже не подозревал, – свою собственную душу.

***

      Клод Фролло стоял у панорамного окна своего кабинета на последнем этаже Префектуры, смотря на раскинувшийся внизу город. Его длинные пальцы с ухоженными ногтями барабанили по стеклу. Внутри всё кипело. Очередной отчет о «художественном вандализме» лежал на столе, и фотографии нового граффити – огромной, неистово танцующей девушки с глазами, полными звёзд, и летящими чёрными волосами – вызывали у него странное раздражение. Не злость, нет. Нечто более сложное. Раздражение от собственного, мимолетного восхищения.       «Талантливо, черт возьми. Бездарности обычно рисуют примитивных кумиров. А это... это дышит», — пронеслось в его голове, и он тут же отогнал эту мысль, как предательскую.       В кабинет вошёл Феб де Шатопер, капитан полиции, его правая рука и, как ни парадоксально, вечный источник оптимизма в этом царстве цинизма.       — Новые подвиги нашей таинственной художницы? — Феб без приглашения развалился в кресле напротив стола, его открытое, добродушное лицо расплылось в ухмылке. — Говорят, в этот раз она украсила глухую стену старого склада в 13-м округе. Местные в восторге, называют это «Духом Свободы».       — Они называют это вандализмом, де Шатопер, — холодно парировал Фролло, поворачиваясь к нему. — И наша задача – положить этому конец. Ты возглавишь эту операцию. Лично.       — Конечно, шеф, — Феб сделал вид, что не заметил его тон. — Но, может, не стоит подходить к этому так... серьёзно? Город оживает от её работ. Это искусство.       — Искусство не должно нарушать закон, — отрезал Клод. — Поймать её. И я не хочу слышать оправданий.       Феб вздохнул, поднимаясь. Он знал, что спорить бесполезно. И он знал кое-что, чего не знал его шеф. Он был не просто знаком с Эсмеральдой. Они были друзьями. И мысль о том, чтобы арестовать эту волшебную девушку, вызывала у него тошноту. Но приказ есть приказ.       «Придётся предупредить её», — подумал он, выходя из кабинета.

***

      Тем же вечером, на заброшенной заводской территории, царила творческая атмосфера. Высокий, широкоплечий парень с добрыми глазами, скрытыми за чёлкой, – Квазимодо – с помощью проектора переносил сложный эскиз на стену. Его друг, Клопен, колоритный мужчина с виртуозной техникой рисования, расставлял банки с краской.       — Ну что, команда, — весело обратилась Эсмеральда, появляясь из темноты, словно ночная фея. Она была в потёртых джинсах, кроссовках и объёмном вязаном свитере с рисунком. На шее у неё болталась старая серебряная подвеска в виде кометы. — Готовы творить историю?       — История готова творить нас, если Фролло поймает, — проворчал Клопен, но в его глазах светилась искорка азарта.       — Ах, наш блюститель закона, — рассмеялась Эсмеральда, беря в руки баллончик. — Он слишком серьёзен. Ему бы хоть раз в жизни разукрасить что-нибудь. Хотя бы свои галстуки.       Квазимодо тихо засмеялся. Ему нравилось, когда Эсмеральда шутила. Она была его лучшим другом, его спасательным кругом в мире, который часто бывал жесток к их таланту.       Они начали работать. Под треск пульверизаторов рождалось нечто грандиозное – огромное дерево, чьи ветви тянулись к нарисованным звёздам, а в его корнях угадывались лица людей, история каждого из которых была частью общей истории города.       Внезапно раздался свист. Это был их сигнал. Феб, неся свою ночную вахту, появился на краю площадки.       — Эсмеральда, — его голос был серьёзным, — Фролло взбешён. Он поставил твой арест в приоритет. Тебе нужно залечь на дно.       Эсмеральда опустила баллончик, её игривое выражение сменилось на сосредоточенное.       — Я не могу остановиться, Феб. Это не вандализм. Это... мой способ говорить с городом. Пусть попробует поймать.       — Он поймает, — настаивал Феб. — Он не тот человек, который отступает.       — Может, ему просто не хватает правильного разговора, — парировала она, и в её глазах мелькнул озорной огонёк.       Феб покачал головой, зная, что не переубедит её.       — Будь осторожна. Он не шутит.       Когда Феб ушел, Эсмеральда снова посмотрела на свою незаконченную работу. Мысль о Фролло, этом холодном, саркастичном человеке, которого она видела лишь по телевизору, вызывала у неё не страх, а странное любопытство.       «Что скрывается за этим идеальным фасадом, месье комиссар?»       А Клод Фролло в это время в своём стерильном пентхаусе наливал себе виски. Перед ним на экране планшета снова была та самая девушка с граффити. Он увеличил изображение её глаз. Они были полны жизни, дерзости и какой-то необъяснимой грусти. Он резко выключил экран.       «Просто очередная бунтарка. Ничего больше», — сказал он себе. Но почему-то ему это показалось самой большой ложью за весь день.

***

      Следующие несколько дней прошли в напряжённом ожидании. Эсмеральда, вопреки совету Феба, не могла сидеть сложа руки. Ей нужно было выразить ту бурю эмоций, что бушевала внутри. Импульс пришёл внезапно, посреди ночи, когда город затих, и только огни фонарей отражались в мокром после дождя асфальте.       Она выбрала стену напротив здания Министерства культуры. Ирония места вызывала у нее улыбку. Под капюшоном тёмного худи, с наушниками в ушах, из которых лилась страстная скрипичная музыка, она начала творить. Это не было масштабным полотном, как с Квазимодо и Клопеном. Это было интимно, лично. Она рисовала самого Клода Фролло.       Но это был не карикатурный портрет злодея. Используя оттенки серого, стального и призрачно-белого, она изобразила его лицо – строгое, с высокими скулами и пронзительным взглядом. Однако из его галстука, словно Феникс из пепла, вырывался и тянулся к небу ослепительно яркий вихрь алых, золотых и лазурных красок. Это была его тень и его возможное освобождение. В углу она оставила свою метку – маленькую, стилизованную комету, точно такую же, как подвеска на её шее.       Утром Париж увидел это. Фотография моментально разлетелась по соцсетям: «Таинственная художница бросила вызов самому Фролло!», «Искусство против власти!». Новость дошла до Префектуры ещё до того, как Клод выпил свой утренний эспрессо.       Феб, войдя в кабинет с отчётом, ожидал урагана. Но то, что он увидел, было куда страшнее. Фролло стоял у окна, держа в руках распечатанное изображение граффити. Его лицо было невозмутимым, но в глазах, тех самых, что были изображены на стене, бушевала буря. В них читалось не просто недовольство, а нечто смущённое, оскорблённое и... заинтригованное.       — Выходит, наша мадемуазель Художница решила сделать меня своей музой, — его голос был тихим и опасным, как шипение змеи. Он медленно повернулся к Фебу. — Это личное оскорбление, де Шатопер. Искусство, говоришь? Нет. Это дерзость.       — Шеф, возможно, она... — Феб искал слова, пытаясь погасить конфликт.       — Возможно, ничего! — Фролло резко бросил распечатку на стол. — Она не просто нарушает закон. Она пытается залезть ко мне в голову. И знаешь что, капитан? У неё это неплохо получается. Удвой патрули в центре. Я хочу её. Сегодня же.       Феб молча кивнул и вышел, сердце его бешено колотилось. Он тут же отправил Эсмеральде зашифрованное сообщение: «Ты сошла с ума. Он в ярости. Не появляйся».       Эсмеральда, читая сообщение в уютной кофейне, где она пила капучино, лишь улыбнулась. Она представила его лицо – это холодное, прекрасное лицо, увидевшее своё собственное отражение, преображённое её красками.       «Ну что, месье комиссар? Понравилось твоё новое амплуа?»

***

      Война была объявлена. И Клод Фролло никогда не проигрывал войн. Он лично изучал карту города, отмечая места появлений её работ, выстраивая психологический профиль. Она была умна, дерзка, обладала чувством юмора и... знала его. Не как чиновника, а как человека. Как ещё можно объяснить эту пронзительную точность портрета?       Он отменил все встречи и вечером, сменив строгий костюм на тёмное пальто, отправился в тот самый 13-й округ, к «Духу Свободы». Он стоял перед огромной танцующей фигурой, и странное чувство покоя охватило его. В этом жесте, в этом взгляде была такая мощная жизненная сила, такая искренняя радость бытия, которой ему так не хватало.       «Кто ты?» — мысленно спросил он у безмолвной стены.       Его размышления прервал шорох в соседнем переулке. Инстинкт взял верх. Фролло ринулся в темноту и замер. Прямо перед ним, при свете единственного фонаря, стояла она. Девушка с баллончиком в руке, дорисовывавшая ту самую комету на стене старого магазина. Она услышала его шаги и обернулась.       Их взгляды встретились.       Время остановилось.       Он увидел не вандала. Он увидел молодую женщину с большими зелёными глазами, в которых читались и испуг, и вызов, и лукавство. Её лицо было удивительно живым и прекрасным.       А она увидела не монстра. Эсмеральда увидела высокого, статного мужчину с пронзительным взглядом, в котором горел огонь, совсем не похожий на холод официальных фотографий. Он был... реальным.       — Кажется, я поймал за руку нашу местную знаменитость, — произнес Фролло, и его голос прозвучал тише и глубже, чем он планировал. Сарказм куда-то испарился.       Эсмеральда, оправившись от шока, медленно опустила баллончик. Страх сменился азартом.       — Месье Фролло, — она сделала небольшой, почти театральный поклон. — Полагаю, мой последний шедевр дошёл до своего вдохновителя?       — Верно полагаете, — он сделал шаг вперёд. Они стояли в нескольких метрах друг от друга, и пространство между ними было наполнено напряжением. — Вы понимаете, что я обязан вас арестовать?       — Понимаю, — кивнула она, не отводя взгляда. — Но разве вам не интересно, почему я это сделала?       О, его это интересовало. Безумно интересовало. И бесило больше всего на свете.       — Объясните. У вас есть минута.       — Вы выглядите таким... запертым в своей собственной башне из правил и приказов, — сказала она просто. — Мне захотелось показать, что может быть снаружи. Цвет. Страсть. Хаос.       «Она видит. Чёрт побери, она видит», — пронеслось в голове у Клода. Он чувствовал, как его железная воля даёт трещину.       — Ваша «страсть» противозаконна, мадемуазель, — сказал он, но в его голосе уже не было прежней твердости.       — А ваши законы иногда душат жизнь, месье, — парировала она. — Разве полиция существует не для того, чтобы защищать людей? В том числе и их право на красоту?       Он смотрел на неё, на эту хрупкую, но невероятно сильную девушку, которая осмелилась говорить с ним на равных. Которая осмелилась увидеть в нём человека. И впервые за долгие годы Клод Фролло почувствовал себя не комиссаром, а просто мужчиной. Сбитым с толку, очарованным и раздраженным одновременно.       Он достал наручники. Сердце Эсмеральды ёкнуло. Но он просто показательно-предостерегающе покрутил их в руках и вернул на место.       — Убирайтесь отсюда, — тихо сказал он. — И если я снова увижу вас за этим... я не буду столь снисходителен.       Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь, его силуэт растворился в темноте.       Эсмеральда прислонилась к стене, дрожащими руками поднося ко рту руку с баллончиком. Она была жива. Она была свободна. И он... он отпустил её. Не из-за слабости. Из-за чего-то другого. Более сложного.       «До свидания, месье комиссар», — прошептала она в след удаляющимся шагам.       «До свидания. Это было только начало».       А Клод Фролло шёл по ночному городу, и в ушах у него звенел её голос, а перед глазами стояли её глаза. Война была проиграна в тот самый миг, когда он решил её не арестовывать. И он это понимал. И это его пугало. И заводило. Одновременно.

***

      Следующие несколько дней Клод Фролло провёл в состоянии, граничащем с одержимостью. Его кабинет, обычно царство строгого порядка, теперь был завален распечатками всех известных работ Эсмеральды. Он изучал их не как представитель закона, а как арт-критик, пытаясь расшифровать послание, понять душу их создательницы.       Он видел не просто вандализм. Он видел летящих лошадей на стенах гаражей, портреты улыбающихся стариков на глухих брандмауэрах, фантастических существ, прячущихся в парковых гротах. Каждая работа дышала невероятной жизненной силой и какой-то щемящей нежностью к городу и его обитателям.       Феб, заходя с отчётами, наблюдал за этим с упавшим сердцем. Он видел, как его начальник, обычно холодный и собранный, теперь мог надолго застывать, уставившись в одну точку, с непрочитанным досье в руках.       — Новых... подвигов не было, — осторожно заметил Феб как-то утром, ставя перед Фролло чашку кофе.       Фролло медленно перевёл на него взгляд.       — Она затаилась. Или просто даёт нам передышку. Что, на твой взгляд, более вероятно, капитан?       Феб пожал плечами, стараясь выглядеть непринуждённо.       — Может, она уехала из города.       — Нет, — уверенно парировал Фролло, отодвигая от себя папку с делом. — Она не из тех, кто бежит. Она чувствует, что выиграла этот раунд. И наслаждается моментом.       Мысль о том, что эта девушка где-то там, смеётся над ним, заставляла его кровь бурлить. Но это была не ярость. Это было нечто иное, более острое и опасное. Это был азарт. Охота превращалась в игру, и он, к своему удивлению, не хотел, чтобы она заканчивалась.

***

      Эсмеральда действительно наслаждалась моментом. Сидя на крыше своей съёмной мансарды с видом на Монмартр, она пила вино с Квазимодо и Клопеном, закусывая его свежим багетом.       — Ты сумасшедшая, — с восхищением качал головой Клопен. — Лично Фролло! И он тебя отпустил? Я в это до сих пор не верю.       — Он не такой, как все думают, — задумчиво произнесла Эсмеральда, глядя на огни города. — Он... сложный. За всей этой бронёй из правил и власти там есть человек. Я видела это в его глазах.       Квазимодо, обычно молчаливый, тихо спросил:       — Он тебя не напугал?       Она повернулась к нему с тёплой улыбкой.       — Напугал. Но и заинтриговал. Это как читать очень сложную, но безумно интересную книгу. Хочется узнать, чем закончится следующая глава.       — Только чтобы эта книга тебя не раздавила, — мрачно пошутил Клопен. — Феб говорит, он как одержимый. Все твои работы по стенам развесил.       Эсмеральда почувствовала странный прилив гордости и волнения. Он думал о ней. Он искал её. И в этой опасности была своя запретная сладость.       — Мне нужно нарисовать что-то новое, — объявила она, вскакивая на ноги. — Нечто... тихое. Личное.       — Опять ему? — поднял бровь Клопен.       — Нет, — она улыбнулась. — Для себя. И, может быть, для него. Чтобы он понял.       Ночью она пришла на маленькую, ничем не примечательную площадь в Латинском квартале. Там, в глубине двора-колодца, стояла старая, облезлая стена. Она работала быстро и тихо, без музыки в наушниках, прислушиваясь к ночным звукам города.       На этот раз она изобразила не портрет, а метафору. Руки. Две пары рук: мужские, сильные, с длинными пальцами. Одни были скованы в идеально отглаженный манжет рубашки и тонкие, но прочные нити, похожие на паутину закона. Другие, те же самые, но освобождённые, сжимали пучок диких полевых цветов, и краска с них стекала на пальцы, словно свежая кровь.       Она закончила на рассвете, оставив свою комету в углу, и скрылась в утреннем тумане, прежде чем город окончательно проснулся.       Это граффити не стало сенсацией. Оно было слишком скрытым, слишком личным. Но Эсмеральда знала, что он его найдет. У него была своя сеть информаторов, свои патрули. И она хотела, чтобы он нашел его именно так – не в криках заголовков, а в тишине, один на один с её посланием.       И она не ошиблась. Через два дня, просматривая отчёты о незначительных актах вандализма, он наткнулся на фотографию, сделанную участковым.       И замер.       Он смотрел на эти руки. Свои руки. Узнавал их. И видел то освобождение, которое она ему предлагала. Цветы. Краска. Жизнь.       Клод откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Внутри него шла война. Долг, принципы, вся его выстроенная жизнь – с одной стороны. А с другой – эта девушка с глазами, полными звёзд, которая одной лишь силой своего таланта и дерзости пробила брешь в его крепости.       Он понял, что проигрывает. И самое ужасное было то, что ему начало нравиться это поражение.

***

      Импульс был иррациональным, необъяснимым и совершенно противным всем его принципам. Тем не менее, Клод Фролло поднял трубку служебного телефона и набрал номер капитана де Шатопера.       — Феб, — его голос прозвучал ровно, выдав лишь легкую хрипотцу от бессонной ночи. — У меня есть задание для тебя. Конфиденциальное. Вне протокола.       — Слушаю, шеф, — голос Феба насторожился.       — Та самая художница. Эсмеральда. Мне нужно... поговорить с ней. Неофициально. Без ареста, без протоколов.       На той стороне провода повисло тяжелое молчание.       — Шеф, я... не совсем понимаю.       — Что именно ты не понимаешь, капитан? — в голосе Фролло вновь зазвучали стальные нотки. — Я хочу встретиться с ней. Как частное лицо. Ты, по моей информации, имеешь контакты в арт-среде. Найди способ передать ей предложение о встрече.       Феб сглотнул. Этот звонок мог разрушить все. Он рисковал карьерой, свободой друзей. Но в голосе Фролло он слышал не только приказ. Он слышал некое смущение, почти беспомощность.       — Я... попробую, шеф. Где и когда?       — «Le Procope». Завтра. Девять вечера. Скажи ей, что она может прийти не одна, если боится. Скажи... что это перемирие. Всего на один вечер.       Положив трубку, Клод почувствовал, как дрожат его пальцы. Он только что пересёк черту, которую сам же и провёл. И отступать было уже некуда.

***

      Феб нашёл Эсмеральду в тот же день. Она репетировала с Квазимодо и Клопеном новый проект в заброшенном ангаре – огромную инсталляцию из старых велосипедов и неона.       — Он что, совсем спятил? — прошипел Клопен, услышав новость. — Это ловушка, Эсмеральда. Стопроцентная ловушка.       — Нет, — задумчиво ответила она, вытирая руки о запачканную краской ткань. — Это не похоже на ловушку. «Le Procope» – это же историческое место, публичное. Если бы он хотел меня арестовать, он прислал бы наряд ночью сюда.       — Но зачем? — не отступал Клопен. — Чтобы лично прочесть нотацию?       — Чтобы поговорить, — просто сказала Эсмеральда.       И в её глазах вспыхнул тот самый огонёк, который так пугал её друзей. Огонёк азарта и безрассудного любопытства.       — Я пойду с тобой, — тихо, но твердо заявил Квазимодо.       Она улыбнулась ему, тронутая его преданностью.       — Спасибо, Квази, но нет. Я пойду одна. Если это и ловушка, то не стоит нам всем в неё попадать. А если нет... — она посмотрела в пространство, — тогда это будет очень интересный разговор.

***

      «Le Procope» встретило её гулом голосов и ароматом дорогого кофе, старого дерева и изысканной кухни. Эсмеральда, одетая в элегантное чёрное платье, чувствовала себя немного не в своей тарелке. Её мир был на улицах, а не в этих стенах, хранящих память о Вольтере и Наполеоне.       Его заметила сразу. Он сидел в углу, за столиком у окна, в тёмном костюме, но без галстука. Первый раз она видела его без этого доспеха. Он изучал меню, его профиль в мягком свете лампы казался задумчивым и менее суровым.       Он поднял глаза и увидел её. На мгновение в его взгляде мелькнуло что-то неуловимое – удивление? одобрение? – и тут же скрылось за привычной маской невозмутимости. Он встал, чтобы поприветствовать её.       — Мадемуазель Эсмеральда, — произнес он, и его голос прозвучал тише, чем в том переулке. — Благодарю, что пришли.       — Месье Фролло, — кивнула она, садясь напротив. — Как могла я отказаться от столь... необычного приглашения.       Официант принял заказ – он заказал красное вино, она – мятный чай. Неловкая пауза повисла между ними, наполненная гулом ресторана.       — Вы подвергаете себя большому риску, — наконец сказал он, отпивая вина, — встречаясь со мной.       — А вы? — парировала она, держа чашку в руках. — Ваши коллеги вряд ли одобрили бы этот ужин.       Уголок его рта дрогнул.       — Мои коллеги не должны об этом знать. Как, впрочем, и ваши друзья.       — Значит, это наш маленький секрет? — в её глазах заплясали чертики.       Он изучал её лицо, освещённое мягким светом.       — Вы не такая, как я ожидал.       — А вы – именно такой, — улыбнулась она. — И одновременно... совсем нет.       Ужин прошёл в странной, натянутой, но захватывающей атмосфере. Они не говорили о граффити, о законе, об арестах. Они говорили об искусстве. О классической музыке, которую он обожал, и о уличном искусстве, которое было её жизнью. Он с удивлением обнаружил, что она обладает глубокими познаниями в истории искусства, а она узнала, что за строгим фасадом скрывается умный, начитанный человек с острым, почти дьявольским чувством юмора, которое прорывалось наружу в виде саркастичных замечаний.       Он рассказывал о сложных расследованиях, и она ловила каждое его слово, видя в нём не просто чиновника, а стратега, мыслящего на несколько шагов вперёд. Она говорила о том, как видит город, как каждая стена может рассказать историю, и он слушал, заворожённый, забыв о своем вине.       — Ваше граффити с руками... — начал он, когда официант унёс посуду после десерта.       — Да?       — Оно было... очень точным, — он смотрел на неё, и в его глазах не было ни гнева, ни осуждения. Было осознание.       Сердце Эсмеральды забилось чаще.       — Я рада, что вы это поняли.       Он расплатился, и они вышли на прохладную ночную улицу. Электрическое напряжение между ними вернулось, стало ещё более ощутимым на фоне их недавней, почти дружеской беседы.       — Позволите проводить? — спросил он, его предложение повисло в воздухе, полное невысказанных смыслов.       — Нет, — мягко, но твердо ответила она. — Лучше не надо.       Он кивнул, понимая. Проводить её – значит перейти ещё одну грань, узнать, где она живет. Это было бы уже слишком.       — Тогда... спокойной ночи, мадемуазель Эсмеральда, — он слегка склонил голову.       — Спокойной ночи, месье Фролло, — она улыбнулась, развернулась и пошла по бульвару Сен-Жермен, чувствуя его взгляд на своей спине.       Клод смотрел ей вслед, пока её силуэт не растворился в ночи. Он провёл рукой по лицу. Фролло только что провел вечер с самой разыскиваемой преступницей Парижа, и это был лучший вечер за последние годы. Он чувствовал себя живым. Ожившим. И это было самой большой проблемой из всех.

***

      Тишина в пентхаусе Клода Фролло была оглушительной. Он стоял перед панорамным окном, но уже не видел огней города. Перед ним стояло её лицо – оживлённое, умное, озорное. Он слышал её смех, лёгкий и заразительный, который заставлял его собственные губы непроизвольно изгибаться в ответ.       «Что ты со мной делаешь?» — мысленный вопрос повис в стерильном воздухе.       Он, Клод Фролло, человек, чья жизнь была выстроена по лекалам логики и контроля, позволил себе увлечься уличной художницей, чьи действия он обязан был пресекать. Это было безумием. Профессиональным самоубийством.       И всё же, когда закрыл глаза, он видел не акт вандализма, а те самые руки на стене – свои руки, – выпускающие на свободу дикие цветы. Она видела в нём то, чего он не позволял видеть никому, даже самому себе. И в этом была невероятная, пугающая сила.       Он подошёл к бару, налил виски, но не стал его пить. Просто держал тяжёлый хрустальный бокал, ощущая его холод. Контроль. Он терял контроль. И самое ужасное заключалось в том, что какая-то часть его... не хотела его возвращать.

***

      Эсмеральда летела по ночному городу, едва касаясь ногами тротуара. Её щёки горели, а внутри всё пело. Он был невероятен. Умный, саркастичный, эрудированный. За каждым его холодным замечанием скрывалась острая мысль, а в глубине этих пронзительных глаз таилась такая буря эмоций, что захватывало дух.       Она забежала в свою мансарду, захлопнула дверь и прислонилась к ней, пытаясь перевести дыхание. Квазимодо, дремавший в кресле с книгой на коленях, встревоженно поднял голову.       — Ты в порядке? Что случилось? Он что-то сделал? — он уже был готов броситься на защиту.       — Нет, — выдохнула она, и счастливая улыбка озарила её лицо. — Всё наоборот. Он... Квази, он потрясающий.       Она стала рассказывать, сбивчиво, перескакивая с одной темы на другую, о разговоре об искусстве, о его уме, о его неожиданной улыбке. Квазимодо слушал, и тревога в его глазах медленно сменялась грустным пониманием. Он видел это выражение на её лице раньше, но никогда – с такой силой.       — Ты влюбляешься в него, — тихо констатировал он.       Эсмеральда замолчала, её улыбка потускнела.       — Я не знаю. Это... сложно. Он – это всё то, против чего я борюсь. Власть, закон, условности. Но когда я с ним... я вижу человека. Очень одинокого человека.       — Он опасен, Эсмеральда, — напомнил Квазимодо. — Не забывай, кто он.       — Я не забываю, — она подошла к окну и смотрела на ночной город, тот самый город, что был и её холстом, и его владением. — Но, может, именно поэтому это и важно.

***

      На следующее утро в Префектуре Клод Фролло вернулся к своей роли несгибаемого комиссара. Он провёл утренний брифинг, отдавал приказы, его голос был твёрдым, а взгляд – острым, как бритва. Но Феб, знавший его лучше многих, видел лёгкую рассеянность в его глазах, небольшую задержку в реакциях.       После совещания Феб зашёл в его кабинет под предлогом подписания документов.       — Как прошёл вчерашний... неофициальный опрос, шеф? — осторожно спросил он, стараясь, чтобы вопрос прозвучал максимально нейтрально.       Фролло не поднял глаз от бумаг.       — Никаких ценных оперативных данных получено не было, капитан. Тема закрыта.       Феб понимающе кивнул. «Тема закрыта» в лексиконе Фролло часто означало ровно противоположное.       — Понял. Кстати, поступила информация о планируемой несанкционированной акции на площади Республики. Завтра. Какие будут указания?       Обычно Фролло отдавал приказ о превентивном задержании участников и усилении патрулей. Но сейчас он задумался.       — Наблюдение, — наконец сказал он. — Установите скрытое наблюдение. Фиксируйте лица. Но без активных действий, если только не начнутся беспорядки или повреждение имущества. Я хочу выйти на организаторов.       — Есть, — Феб скрыл удивление. Это была неслыханная снисходительность.       Когда капитан вышел, Клод откинулся на спинку кресла. Он солгал. Он получил вчера бесценные данные. Данные о том, как звучит её смех. О том, как светятся её глаза, когда она говорит о своем искусстве. Он получил данные, которые не имели никакого отношения к делу и в то же время перевернули всё с ног на голову.       Он взял со стола персональный телефон, служебным он пользоваться для этого не смел. И написал сообщение с нового, анонимного номера, который он завёл утром по пути на работу.       Всего три слова: «Спасибо за вечер».       Отправив, он отложил телефон, чувствуя себя подростком, сделавшим нечто запретное. Через несколько минут пришел ответ. Без слов. Просто изображение – маленькая, нарисованная от руки комета, пролетающая над силуэтом Собора Парижской Богоматери.       Клод не смог сдержать улыбку. Игра продолжалась. И он с нетерпением ждал своего хода.