4. (Не) в объятиях системы

      Утро в пентхаусе Клода Фролло было таким, каким он не помнил его никогда. Он проснулся не от резкого звонка будильника, не от внутреннего приказа подняться и начать день, а от мягкого света, струящегося сквозь огромные окна, и от ощущения тепла рядом.       Эсмеральда спала, уткнувшись носом в его плечо, её дыхание было ровным и безмятежным. Её чёрные волосы разметались по белоснежной подушке, создавая хаотичный, но удивительно гармоничный контраст с идеально выглаженным бельем. Одна её рука лежала у него на груди, прямо над сердцем, словно во сне она проверяла, бьется ли оно.       Клод лежал неподвижно, боясь пошевелиться и разрушить это хрупкое чудо. Он смотрел на неё – на лёгкую улыбку, тронувшую уголки её губ, на длинные ресницы, отбрасывающие тени на скулы, на родинку у ключицы, которую он прошлой ночью целовал так исступленно. И впервые за многие годы он не думал о времени, о планах, о последствиях. Он просто был. Здесь и сейчас.       Реальность ворвалась в идиллию в виде вибрации его телефона на тумбочке. Клод мгновенно напрягся, его рука автоматически потянулась к аппарату. Экран светился сообщением от Феба: «Шеф, утренний брифинг перенесён на 9:30. Министр внутренних дел запросил встречу. Будьте готовы к 9:00.»       Клод взглянул на часы. 7:16. У него ещё было время. Время, которое он мог провести здесь, с ней. Он отложил телефон и повернулся к Эсмеральде, касаясь губами её виска.       — Просыпайся, соня, — прошептал он. — Твой генеральный комиссар должен скоро отбывать на службу.       Она пошевелилась, издав недовольный звук, и прижалась к нему плотнее.       — Ещё пять минут.       — У тебя их будет много, — он улыбнулся, поглаживая её по спине. — Но не сейчас. Сейчас мне нужно идти.       Она открыла глаза, мутные со сна, и посмотрела на него. Постепенно осознание происходящего прояснило её взгляд. Она огляделась – его спальня, его постель, он рядом. И улыбнулась той самой улыбкой, от которой у него каждый раз перехватывало дыхание.       — Доброе утро, месье Комиссар, — хрипло сказала она.       — Доброе утро, мадемуазель Художница, — ответил он, касаясь губами её губ в легком утреннем поцелуе. — Как спалось на вражеской территории?       — Оказывается, вражеская территория очень удобная, — она потянулась, как кошка, и одеяло сползло, открывая её грудь. Клод заставил себя отвести взгляд, понимая, что если не сделает этого сейчас, то опоздает на встречу с министром. — И хозяин тоже ничего.       — Лесть тебе не поможет, — усмехнулся он, выбираясь из постели. — Мне действительно пора.       Он ушёл в ванную, а когда вернулся в комнату через несколько минут, уже одетый в безупречный костюм, Эсмеральда сидела на кровати, закутавшись в простыню, и пила воду из стакана, который он оставил на тумбочке. Она смотрела на него с любопытством и нежностью.       — Наблюдаешь за превращением? — спросил он, поправляя запонки.       — Да, — кивнула она. — Это завораживает. Из человека в должность.       Он замер, его взгляд встретился с её в зеркале.       — А ты предпочитаешь человека?       — Всегда, — просто ответила она.       Он подошёл к ней, наклонился и поцеловал уже более требовательно, с оттенком той страсти, что пришлось отложить на потом.       — Оставайся, на сколько хочешь. Здесь есть все, что нужно. Код от входа я тебе скину. Просто... запри дверь, если будешь уходить.       Она кивнула, касаясь его щеки.       — Иди. Спасай Францию от преступности.       — Самая большая преступность сейчас сидит на моей кровати, — парировал он с саркастичной улыбкой. — И я позволяю ей остаться безнаказанной.       — Значит, я особый случай.       — Ты – катастрофа, — поправил он, но в его глазах светилась такая нежность, что слова прозвучали как самое прекрасное признание.       Он ушёл, а Эсмеральда осталась в его пентхаусе. Она лежала в его постели, вдыхала его запах с подушек и чувствовала себя счастливой и потерянной одновременно. Их миры столкнулись с такой силой, что обратного пути не было. Оставалось только идти вперед.

***

      Совещание с министром внутренних дел было мучительным. Клод сидел за столом переговоров, окружённый высшими чинами полиции, и отвечал на вопросы, отдавал распоряжения, демонстрировал свою обычную железную компетентность. Но часть его сознания постоянно возвращалась туда, в его пентхаус, где осталась она. Он представлял, как она ходит по его комнатам, рассматривает его вещи, его книги.       «О чём она думает? Что чувствует?»       — Месье Фролло? — голос министра вырвал его из задумчивости. — Ваше мнение по поводу нового законопроекта об усилении ответственности за уличный вандализм.       Вандализм. Это слово теперь звучало для него иначе. Он вспомнил «Машину снов», разбитые стекла, её испуганное лицо.       — Законопроект нуждается в доработке, — сказал он, и почувствовал удивлённые взгляды коллег. Обычно он поддерживал ужесточение мер. — Необходимо различать преднамеренное разрушение и... художественное самовыражение. Слепое ужесточение может привести к социальному напряжению.       Министр приподнял бровь, но кивнул.       — Интересная позиция. Мы учтём.       После совещания к нему подошёл Феб. Его лицо выражало крайнюю степень любопытства.       — Шеф, вы сегодня... сами не свой. Всё в порядке?       — В полном, капитан, — отрезал Клод, но тут же смягчился. Феб заслужил право знать хотя бы часть правды. — Просто... много мыслей.       Феб понимающе кивнул.       — Я прикрою тылы, если что.       — Я знаю, — Клод положил руку ему на плечо. — Спасибо.

***

      Вернувшись в пентхаус вечером, Клод ожидал застать пустоту. Но Эсмеральда была там. Она сидела на полу в гостиной, окружённая его книгами, которые вытащила с полок, и что-то рисовала в своём скетчбуке. Она подняла голову и улыбнулась ему.       — Твоя библиотека великолепна, — сказала она. — Но очень скучно организована. По алфавиту? Серьёзно?       Он не мог сдержать улыбку.       — А как ещё можно организовать книги?       — По настроению! По цвету корешков! По тому, какие книги хочется перечитывать в дождь, а какие – в солнечный день!       Он покачал головой, снимая пиджак и ослабляя галстук.       — Ты неисправима.       — Я знаю, — она похлопала по полу рядом с собой. — Иди сюда, я как раз рисую тебя.       Он подошёл и сел рядом, заглядывая в скетчбук. Там был его портрет – не тот официальный, что висел в префектуре, а другой. Более живой, более настоящий. С лёгкой улыбкой, с искоркой в глазах. Таким он себя не знал.       — Это я? — спросил он удивлённо.       — Это ты, когда думаешь, что никто не видит, — тихо сказала она. — Когда ты просто человек.       Он смотрел на рисунок, и что-то внутри него щёлкнуло. Замки, которыми он был заперт, падали один за другим.       — Я хочу, чтобы ты была здесь всегда, — тихо сказал он, глядя ей в глаза. — Не только ночью. Постоянно.       — Ты понимаешь, что это значит? — спросила она серьёзно. — Это уже не просто тайный роман, Клод. Это... вторжение. В твою жизнь. В твою должность.       — Я знаю, — он взял её лицо в ладони. — И я выбираю это. Тебя. Даже если это разрушит всё, что я строил.       Она смотрела на него, и в её глазах блестели слёзы – впервые с тех пор, как они встретились.       — Ты сумасшедший, — прошептала она.       — Только из-за тебя, — ответил он, целуя её.

***

      Ночь наступила незаметно. Они заказали еду – Клод с удивлением обнаружил, что в его холодильнике, кроме минеральной воды и дорогого сыра, ничего не осталось, и это вызвало у Эсмеральды приступ смеха. Она взяла управление в свои руки и заказала пиццу из любимой итальянской забегаловки в её районе.       — Ты никогда не ел настоящую пиццу, — заявила она, когда курьер привёз коробку. — Та, что подают в ресторанах, где ты обедаешь – это не пицца. Это... гастрономическое надругательство.       Он скептически смотрел на простую коробку, но когда откусил первый кусок, был вынужден признать её правоту.       — Видишь? — торжествовала она. — Ещё один стереотип разрушен. Что дальше? Ты признаешь, что граффити – это искусство?       — Не надейся, — усмехнулся он. — Это всё ещё вандализм.       — Но ты же его защищал, — напомнила она. — Мою «Машину снов».       — Я защищал тебя, — поправил он. — Инсталляция была просто приложением.       Она замолчала, тронутая его словами. Потом подошла к нему и села на колени, обвивая его шею руками.       — Ты невероятный, Клод Фролло. Кто бы мог подумать.       — Я и сам не думал, — признался он. — До встречи с тобой.       Их поцелуй был сладким от вина и пиццы, и они смеялись, прерывая его, и снова возвращались друг к другу. Это было так просто, так легко, так правильно. И Клод понял, что никогда в своей жизни не был так счастлив. Ни одно достижение, ни одно повышение, ни одна победа не давали ему этого чувства – чувства дома в другом человеке.       Позже, когда они лежали в его постели, уставшие от любви и смеха, она сказала то, что он боялся когда-либо услышать:       — Я боюсь, Клод. Не за себя. За тебя. Если кто-то узнает... ты потеряешь всё.       — Тогда пусть узнают, — ответил он, глядя в потолок. — Я устал прятаться.       — Ты не можешь так поступить, — она приподнялась на локте, глядя на него с тревогой. — Твоя работа, твоя жизнь...       — Моя жизнь – это ты, — перебил он. — Остальное – просто должность. Я научусь жить без неё. А без тебя – уже нет.       Она долго смотрела на него, пытаясь найти слова, чтобы возразить, чтобы защитить его от него самого. Но в его глазах была такая решимость, что она поняла – спорить бесполезно.       — Тогда мы будем осторожны, — сказала она, укладываясь обратно. — Ради нас. Ради того, что у нас есть.       Он обнял её, прижимая к себе.       — Договорились.

***

      На следующее утро он ушёл на работу, а она осталась. И так началось их новое существование. Дни, когда он был комиссаром, а она – художницей. Ночи, когда они были просто мужчиной и женщиной, любившими друг друга с отчаянием и нежностью, понимая, что каждое спокойное мгновение может стать последним.       Эсмеральда постепенно осваивала его пространство. Приносила маленькие вещицы – яркую подушку на диван, смешную кружку с единорогом, которую Клод демонстративно игнорировал, но по утрам пил кофе именно из нее. На его идеально пустом холодильнике появились магниты – с Эйфелевой башней, с Моной Лизой, с милыми котиками. Он ворчал, но не снимал.       Однажды она нашла в его кабинете, куда он разрешил ей заходить, старую фотографию. На ней была женщина с грустными глазами.       — Это моя мать, — сказал он, застав её за этим занятием. Его голос был ровным, но в глазах мелькнула тень. — Она умерла, когда мне было двенадцать.       — Прости, — тихо сказала Эсмеральда. — Я не хотела...       — Всё в порядке, — он подошёл и встал рядом, глядя на фотографию. — Она была пианисткой. Очень талантливой. Отец считал это... пустым занятием. Он был военным. Полная противоположность.       Эсмеральда смотрела на него, понимая вдруг так много. Откуда взялась эта железная дисциплина, подавленная тяга к красоте, к искусству. Это была борьба, которую он вёл всю жизнь. Борьба между отцом и матерью внутри себя.       — Ты похож на неё, — сказала она, касаясь его руки. — Глазами.       Он посмотрел на неё, и в его взгляде была такая благодарность, что у неё перехватило дыхание.       — Спасибо, — просто сказал он. — Никто никогда этого не замечал.       Она обняла его, и они стояли так посреди его кабинета, среди книг и документов, и мир вокруг переставал существовать.

***

      В мире Эсмеральды тоже происходили перемены. Квазимодо и Клопен видели, что она меняется. Она стала мягче, счастливее, но в то же время тревожнее. Она часто уходила по ночам, возвращалась под утро с блестящими глазами и улыбкой, которую не могла скрыть.       — Ты влюблена по уши, — как-то прямо сказал Клопен, когда они работали над восстановлением «Машины снов». — И я надеюсь, ты понимаешь, во что ввязываешься.       — Понимаю, — ответила она, не отрываясь от раскрашивания металлической рамы. — И я не жалею.       — А он? — тихо спросил Квазимодо. — Он жалеет?       Она повернулась к ним, и в её глазах была такая уверенность, что спорить было невозможно.       — Он рискует всем ради меня. Каждый день. Каждую минуту. Если это не любовь – то я не знаю, что это.       Клопен покачал головой, но промолчал, а Квазимодо подошёл и обнял её, как старший брат.       — Ты заслуживаешь счастья, — прошептал он. — Просто будь осторожна.       — Я буду, — пообещала она. — Мы будем.       Но жизнь, как всегда, готовила свои сюрпризы. И тот удар, который должен был разрушить всё, пришёл оттуда, откуда его совсем не ждали.

***

      Это случилось через две недели их тайного счастья. Клод возвращался с очередного совещания, когда его остановил секретарь.       — Месье Фролло, к вам посетитель. Настаивает на личной встрече. Говорит, что у него есть информация, касающаяся вашей... репутации.       Клод нахмурился. Такие формулировки обычно не предвещали ничего хорошего.       — Кто?       — Месье... он не представился. Но сказал, что вы его знаете. И что дело касается какой-то художницы.       Ледяная волна прокатилась по спине Клода. Он сохранил невозмутимое лицо, но внутри всё сжалось.       — Проводите в переговорную. Я подойду.       Когда он вошёл, в кресле напротив сидел мужчина средних лет, с неприметной внешностью и цепкими, оценивающими глазами. Таких Клод видел сотни – мелкие информаторы, ищейки, готовые продать кого угодно за небольшую сумму.       — Месье Фролло, — мужчина встал и протянул руку. Клод проигнорировал жест.       — Кто вы и что вам нужно?       — Моё имя не имеет значения, — улыбнулся мужчина, усаживаясь обратно. — А нужно мне немного. Всего лишь поговорить. Видите ли, у меня есть фотографии. Очень интересные фотографии. На них вы, месье комиссар, в очень... компрометирующей обстановке.       Он выложил на стол конверт. Клод открыл его. Внутри были фотографии – он и Эсмеральда на мосту, тот самый первый поцелуй. Снято было с хорошего ракурса, видимо, с соседнего здания. Четко, ясно, неопровержимо.       — Красивая девушка, — прокомментировал мужчина. — И, говорят, та самая вандалка, которую вы так упорно ищете. Ирония, не правда ли?       Клод смотрел на фотографии, и в голове его был лёд. Холодный, расчетливый лёд. Паника придёт потом. Сейчас нужно было действовать.       — Чего вы хотите?       — Денег, конечно, — улыбнулся мужчина. — Скромную сумму. Скажем, пятьдесят тысяч евро, и тогда фотографии ваши. Все до единой.       Клод смотрел на него, оценивая. Шантажист. Мелкий, но опасный. Если эти фото попадут в прессу или, хуже того, к его врагам в системе – это конец. Не только карьере. Эсмеральде тоже. Её арестуют, осудят, её жизнь будет разрушена.       — Мне нужно время, — сказал Клод ровно. — Такие суммы снимаются не за минуту.       — Разумеется, — кивнул мужчина. — Двадцать четыре часа. Завтра в это же время я жду вас в ближайшем кафе. Иначе фото уйдут в газеты. Всего доброго, месье комиссар.       Он ушёл, а Клод остался сидеть, глядя на фотографии. Его руки дрожали – впервые за много лет. Он, Клод Фролло, человек, контролирующий всё, оказался в ловушке. И выход из нее был только один – платить.       Но он знал, что шантаж не заканчивается одним платежом. Этот человек будет возвращаться. Снова и снова. Пока не высосет всё.       Он достал телефон и набрал Эсмеральду.       — Нам нужно встретиться. Срочно.       Через час они сидели в его машине, припаркованной в безлюдном месте у Сены. Он показал ей фотографии. Она побледнела, но не заплакала.       — Что мы будем делать? — спросила она тихо.       — Я заплачу, — ответил он. — А потом найду способ его остановить. Навсегда.       — Клод, нет, — она схватила его за руку. — Ты не можешь... это преступление.       — Я знаю, — он сжал её пальцы. — Но я не позволю никому разрушить то, что у нас есть. Ни за какие деньги.       — Тогда давай объявим всё сами, — предложила она отчаянно. — Выйдем и скажем правду. Пусть все знают. Я готова.       — А я нет, — покачал он головой. — Потому что если мы это сделаем, ты сядешь в тюрьму. Твои работы – это десятки эпизодов вандализма. Тебе грозит реальный срок. Я не допущу этого.       Она заплакала, слёзы текли по её щекам, и это было невыносимо – видеть её такой.       — Прости меня, — шептала она. — Это я во всём виновата. Если бы не я...       — Если бы не ты, — перебил он, беря её лицо в ладони, — я бы так и остался машиной в человеческом обличье. Ты дала мне жизнь. И я не отдам её обратно. Никому.       Он поцеловал её в губы, солёные от слез, и поклялся себе, что сделает всё, чтобы защитить её. Даже если придётся переступить через собственные принципы. Даже если придётся стать тем, кого он всегда презирал. Ради неё он был готов на всё.       Ночь они провели вместе, в его пентхаусе, прижимаясь друг к другу, как будто завтра могло не наступить. И когда рассвет окрасил небо в розовый, Клод знал, что сегодня начнется новая битва. Битва за их любовь. И он не проиграет.

***

      Следующие сутки стали для Клода Фролло временем, когда его жизнь разделилась на «до» и «после». Он действовал с холодной, методичной расчётливостью, которая всегда была его визитной карточкой, но теперь эта расчетливость была направлена не на поимку преступников, а на спасение того единственного, что имело для него значение.       Утром он снял со счёта пятьдесят тысяч евро. Для него это были не деньги – просто цифры. Он отдал бы и в десять раз больше, не задумываясь. Но проблема была не в сумме. Проблема была в том, что этот шантажист, этот мелкий паразит по имени, как выяснил Клод через свои каналы, Жан-Пьер Моро, был лишь первым звеном в цепи. Такие, как он, не останавливаются. Они чувствуют слабость и вцепляются мёртвой хваткой.       Клод изучил досье на Моро за несколько часов. Мелкий мошенник, несколько раз судим за вымогательство, связан с полукриминальными кругами, но достаточно умён, чтобы не переходить черту. Идеальный шантажист – не слишком опасный, чтобы его боялись, но достаточно наглый, чтобы не отступать.       В кафе Клод пришёл один, без охраны, с сумкой, в которой лежали деньги. Моро уже ждал его, с той же самодовольной улыбкой на лице.       — Месье комиссар, пунктуальны, как часы, — поприветствовал он. — Деньги принесли?       Клод сел напротив, положил сумку на стол, но не открыл.       — Прежде чем я отдам это, я хочу убедиться, что у вас нет копий.       — Обижаете, — Моро положил на стол флешку и конверт с фотографиями. — Оригиналы здесь. Все до единого. Моё слово – закон.       — Ваше слово ничего не стоит, — холодно парировал Клод. — Но я проверил. Если вы оставили копии, я узнаю. И тогда наш разговор будет совсем другим.       Угроза в его голосе была такой реальной, такой весомой, что Моро на мгновение дрогнул, но быстро взял себя в руки.       — Всё чисто, месье комиссар. Я своё дело сделал, так что теперь ваша очередь.       Клод открыл сумку. Моро заглянул внутрь, и его глаза загорелись жадным огоньком. Он протянул руку, чтобы забрать деньги, но Клод перехватил его запястье.       — Запомните, Моро, — его голос был тихим, как шипение змеи. — Если эти фотографии где-то всплывут, если я узнаю, что вы кому-то рассказали, если хоть один слух дойдёт до моих ушей... я найду вас. И вы пожалеете, что родились на свет. Мне не нужны будут полиция, суды и доказательства. Я просто уничтожу вас. Вы меня поняли?       Моро побледнел. Он видел много угроз в своей жизни, но то, что читалось в глазах Клода Фролло, было не угрозой. Это было обещание. Абсолютное, неоспоримое обещание.       — Я... я понял, месье, — выдавил он. — Никому ни слова.       Клод отпустил его руку, и Моро схватил сумку, как нашкодивший пёс, вырвавший кусок мяса. Он почти выбежал из кафе, оставив Клода одного с флешкой и фотографиями.       Клод сидел неподвижно, глядя на опустевший стул напротив. Он только что заплатил шантажисту. Он, человек, который всю жизнь боролся с преступностью, только что профинансировал её. Ради любви. Ради женщины.       «Боже, кем я стал?» — этот вопрос прозвучал в его голове, но ответа на него не было. Был только факт: он сделал это. И сделал бы снова.

***

      Эсмеральда ждала его в пентхаусе, нервно расхаживая по комнате. Когда он вошёл, она тут же бросилась навстречу.       — Ну что? Как прошло?       Он обнял её, прижимая к себе, вдыхая запах её волос.       — Всё кончено. Он получил деньги, я получил фотографии. Больше он не появится.       Она облегчённо выдохнула, но тут же напряглась снова.       — Ты ему угрожал?       — Конечно, — просто ответил Клод. — И он поверил.       — Клод... — она отстранилась, глядя на него с тревогой. — Это не ты. Ты не такой.       — Раньше был не такой, — согласился он. — Теперь – такой. Ради тебя.       Она долго смотрела на него, и в её глазах была целая буря эмоций – любовь, страх, благодарность, отчаяние.       — Я не хочу, чтобы ты менялся. Я полюбила тебя таким, какой ты есть. Со всеми твоими принципами и правилами.       — А я полюбил тебя, — ответил он, касаясь её щеки. — И теперь мои принципы и правила значат меньше, чем твоя безопасность. Так что пусть я меняюсь. Мне даже начинает нравиться этот новый я.       Она улыбнулась сквозь слезы.       — Ты сумасшедший.       — Я знаю, — он поцеловал её. — Но это лечится только одним способом. Тобой.       Ночь они провели вместе, и в этот раз их близость была особенной. Не той неистовой страстью, что сжигала их раньше, и не той нежной благодарностью, что наполняла их утра. Это было что-то среднее – смесь отчаяния и надежды, осознания хрупкости их счастья и решимости защитить его любой ценой.       Он раздевал её медленно, с почти религиозным благоговением, целуя каждый открывшийся участок кожи. Она отвечала ему тем же, её пальцы путались в его волосах, губы находили его губы в темноте. Они двигались в унисон, как будто танцевали танец, известный только им двоим.       — Я люблю тебя, — прошептала она ему в плечо, когда волна оргазма накрыла их обоих. — Что бы ни случилось, помни это.       — А я – тебя, — ответил он, глядя ей в глаза. — И никому не позволю это разрушить.

***

      Утром их ждал новый сюрприз. Когда Клод открыл дверь, чтобы забрать доставленную прессу, на пороге стоял Феб. Его лицо было мрачным.       — Шеф, нам нужно поговорить. Срочно.       Клод пропустил его внутрь. Феб вошёл и замер, увидев Эсмеральду, которая вышла из спальни в его рубашке, с растрёпанными волосами.       — О, — только и сказал он. — Я... простите.       — Всё в порядке, капитан, — Клод сохранял невозмутимость, хотя внутри всё сжалось. — Что случилось?       Феб перевёл взгляд с него на Эсмеральду и обратно.       — В Префектуре пошли слухи. Кто-то видел вас на мосту. Фотографии... они уже циркулируют. Не в прессе, но среди своих. Начальник службы безопасности запросил встречу с вами сегодня в десять.       Ледяной ком в груди Клода стал ещё тяжелее. Шантажист сдержал слово – он не передал фото в прессу. Но, видимо, успел продать их или показать кому-то ещё до сделки. И теперь информация жила своей жизнью.       — Что известно? — спросил он.       — Точно не знаю, — Феб покачал головой. — Но говорят, есть фото. И есть имя. Эсмеральды. Её связали с последними граффити. Если это подтвердится...       — То меня уволят, а её арестуют, — закончил Клод. — Я знаю.       Эсмеральда подошла и взяла его за руку.       — Мы справимся, — тихо сказала она. — Вместе.       Феб смотрел на них, и в его глазах читалась сложная гамма чувств – тревога, уважение, сомнение.       — Я с вами, — сказал он. — Что бы ни случилось.       Клод посмотрел на него, и впервые за долгое время в его взгляде не было начальника, смотрящего на подчинённого. Был человек, смотрящий на друга.       — Спасибо, Феб.       — Не за что, шеф, — Феб криво улыбнулся. — Кто-то же должен следить, чтобы вы не натворили глупостей.       — Слишком поздно, — усмехнулся Клод. — Я уже натворил. Самую лучшую глупость в своей жизни.

***

      В десять утра Клод Фролло вошёл в кабинет начальника службы безопасности. Там его ждали двое – сам начальник, сухой, педантичный человек по имени Дюбуа, и женщина средних лет в строгом костюме, которую Клод узнал. Мадам Лоран, глава отдела внутренних расследований. Худший кошмар любого чиновника.       — Месье Фролло, присаживайтесь, — Дюбуа указал на стул. — У нас есть к вам несколько вопросов.       Клод сел, сохраняя на лице маску спокойствия.       — Слушаю.       Мадам Лоран разложила на столе фотографии. Те самые. Он и Эсмеральда на мосту.       — Вы узнаёте этих людей?       — Да, — спокойно ответил Клод. — Это я и мадемуазель Эсмеральда.       Его прямота, казалось, удивила их. Они ожидали отрицаний, уловок, попыток уйти от ответа.       — Вы подтверждаете, что находились в близком контакте с лицом, которое разыскивается за многочисленные акты вандализма? — спросила Лоран.       — Я подтверждаю, что нахожусь в отношениях с мадемуазель Эсмеральдой, — поправил Клод. — А что касается её разыскивания... это вопрос, который мы можем обсудить отдельно.       — Это не обсуждается, месье Фролло, — Дюбуа покачал головой. — Вы нарушили десятки инструкций. Вы покрывали преступницу. Вы...       — Я любил, — перебил Клод, и его голос прозвучал так, что оба следователя замолчали. — Я люблю женщину. И если это преступление – арестуйте меня.       В кабинете повисла тяжелая тишина. Мадам Лоран и Дюбуа переглянулись. Они ожидали всего – криков, мольбы, угроз, торговли. Но не этого. Не абсолютного, спокойного признания.       — Месье Фролло, — наконец сказала Лоран, — вы понимаете, что это значит для вашей карьеры?       — Полностью, — кивнул Клод. — Я готов принять последствия.       — А она? — спросил Дюбуа. — Вы готовы принять последствия за неё? Её арестуют, и жизнь молодой девушки будет разрушена.       Клод смотрел на них, и в его глазах не было ни капли сомнения.       — Я сделаю всё, чтобы этого не случилось. Даже если для этого мне придётся использовать все свои связи, всё своё влияние, всё, что у меня есть. Она не сядет в тюрьму. Ни за что.       — Это не вам решать, — холодно заметила Лоран.       — Посмотрим, — Клод встал. — Если у вас есть ко мне ещё вопросы – я отвечу. Если нет – позвольте откланяться, у меня много дел.       Он вышел, оставив их в растерянности. За дверью его ждал Феб.       — Ну что?       — Они знают всё, — коротко ответил Клод. — Теперь вопрос времени, когда это станет публичным.       — Что будете делать?       Клод посмотрел на него, и в его глазах мелькнул тот самый огонёк, который Феб видел только в самые критические моменты операций.       — Готовиться к войне.

***

      Война, о которой говорил Клод, началась не с громких скандалов в прессе, не с официальных обвинений, а с тихой, методичной осады. В Префектуре поползли слухи. Коллеги, которые раньше тушевались перед ним, теперь отводили глаза. Подчинённые, которые трепетали при его появлении, теперь перешёптывались за спиной. Его враги, а у Генерального комиссара их было немало, почуяли кровь и начали стягиваться, как акулы.       Клод чувствовал это кожей. Но он не сдавался. Каждое утро он приходил на работу, делал своё дело с обычной железной эффективностью, а вечерами возвращался в пентхаус, где его ждала Эсмеральда. Они не прятались больше. Смысла не было. Если информация уже просочилась, то тайна перестала существовать. Оставалось только держаться друг за друга и ждать, чем всё закончится.       Эсмеральда тоже изменилась. Она перестала выходить на ночные акции, понимая, что любой её шаг теперь будет использован против Клода. Она проводила дни в его пентхаусе, рисуя в своем скетчбуке, или встречалась с друзьями в кафе, стараясь не привлекать внимания. Но напряжение росло с каждым днём.       Однажды вечером, когда они сидели на диване, обнявшись, и смотрели на огни Парижа, она спросила то, что мучило её всё это время:       — Ты жалеешь, что встретил меня?       Клод посмотрел на нее, и его взгляд был таким серьёзным, что у неё перехватило дыхание.       — Никогда, — сказал он твёрдо. — Ни одной секунды. Даже сейчас, когда всё рушится. Потому что до тебя у меня не было ничего, что стоило бы защищать.       — У тебя была карьера, власть, уважение...       — У меня была пустота, — перебил он. — Которую я заполнял работой. Ты дала мне нечто большее. Ты дала мне жизнь. И если за эту жизнь нужно заплатить всем, что у меня было раньше, – я заплачу. Без сожалений.       Она заплакала, уткнувшись лицом в его плечо.       — Я так боюсь за тебя.       — Не надо, — он гладил её по волосам. — Что бы ни случилось, мы справимся. Вместе.

***

      На следующее утро грянул гром. В одной из крупных газет вышла статья под заголовком: «Генеральный комиссар полиции покрывает уличную вандалку: роман века или должностное преступление?» Там были фотографии, были цитаты из анонимных источников, были намёки на коррупцию и злоупотребление властью.       Клод узнал об этом, когда его телефон разрывался от звонков журналистов. Он отключил звук и спокойно собрался на работу. Эсмеральда смотрела на него с ужасом.       — Не ходи, — прошептала она. — Они разорвут тебя на части.       — Я должен, — ответил он. — Если я спрячусь – это будет признанием вины. Я пойду и буду смотреть им в глаза.       В Префектуре его встретила толпа журналистов. Вопросы сыпались со всех сторон, камеры щёлкали, микрофоны тянулись к его лицу. Клод остановился, повернулся к ним и сказал только одну фразу:       — У меня нет комментариев. Все официальные заявления будут сделаны в установленном порядке.       И прошёл сквозь толпу, как ледокол сквозь льды.       В кабинете его ждал Феб.       — Шеф, вас вызывают к министру. Срочно.       Клод кивнул, поправил галстук и вышел. Феб смотрел ему вслед, и сердце его сжималось от дурных предчувствий.       В кабинете министра собрались все, кто мог повлиять на судьбу Клода. Сам министр, глава службы безопасности, мадам Лоран, несколько высокопоставленных чиновников. Они смотрели на него, как на подсудимого.       — Месье Фролло, — начал министр без предисловий, — ситуация крайне серьёзная. Общественный резонанс огромен. Нам нужно принять решение.       — Я слушаю, — Клод стоял перед ними, прямой, как струна.       — У нас есть два варианта, — продолжил министр. — Первый – вы подаёте в отставку. Дело закрывается, вы уходите тихо, без скандала. Второй – мы проводим официальное расследование. В этом случае вас ждёт суд, а вашу... подругу – тюрьма.       Клод смотрел на них, и в его голове проносились варианты, расчёты, стратегии. Он знал, что они хотят. Они хотят его голову. Им плевать на справедливость, им важен только результат – убрать неудобного комиссара, который слишком долго был на вершине.       — Я выбираю третье, — сказал он спокойно.       — Третьего не дано, — усмехнулся Дюбуа.       — Третье есть, — Клод достал из портфеля папку и положил на стол. — Здесь досье на каждого из вас. Ваши грехи, ваши ошибки, ваши компрометирующие связи. Я собирал их годами, на всякий случай. И теперь этот случай настал.       В кабинете повисла гробовая тишина. Лица присутствующих побледнели. Министр открыл папку, пробежал глазами по страницам, и его лицо вытянулось.       — Вы... вы не посмеете, — прошептал он.       — Посмею, — ответил Клод. — Если вы тронете меня или Эсмеральду – эти документы уйдут в прессу. Все до одного. И тогда ваши карьеры, ваши семьи, ваши жизни рухнут так же, как вы пытаетесь разрушить мою.       — Это шантаж, — выдохнула мадам Лоран.       — Да, — кивнул Клод. — Я учился у лучших. У вас.       Он смотрел на них, и в его глазах не было торжества. Была только холодная, расчётливая решимость.       — Что вы хотите? — наконец спросил министр.       — Чтобы вы оставили нас в покое, — ответил Клод. — Замните дело. Скажите прессе, что фотографии – фейк, что расследование ничего не дало. Эсмеральда больше не будет рисовать на стенах – я гарантирую. А я продолжу работать. Но если хоть один волос упадет с её головы, если хоть один журналист напишет что-то, что причинит ей боль – эти документы станут достоянием общественности. И вы все отправитесь вслед за мной.       Он забрал папку со стола, сунул её обратно в портфель и направился к двери.       — Приятного дня, господа.       Он вышел, оставив их в состоянии шока и ужаса. За дверью его снова ждал Феб, который слышал достаточно, чтобы понять – произошло нечто невероятное.       — Что... что это было? — спросил он.       — Шах и мат, — усмехнулся Клод. — Пошли отсюда. Нам нужно кое-что отметить.

***

      Вечером они втроем – Клод, Эсмеральда и Феб – сидели в маленьком уютном ресторанчике, который выбрала Эсмеральда. Клод впервые за долгое время позволил себе расслабиться, выпить вина, посмеяться.       — Ты гений, — восхищённо сказал Феб, поднимая бокал. — Настоящий, безумный гений.       — Или просто отчаявшийся дурак, которому повезло, — усмехнулся Клод.       — Ты – самый лучший дурак на свете, — Эсмеральда поцеловала его в щеку. — Мой дурак.       Феб смотрел на них и качал головой.       — Никогда бы не подумал, что доживу до дня, когда Генеральный комиссар полиции будет шантажировать всё высшее руководство ради любви.       — Любовь делает с людьми странные вещи, — философски заметил Клод. — Особенно с теми, кто всю жизнь думал, что она не для них.       — А что теперь? — спросила Эсмеральда. — Что будет дальше?       Клод посмотрел на неё, и его взгляд был полон той самой нежности, которую она так любила.       — Теперь мы будем жить. Просто жить. Ты – художница, я – комиссар. Мы будем ссориться из-за твоих ночных вылазок, потому что я всё ещё надеюсь, что ты их прекратишь, мириться, любить друг друга и строить то, что у нас есть.       — А если я не прекращу? — она прищурилась с озорным вызовом.       — Тогда я буду вынужден арестовать тебя, — серьёзно сказал он. — И запереть в своем пентхаусе навсегда.       — Звучит как план, — рассмеялась она.       Феб смотрел на них и чувствовал, что мир, каким он его знал, изменился навсегда. Но, странное дело, новый мир казался ему гораздо лучше старого.

***

      Вечер опустился на Париж мягкой, бархатной темнотой. Город за окнами пентхауса Клода Фролло переливался миллионами огней, создавая идеальный фон для того, что должно было произойти между ними. Они вернулись после ужина в том самом маленьком ресторанчике, где вино ещё бродило в крови, а смех ещё звучал в ушах.       Эсмеральда скинула туфли у порога и прошла босиком по прохладному полу к панорамным окнам. Её платье, лёгкое, цвета летнего заката, обтекало фигуру, и Клод, закрывая дверь, позволил себе мгновение просто смотреть на нее – на эту девушку, которая ворвалась в его жизнь и перевернула всё с ног на голову.       Она чувствовала его взгляд кожей. Медленно повернулась, опираясь спиной о стекло, и улыбнулась той самой улыбкой, от которой у него каждый раз перехватывало дыхание.       — Ты смотришь на меня так, будто видишь в первый раз, — сказала она тихо, и в её голосе звучала та самая игривость, которая сводила его с ума.       — Я смотрю на тебя так, будто боюсь, что ты исчезнешь, если отведу взгляд, — ответил он, медленно приближаясь. — Ты – самое прекрасное, что случалось со мной. И самое невозможное.       — А разве невозможное не становится самым желанным? — она протянула руку и, когда он взял её, притянула его к себе.       Он оказался так близко, что мог чувствовать тепло её тела, слышать её дыхание, видеть, как расширяются её зрачки в полумраке комнаты. Его руки легли на стекло по обе стороны от её головы, заключая в ловушку, из которой она не хотела выбираться.       — Ты пахнешь вином и свободой, — прошептал он, склоняясь к девичьей шее. Его губы коснулись нежной кожи за ухом, и она вздрогнула, выдыхая его имя.       — Клод...       Это было всё, что ей удалось произнести, прежде чем его рот накрыл её губы. Поцелуй был медленным, тягучим, как мёд. Он не торопился, наслаждаясь каждым мгновением, каждой секундой этой близости. Его язык скользнул по её нижней губе, прося разрешения, и она открылась ему, позволяя исследовать себя, пробовать на вкус, запоминать.       Его руки, всё ещё прижатые к стеклу, медленно спустились, скользнули по её плечам, по тонким бретелькам платья. Он чуть отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза, и в этом взгляде было столько страсти и нежности, что у нее подкосились колени.       — Я хочу тебя, — сказал он просто. Не как приказ, не как требование. Как признание.       — Я твоя, — ответила она. — Всегда.       Бретельки платья скользнули вниз по её плечам, и ткань, лишившись поддержки, упала к ногам, оставляя её стоять перед ним в одном тонком белье. Он смотрел на неё, и в его глазах горел тот самый огонь, который она так любила – огонь желания, смешанного с обожанием.       — Ты создана для того, чтобы сводить мужчин с ума, — выдохнул он, проводя пальцем по линии её ключицы, вниз, к кружеву бюстгальтера. — Ты знаешь это?       — Только одного мужчину я хочу сводить с ума, — она расстегнула пуговицу на его рубашке, потом ещё одну. — Только тебя.       Его рубашка упала на пол следом за её платьем. Она провела ладонями по его груди, ощущая под пальцами тепло кожи, рельеф мышц, лёгкую дрожь, пробегавшую по его телу от её прикосновений. Он был прекрасен – не той идеальной, фотомодельной красотой, а красотой мужчины, сильного, уверенного, но сейчас полностью уязвимого перед ней.       — Идём, — он взял её за руку и повёл в спальню.       Комната была залита мягким светом луны, пробивавшимся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Огромная кровать, застеленная идеально белым бельём, ждала их. Клод подвел Эсмеральду к краю, повернул к себе спиной и медленно, мучительно медленно расстегнул застежку её бюстгальтера.       Когда ткань упала, она инстинктивно прикрылась руками, но он мягко отвел их.       — Не надо, — прошептал он ей на ухо, обжигая дыханием. — Ты прекрасна. Дай мне смотреть на тебя.       Она позволила. Повернулась к нему, встречая его взгляд, полный такого восхищения, что у нее перехватило дыхание. Он опустился перед ней на колени – Клод Фролло, Генеральный комиссар полиции Франции, стоял на коленях перед уличной художницей, и в этом не было ни капли унижения. Только благоговение.       Его пальцы коснулись кружева её трусиков, медленно стягивая их вниз по бёдрам. Она переступила, освобождаясь от последнего предмета одежды, и осталась стоять перед ним полностью обнажённая, чувствуя, как румянец заливает щёки, но не от стыда – от возбуждения, от осознания того, как сильно он хочет её.       Он не спешил. Его руки скользили по её ногам – от щиколоток вверх, по икрам, по внутренней стороне бёдер, заставляя её дрожать от предвкушения. Его губы следовали за руками, оставляя дорожку поцелуев на её коже. Когда он добрался до самого сокровенного места, она замерла, затаив дыхание.       Он поднял голову, встречая её взгляд.       — Можно? — спросил он хрипло. — Позволишь мне попробовать тебя?       Она могла только кивнуть, не доверяя голосу.       Он уложил её на кровать, на прохладные простыни, и сам лёг между её ног, разводя их шире, устраиваясь поудобнее. Его руки гладили её бедра, успокаивая, настраивая на нужный лад. А потом он склонился к ней, и первый же вздох, первое прикосновение его губ заставили её выгнуться дугой.       Он был мастером. Не потому, что у него был большой опыт – скорее потому, что он читал её тело, как раскрытую книгу, и знал, куда нажать, где провести языком, когда ускориться, а когда замереть. Его язык – влажный, горячий, настойчивый – исследовал каждый миллиметр, каждую складочку, доводя её до исступления.       — Клод... — простонала она, вцепившись пальцами в его волосы. — О, боже, Клод...       Он не останавливался. Его язык двигался ритмично, то проникая внутрь, то лаская чувствительный бугорок клитора. Он чередовал глубокие, медленные движения с быстрыми, дразнящими прикосновениями, доводя её до грани и снова отступая, заставляя умолять о продолжении.       — Пожалуйста, — выдохнула она, не в силах больше терпеть эту сладкую пытку. — Пожалуйста, не останавливайся...       В ответ он лишь усилил натиск, добавив к языку пальцы – один, потом два – осторожно входя в неё, растягивая, подготавливая. Его рот при этом не отрывался от клитора, и эта двойная стимуляция была настолько интенсивной, что мир вокруг перестал существовать.       Она чувствовала, как напряжение внутри растёт, как сжимается всё в тугой узел, как дыхание становится прерывистым, а мысли путаются. Она была на грани, на самом краю, и он знал это – чувствовал по тому, как сжимались её пальцы в его волосах, по тому, как выгибалось её тело, по тихим, отчаянным звукам, которые она издавала.       — Давай, милая, — прошептал он, не отрываясь от нее, и его голос, приглушённый, вибрирующий, стал последней каплей.       Она кончила со стоном, который, наверное, был слышен во всей округе. Её тело билось в конвульсиях, волны наслаждения накатывали одна за другой, лишая способности думать, дышать, существовать. А он всё продолжал ласкать её, продлевая оргазм, высасывая из неё последние капли удовольствия, пока она не обмякла на простынях, тяжело дыша.       Когда она наконец открыла глаза, он уже поднялся и стоял над ней, всё ещё одетый в брюки, но его возбуждение было очевидным, не скрытым даже тканью. Она потянулась к нему, расстегивая ремень, пуговицу, молнию. Он помог ей, стаскивая брюки и боксеры одним движением, и наконец предстал перед ней таким же обнаженным, как и она.       Его член был напряжён, влажен от смазки, и когда она взяла его в руку, он зашипел сквозь зубы, закрывая глаза.       — Эсмеральда... если ты продолжишь, я не выдержу...       — А кто сказал, что тебе обязательно нужно выдерживать? — улыбнулась она, сжимая его сильнее и проводя рукой вверх-вниз, изучая его длину, его толщину, его реакцию на каждое движение.       Он застонал, падая на кровать рядом с ней, и она тут же оказалась сверху, оседлав его бёдра. Она наклонилась, чтобы поцеловать его, и почувствовала на губах свой собственный вкус – смесь её соков и его слюны. Это было невероятно интимно, почти запретно, и от этого ещё более возбуждающе.       — Я хочу тебя внутри, — прошептала она, прижимаясь к его члену, дразня, но не впуская. — Прямо сейчас.       — Так возьми меня, — ответил он, глядя ей в глаза. — Я твой.       Она приподнялась, направила его в себя и медленно, дюйм за дюймом, опустилась. Ощущение было таким острым, таким полным, что они оба застонали в унисон. Она чувствовала, как он заполняет её, растягивает, становится частью её. Он чувствовал, как она сжимается вокруг него, принимает, дарит невероятное тепло.       Какое-то время они просто сидели так, соединённые, глядя друг на друга. В этом было что-то первобытное, сакральное – мужчина и женщина в самом интимном акте единения.       Потом она начала двигаться. Сначала медленно, покачивая бёдрами, находя ритм, который был удобен им обоим. Его руки легли ей на талию, направляя, помогая, но не контролируя. Он позволял ей вести, и это было ново, непривычно и чертовски возбуждающе.       — Ты такая красивая, — выдохнул он, глядя на её грудь, подпрыгивающую в такт движениям. — Такая... ох, Эсмеральда...       Она ускорилась, чувствуя, как напряжение снова начинает нарастать внутри. Она хотела его, всего, целиком, хотела чувствовать его как можно глубже. Она наклонялась, целуя его, кусая его губы, шепча его имя как мантру.       В какой-то момент он не выдержал. Перевернул их, оказавшись сверху, и вошёл в неё с новой силой, глубоко, резко, заставляя её вскрикнуть от неожиданности и удовольствия.       — Теперь моя очередь, — прошептал он ей на ухо, двигаясь внутри неё. — Теперь я буду вести.       И он повёл. Его толчки были мощными, ритмичными, каждый раз доставая до самой глубины, до тех мест, о существовании которых она даже не подозревала. Он менял угол, скорость, глубину, и каждый раз попадал в какую-то новую точку, заставляя ее стонать и выгибаться.       — Клод... я снова... я почти... — она задыхалась, цепляясь за его плечи, впиваясь ногтями в кожу.       — Да, — выдохнул он, усиливая темп. — Кончай для меня. Позволь мне почувствовать это.       Он просунул руку между их телами, находя ее клитор, и начал массировать его в такт своим движениям. Этого было достаточно. Её второе освобождение было даже сильнее первого – волна накрыла с головой, утаскивая в водоворот чистого, невероятного наслаждения. Она кричала его имя, выгибаясь, сжимаясь вокруг него, и эти спазмы стали последней каплей для него.       Он кончил с глубоким, животным стоном, уткнувшись лицом в её шею, изливаясь в неё горячими толчками. Его тело била дрожь, и он чувствовал, как она продолжает пульсировать вокруг него, продлевая его удовольствие.       Долгое время они лежали неподвижно, тяжело дыша, покрытые потом, все ещё соединенные. Он не спешил выходить, и она не хотела его отпускать. Это было слишком хорошо, слишком правильно.       Наконец он приподнялся на локтях, глядя на неё. Её лицо было разгорячённым, волосы растрепались, глаза блестели. Она улыбалась – той самой счастливой, усталой улыбкой, от которой у него сжималось сердце.       — Ты невероятен, — прошептала она, касаясь его щеки.       — Это ты невероятна, — ответил он, целуя её в кончик носа. — Ты свела меня с ума.       — Надеюсь, это неизлечимо, — улыбнулась она.       — Боюсь, что да, — он перекатился на бок, увлекая её за собой. — И я не хочу лечения.       Они лежали, прислушиваясь к биению сердец, замедляющемуся, успокаивающемуся. За окнами горел Париж, равнодушный к их страсти, но им было все равно. У них был свой мир – здесь, в этой комнате, на этой кровати, в объятиях друг друга.       — Клод, — тихо сказала она, когда дыхание восстановилось.       — М-м-м?..       — Я люблю тебя. Спасибо за всё, что ты для нас сделал.       Он поцеловал её в макушку, вдыхая запах волос.       — А я люблю тебя и благодарю за то, что ты сделала со мной. За то, что вытащила меня из моей башни. За то, что дала мне жизнь.       — Мы дали жизнь друг другу, — поправила она. — Вместе.       — Вместе, — согласился он.       И в этом слове было всё. Прошлое, настоящее и будущее. Все их страхи и надежды. Весь мир, который они построили на руинах старых жизней.       Эсмеральда задремала первой, утомлённая его страстью. Он смотрел на неё, на её спокойное лицо, на лёгкую улыбку, тронувшую губы, и чувствовал, как его переполняет чем-то таким, чего он никогда не испытывал раньше. Это было не просто счастье. Это было осознание того, что он наконец нашёл своё место в мире. И это место – рядом с ней.

***

      Прошло три месяца. Скандал затих так же быстро, как и вспыхнул. Официальное заявление министерства гласило, что фотографии были подделкой, а информация – ложью. Клод Фролло остался на своём посту, его авторитет даже вырос – ходили слухи, что он вышел сухим из воды в ситуации, которая уничтожила бы любого другого.       Эсмеральда действительно перестала рисовать на стенах. Но не потому, что испугалась. Просто у неё появилось другое вдохновение. Она открыла маленькую галерею на Монмартре, где выставляла свои работы – теперь уже легальные, на холстах. Её выставки пользовались бешеным успехом. Критики называли её «голосом нового Парижа».       Квазимодо и Клопен стали её постоянными помощниками. Квазимодо оказался гениальным скульптором, а его работы из металлолома теперь украшали не только стены, но и престижные галереи. Клопен, с его коммерческой жилкой, вёл все финансовые дела. Они были счастливы.       Феб получил повышение и теперь был правой рукой Клода не только формально, но и по-настоящему. Их образовавшаяся дружба, скреплённая общей тайной и взаимным уважением, стала одной из самых крепких в Префектуре.       А Клод и Эсмеральда... Они были вместе. Каждый вечер он возвращался в свой пентхаус, который теперь уже не был стерильным и пустым. Там царил тот самый «творческий беспорядок», который когда-то так пугал его – краски, холсты, эскизы, её вещи повсюду. И он любил этот беспорядок. Потому что это был её беспорядок. Это была их жизнь.       Однажды вечером они стояли на балконе его пентхауса, обнявшись, и смотрели на закат над Парижем.       — Знаешь, — сказала она тихо, — я никогда не думала, что смогу быть так счастлива. Что мой бунт против системы приведет меня прямо в объятия этой системы.       — Ты не в объятиях системы, — поправил Фролло, целуя её в макушку. — Ты в моих объятиях. А система... она просто смирилась.       — И что дальше? — спросила девушка, поворачиваясь к нему.       Он посмотрел в её глаза – тёмные, глубокие, полные жизни и любви.       — Дальше – всё, что мы захотим. Весь мир. Потому что теперь у нас есть самое главное – мы.       И поцеловал её, чувствуя, как солнце окрашивает их в золотой цвет. Париж сиял внизу, готовый к новым историям, новым краскам, новой жизни.       Их жизни.       Вместе.