Часть 1 | Письмо

Солнце лениво ползло к зениту, поджигая верхушки вековых сосен густым багрянцем. В лесу еще стояла ночная прохлада, но особняк Милтона уже вибрировал от суеты, словно потревоженный улей. — Страйп! Какого черта отчеты до сих пор не у меня на столе? — Громовой голос отца, пропитанный властным раздражением, разнесся по всему дому. — Бал Столетия через несколько дней, всё должно быть безупречно! Шевелись! Пуберт с трудом разомкнул веки. Мир вокруг напоминал акварельный набросок: расплывчатые пятна мебели, приглушенные, как через слой ваты, выкрики отца. Он несколько раз моргнул, прогоняя дымку сна, и сфокусировал взгляд на часах. Цифры безжалостно высветили половину шестого утра. Осознание реальности ударило не сразу, но как только оно пришло, Пуберт пулей вылетел из-под одеяла. Движения были лихорадочными: одним рывком застелить кровать, вторым — втиснуться за рабочий стол. Схватив ручку, он принялся поспешно дописывать последние строки на каком-то листке, надеясь, что это хоть немного впечатлит отца. Минут через пятнадцать дверь распахнулась без стука. На пороге возник сам Милтон — как всегда безупречный и холодный. Его взгляд зацепился за исписанную бумагу в руках сына. — Пуберт, это еще что такое? — Он даже не дождался ответа, брезгливо поморщившись. — Впрочем, неважно. Наверняка какая-нибудь очередная хрень, на другое ты и не способен. В груди у младшего Рысевича что-то болезненно сжалось. Укол разочарования был почти физическим — он так старался, но для отца всё, что он делал, оставалось пустым местом. — Сейчас все заняты делом, так что и ты не сиди без дела, — отрезал Милтон, даже не глядя сыну в глаза. — Сходишь к старому поместью и проверишь почтовый ящик. Сколько там — километр, два? Вот и проветришься. Отец вышел и захлопнул дверь, оставив Пуберта в звенящей тишине комнаты наедине со своим ненужным листком. Пуберт еще несколько секунд смотрел на закрытую дверь, сжимая в пальцах тот самый листок. На нем были наброски по иллюминации для Бала — он полночи высчитывал, как пустить свет по кронам сосен, чтобы поместье выглядело сказочным. Но слова отца «очередная хрень» эхом отдавались в ушах. Медленно выдохнув, он сунул смятую бумагу в карман. Спорить с Милтоном было бесполезно. Выйдя из комнаты, Пуберт едва не сбил с ног Страйпа. Бедный слуга выглядел так, будто не спал неделю: его ливрея была припорошена пудрой, а в руках он судорожно сжимал серебряный поднос с какими-то счетами. — Осторожнее, господин Пуберт! — прошипел Страйп, балансируя подносом. — Ваш отец сегодня в дурном расположении духа. Если отчеты не совпадут с ведомостями, он с меня кожу спустит! Пуберт сочувственно кивнул и двинулся дальше по коридору, но у самой лестницы его подкараулили. — Опять получил на орехи? — Кэтрик, старший брат, вальяжно облокотился на перила, покручивая в руках дорогую трость. Его вид — безупречный и холеный — так и провоцировал на драку. — Папа прав, Пуб. Ты вечно занят какой-то ерундой, пока мы с Китти готовимся к приему гостей. — Оставь его, Кэт, — раздался капризный голос сверху. Китти спускалась по ступеням, шурша шелком утреннего платья. Она даже не взглянула на младшего брата, поправляя локон перед зеркалом. — Нам нужны те почтовые приглашения, которые должны прийти в старый ящик. Отец послал тебя? Ну вот и иди, хоть какая-то польза будет. Пуберт проглотил резкий ответ. Оказаться между молотом (отцом) и наковальней (братом и сестрой) было привычным делом. Он молча вышел из дома. Путь к старому поместью занял около получаса. Старое здание встретило его мертвой тишиной и запахом прелой хвои. Почтовый ящик — ржавый и покосившийся — скрипнул, когда Пуберт открыл его. Внутри лежало всего два конвертв. Но стоило Пуберту взглянуть на них, как по спине пробежал холодок. На плотной бумаге не было имени отправителя, лишь каллиграфическая надпись: «Милтону. В цену Бала Столетия». И запечатан он был странным черным сургучом, который казался липким даже на вид. Пуберт нахмурился, разглядывая второе письмо. Если первый конверт с черным сургучом выглядел как официальный документ, то этот — как чья-то глупая и пугающая шутка. Вместо почерка — криво вырезанные буквы из старых газет, наклеенные на дешевую бумагу. На конверте значилось: «РЫСЕВИЧАМ». А внутри — всего одна фраза, от которой по коже поползли мурашки: «ЗМЕЯ ХОЧЕТ НА БАЛ. ВПУСТИТЕ МЕНЯ». — Что еще за Змея? — пробормотал Пуберт, озираясь по сторонам. В его голове не всплыло ни одного имени или прозвища. В их кругах никто так себя не называл. Это короткое послание казалось чем-то чужеродным, опасным и совершенно непонятным. Кто мог знать о Бале Столетия и при этом скрывать свою личность за бумажными обрывками? Пуберт почувствовал, как ладони стали влажными. Он снова взглянул на старое поместье — теперь оно казалось не просто развалиной, а прикрытием для кого-то, кто следил за ним из темноты пустых комнат. Если это какая-то угроза отцу, то Милтон в ярости может обвинить Пуберта в том, что тот принес «эту гадость» в дом. Он быстро спрятал оба письма в карманы. Официальное лежало справа, а эта странная записка от «Змеи» — слева, словно жгла бедро через ткань. Нужно было возвращаться. Дома его ждал вечно недовольный отец, высокомерный Кэтрик и капризная Китти...