Глава

      В тридцать четыре она овдовела.       Вечно падкий на резонанс подобных масштабов, старый-добрый Кеттердам только шептался и пускал слухи через чужие языки, злые и бесстрастные. Поговаривали, его убила новая банда, крамольно решившая прибрать управу над Бочкой к себе. Поговаривали, не выдержавшие бесконечных бесчинств власти пустили на него своих псов, скрутили ему руки и прикончили, пока никто не видел. Поговаривали даже, что и он не смог вынести ноши своих грехов и пустил себе пулю в лоб.       Версий целая прорва, от самых правдоподобных до вопиюще-нелепых.       Хладнокровная перед беспрестанно преследовавшими её сплетнями, Инеж не принимала близко к сердцу ни одну из них. Всё равно правда останется только за ней и ещё несколькими людьми.       При таком раскладе уж лучше, чтобы недалёкие простофили продолжали шептаться о невозможном.       — Госпожа, куда вас везти? — неожиданно заговорил с ней кучер.       Она отвела взгляд от изъеденных временем зданий, мелькавших в оконце кареты. И улыбнулась не смотревшему на неё собеседнику — слабо, краем рта, почти на автоматизме.       Почти по сигналу, посланным в мозг.       Где-то позади догорали до груды чёрного пепла «Клуб Воронов» и «Серебряная Шестёрка». Где-то Отбросы вздыхали, сидя в оглушительно-тихой — мертвецки-тихой — Клёпке. Где-то Торговый совет вносил свои правки в Пятую гавань, которую вернули обратно городу. Где-то Кеттердам, лишившийся своего самого юного и влиятельного босса, заживал совсем по-другому, пусть и не замечая этих изменений.       Столько перемен, которые ей тяжело и больно узреть во всей красе.       Всего-то исчез один человек, а Кеттердам уже становился таким чужим и неузнаваемым.       — В Саутерфлит, будьте добры, — кротко попросила Инеж.       — Далековато, — деловито хмыкнул кучер на услышанное, хотя и явного скептицизма в его хрипловатом старческом голосе она не уловила.       И правда. Далековато.              Почти другой конец страны. Ближе к югу, ближе к солнцу.       — Хочу быть в Керчии, но больше не в Кеттердаме. Где-нибудь… подальше от столицы, — на намеренно-безрадостном вздохе оповестила Инеж, рассеянно шелестя пальцами по шероховатой глади каретных стен, будто блуждая мыслями далеко от кучера и окружавшей её реалии. — Я щедро заплачу вам, господин. Можете об этом не беспокоиться.       А денег у неё и впрямь достаточно для щедрой платы. Не то чтобы именно этот фактор играл роль, но уж керчийским вдовам, жёнам земли, где верх закона и морали торг и крюге, не пристало бедствовать.       Чекань копыт, царапанье подков о бугристую землю, звучали немым согласием.       Колёса заскрипели по брусчатке. Звук этот напоминал ей перестук трости о камень — привычный, неизменный, точно сердцебиение. Она закрыла глаза, но всё равно слышала его.       Откинувшись на спинку сиденья, Инеж отвела взор от панорамы за арочным окном и громко выдохнула. Ей больно видеть город, взрастивший её невежду, столь пустым. Больно видеть эти трущобы, что так скоро осиротели без своего босса. То, что было ей домом столько лет, в один миг стало порогом в совершенно незнакомую обитель: её здесь непременно будут ждать Отбросы, как и двери в особняк Ван Эков навсегда останутся для неё открыты, но на чердаке Клёпки больше не будет того, кто примется преданно дожидаться её прихода.       Пестрящий гипертрофированными колоритами Восточного Обруча коллаж вскоре сменился малолюдным малахитом полей. Тишина в этих окрестностях совсем иная: в ней слышно мерное дыхание игреневых коней, в ней ютился мелодичный свист старого кучера, в ней собственные мысли чудились чем-то запредельно-громким и вьющимся осиным роем по черепной коробке. Мысли вязкие, липкие, туго опутывающие несуществующей бечевой рассудок, которому в это мгновение логично полагалось стать чистейшим место во всём мироздании. Мысли такие, что кричали синхронно что о долгожданной свободе, что о полной обездоленности, и Инеж оставалось только радоваться, что чаша первого ощутимо превышала второе.       В какой-то миг, когда её уже волокло в полудрёму, мелькнули виды омытого в вечерний коралл Саутерфлита — деревни, расположившейся в паре поселений от Лижа. Карета остановилась у старой фермы, и кряжистые колёса громко скрипнули, вырывая Инеж из шаткого сна.       На розовый кварц неба и изумруд разнотравья она вышла неспешно, без прежнего изящества, за который она некогда заслужила звание самого смертоносного паука: годы не щадили. Осмотрелась, хватаясь за каждое настигшее её чувство: воздух в этой местности пах землёй и влажным сеном, и ни намёка на столичный смрад немытых тел и дешёвого виски.       Расплатившись, Инеж обернулась и взглянула на приоткрытые двери в свой новый дом. В самое главное во всей это картине: в глаза, внимательно следившие за происходящим.       Кучер засуетился, замешкался, будто почуяв неладное. Заприметив то с чуткой наблюдательностью, она поспешила его успокоить:       — Это мой маклер, — тихо, как по секрету, хотя отчасти это ложью и не было: тот человек и правда долго помогал ей подобрать жильё.       Старец, подумав, недоверчиво кивнул, тряхнув длинными седыми волосами, и под его пристальным взором преспокойная Инеж двинулась к дому. Шуршали тонкие зазубрины трав, исполняли породнившийся ей предвечерний пассаж полусонные пташки. Под сплетение звуков она обошла низкий забор, чьи колья тут и там венчали поблекшие глиняные кувшины, и вошла во мглу длинного коридора как в родные стены. Слух ухватился лишь за раздавшийся рядом тяжёлый шаг: то человек, названный ею маклером, приглашающе отодвинулся.       Инеж уловила, как он ещё оглядывал двор, стоя в тени. Как он глядел вдаль, пока кучер наконец не тряхнул поводьями и не велел коням помчаться обратно.       Она вздохнула одновременно с тем, как дверь, открывающая вид на темнеющую деревушку, закрылась. Как будто вторя новой правде, новой жизни, новому всему, высекая на сетчатке глаза и сознании иные жизненные догмы.       Это должно было стать её новой истиной ещё тогда, когда Кеттердам объяла пожаром весть о потере Грязных Рук, тогда, когда она села в карету и попросила увести её подальше от столицы. На крайний случай — когда мелькнула крыша дома, в котором Инеж ночевала всякий раз, как бывала в Саутерфлите.       Но им стал стоявший спиной к ней, прижимающий ладонь к закрытой двери маклер.       Глядя на него, Инеж заново — как будто впервые — осознавала: Каза Бреккера, ублюдка Бочки, самого юного босса и человека с богатейшим кладезем кровавых расправ, больше не было.       Вместо него был Каз Ритвельд. Просто — её муж. * * *       Распалённая их единством, она без предупреждений стиснула паруса его белых воротников. Приблизила к себе. Сократила бесконечно малое расстояние между ними. Поцеловала — и поцелуй тот ощущался новым фрагментом к тому умиротворению, которое её Святые, отыскав крупицу милости, возвели для них из самой бреши.       Поцеловала глубоко, до сдавленного стона, до стиснутых на плечах пальцев.       До потери ощущения пространства. Иначе не объяснишь, что, упав, Каз уловил не твёрдость стены, а бережно подловивший их диван.       На громком выдохе Инеж тихо усмехнулась ему в губы. Как нечто, не вырезанное из не иссякающих баталий, рождённое, чтобы жить, а не выживать и тянуть за собой других.       — Мы свободны, — благоговейно шепнула она, нависая над распластавшимся на диване ним. И вдруг прижалась — всем маленьким тельцем, впитывая его тепло. — Мне не хватало тебя…       — Не хватало, — беззлобно фыркнул Каз, в противовес прозвучавшему ехидству поглаживая её по спине. — Мы только вчера виделись.       — Так это было вчера, — почти угрюмо парировала Инеж, точно задетая тем, что он якобы не разделил её тоску. — Тем более, я очень хорошо вжилась в роль вдовы. Даже подумала, пока ехала в деревню: а точно ли меня тут ждут или я случайно выдумала себе весь твой план?       — Если я вдруг стану плодом твоего воображения, представь меня богаче, — шутливо попросил он, одной рукой зарывшись ей в расхлябанную плетёнку косы.       Каз не мог точно сказать, когда все пути назад стёрлись. Надо бы думать, что с той секунды, когда они распространили по Кеттердаму ложную весть о его кончине, но он всё думал, что это случилось в другое время.       Раньше или позже — пока не поймёшь.       Может, когда он согласился на условие Инеж и предложил переехать в дом Ритвельдов в Саутерфлите. Может, когда перед ночью его якобы-смерти они тайно расписались в Гирехте и надели друга на друга кольца. Может, когда дверь и вид на кучера закрылись, и весь привычный — ими же выстроенный — мир со стрекотом игровых костей и солью морского бриза остался далеко за пределами того, что они построят на новый лад.       Удивительно: ещё утром он был самым влиятельным боссом Бочки, пока она была Святой морей.       Теперь они самая обыкновенная крестьянская пара, оставившая Кеттердаму свои легенды взамен на право существовать без извечной борьбы.       — Итак, — протянул Каз задумчиво, погружая пальцы в смольный ворох её волос и с упоением следя за тем, как те лоснились чёрным водопадом по его белой коже. — Чем займёмся?       — Для начала я просто полежу так и приду в себя. Странно, что я только в тридцать четыре это поняла, но ты прекрасный матрас, — тихо засмеялась Инеж ему куда-то в яремную впадинку. — Я была бы не против пройтись по двору, а потом осмотреть коридоры и комнаты. Устроишь мне небольшую экскурсию?       — Ты тут была уже несколько раз. Я начинаю подозревать, что ты знаешь планировку лучше меня, госпожа Ритвельд, — хохотнул он, наблюдая за тем, как непривычно-яркое после Кеттердама солнце по-хозяйски блуждало по её телу.       — Тогда я была просто в гостях, а теперь это и мой дом. Всё ощущается совсем по-другому.       «Теперь это и мой дом», — мысленно повторил Каз, и кольцо на пальце ответно сверкнуло на золотом светиле, придавая происходящему былое незыблемое чувство необычности.       Потому что это необычно по всем параметрам: носить кольцо не как сворованную у простофили-купца добычу, звать Инеж своей фамилией, — той самой, которую он клялся забыть — быть ей мужем, ступать вместе с ней по дому, в который он больше никогда не надеялся вернуться, а теперь звал своим (и её).       Стать тем, кем он мог стать, не случись с ним трагедии двадцатичетырёхлетней давности.       — Мы свободны, — как бы невзначай повторила Инеж, устроившись на нём поудобнее. — Можешь себе представить это, Каз? Мы стали полностью свободными людьми.       — Мне казалось, ты всё ещё держишь кинжал наготове, — разумно подметил Каз.       — Это всё равно другое. Совсем другое. Представь: больше… никаких ножей в рёбрах, — проронила она, как будто и самой насилу веря в явь. — Никаких пуль в плечи. Никаких потерь. Никаких страхов, что ты не увидишь солнце нового дня.       Каз неотрывно смотрел на неё.       Бронзовая кожа в вечерних красках напоминала медь с медово-оранжевым отливом. Ещё немного, когда солнце кротко прильнёт к нефриту горизонта, и он уловит, как её щёки окрасит лёгкий, едва заметный гренадин — пущенным на волю соком граната, протяжно стекающим по трещавшей мякоти.       В Бочке Каз привык к боли: к удару в челюсть, к треску костей, к лезвию клинка, прокрученному глубоко в судорожно дёргающуюся плоть. Благодаря Инеж он привык и к мягким прикосновениям пальцев, зарывшихся в волосы, ладони, ложащейся на щеку, губам, приникающим к его рту. К тому, что человеческое тело на ощупь могло быть тёплым и приятным; таким, до которого захочется дотрагиваться, которое захочется чувствовать и целовать, не вспоминая трупную, пропахшую хворью возвышенность на Барже Жнеца.       Она не увидела того, — и не увидит, оглядывая ставшие иными глазу края — но смотревший на неё Каз умиротворённо улыбнулся.       Мир был спорадически-правильным, пусть и построенным на руинах его империи.       Но улыбка очень быстро покинула его лицо.       — Мне всё ещё непривычно… — мрачно поделился Каз мыслями, — и тревожно, даже если для меня это не совсем свойственное чувство. Как будто в любую минуту на горизонте объявится кто-то, кто нарушит этот покой.       — Мы справимся с ним. С этим, — заверила его Инеж, но для собственной уверенности таки окинула взглядом мелькающую за окном местность. Ничего. Никого. — Твоя трость и мои кинжалы в шкафу, ждут свой час, если что-то случится. Каз, — почти в отчаянии позвала она его, подняв руку, дабы уложить ему на лицо и опустить его. Дабы встретиться с его глазами, в которых замерло спускающееся к зеленеющему рубежу солнце, — всё хорошо. Всё позади. Здесь у нас совсем другая жизнь. Обещаю, на тебе больше ни один шрам не появится.       Ни один шрам. Последний, ещё свеже-красный и глубоко чертящий грудную клетку, — тот самый, из-за которого они и оказались здесь — обожгло пламенем от её слов. Хотелось болезненно застонать, но Каз кое-как сдержал этот порыв.       — Ты не можешь гарантировать, что я не найду способ пораниться о что-нибудь совершенно безобидное. В детстве у меня был в этом талант, — намеренно серьёзным тоном пошутил он.       — Почему-то мне кажется, — на вздохе произнесла Инеж, внезапно выравниваясь, садясь на него, и от неожиданности не сводивший с неё взгляда Каз тихо кашлянул, — что твой талант всё ещё с тобой, но я переживу, если ты распорешь палец о первую попавшуюся занозу.       Она расстегнула одну пуговицу его рубашки, но не верхнюю, а ту, что посередине. За ней вторую, и третью, и так до тех пор, пока перед ней не открылся вид на последний оставшийся с Казом шрам. Тот самый, из-за которого они здесь.       Рдяная длинная нить, расположившаяся в опасной близости к лёгким. Напоминанием: в тридцать четыре его почти выпотрошили, и пусть он вышел из перебранки победителем, в Клёпку его занесли едва похожим на человека алым месивом. После пары операций, нескольких дней в лазарете и вмешательства гришей, Инеж не выдержала. Всё терпеливо умалчиваемое — «ты называешь это победами, а я — чудом, что ты ещё дышишь. Прошу, оставь всё, оставь эту жизнь, пока однажды тебя не принесут обратно слишком поздно» — вырвалось из неё так резко, что Каз едва успел сделать вдох.       Инеж знала, что это жестоко. Всё равно, что заживо, одним рывком срывать с человека маску, которая намертво прицепилась к лицу — с кожей, обнажая ровные ряды залитых кровью резцов и свисающие комья плоти.       Каз тоже знал, поэтому согласился пойти на уступки её сердцу лишь с одним условием: она передаст бразды капитанства ближайшему человеку из своего экипажа и оставит охоту на работорговцев. Даст «Призраку» уплыть и свергать смутьянов без неё.       Это был жестокий, но честный обмен.       Их подлинность — с тишиной глухой деревни, с клинками, утерявшими надобность — результат этого обмена. Без битв, без побед и проигрышей, без оглушительного хлюпанья крови под ногами.       А теперь Инеж сидела на нём, созерцала ещё не заживший завиток. Помешкав немного, потянулась и провела по нему перстами.       Каз дёрнулся в ответ на её прикосновение, и она поспешила отдёрнуть себя.       — Болит? — заботливо уточнила Инеж.       Он поймал её ручонку, перехватил, прижал к тому месту, которого она только что касалась.       — Всё хорошо, — пробормотал Каз. Он знал все её чувствительные зоны, вроде той точки на шее или овражка за ухом, но ни разу не признался, каким уязвимым его делало прикосновение к шрамам. — Просто… непривычно.       — Это последний, — произнесла Инеж так, словно он мог ей не верить, и если она так горячо обещала, что его тело больше не познает ни единого рубца, то и Каз должен — обязан — поклясться ей в том же.       — Я верю тебе, — и, сглотнув, опустил глаза на их сцепленные руки, где в единстве друг с другом сверкали два одинаковых обруча золота, — жена.       Жена. Каз даже не успел назвать её невестой и почти ни разу не назвал своей девушкой, считая то наименование слишком примитивным, а теперь она его супруга.       В тот день, когда он встретил её в «Зверинце» и хладнокровно диктовал условия освобождения. В те вечера, когда она кормила гулко галдящих воронов с подоконника его комнаты. В те рассветы, когда он украдкой смотрел на неё и позволял себе запретную мысль о том, каково будет её коснуться. В ту ночь, когда ткань впервые затрещала под ними, когда рука в руке, а их дыхания — тугой скрещённый переплёт.       Кто бы ему сказал, что под одной юной луной она станет его женой?       Вздохнув, Каз простёр ладонь, чтобы коснуться её лица, мягко приопустить его и рассмотреть, как солнечный свет плеснул своего природного янтаря по впадинам мешковатых пятен.       Ему это касание было нужно. И будет — как по неписанному правилу.       Демоны глубоко под кожей замолчали. Смиренно приникли к земле. Сердце в груди в противовес им и всей вечерней идиллии заклокотало с такой силой, будто вот-вот разорвётся. Удары глупого органа умело низвергали беспокойное безмолвие Саутерфлита, и в её неизменной модификации Казу впервые становилось так спокойно-тихо.       — Ты… устала с дороги, — произнёс Каз спустя мгновение, завидев тень изнуренности на её лице ещё тогда, когда Инеж вышла из кареты. Ветер из приоткрытой форточки донёс запахи свежего сена и влажной земли. Где-то неподалёку протяжно скрипнула калитка, чирикавшие птицы робко исполняли свою руладу, и мир продолжал жить, впервые не требуя от них платы без разницы чьей кровью. — Дом всё ещё пахнет пылью. Я собирался всё проветрить к твоему приходу.       — Мне нравится этот запах, me vianrо , — призналась упоённо прижавшаяся к его руке Инеж, и в голосе её прозвучало нечто растроганное под стать всему, что окружало их. — Этот дом пахнет прошлым, но одновременно с тем и чем-то новым.       Она вновь посмотрела на вид из окна. Каз — вместе с ней.       Дом казался ему меньше, чем в детстве. В те годы, помнится, он был таким большим для мальчишки вроде него, что Каз всегда с опаской относился к идее Джорди поиграть в прятки: ещё потеряется в лабиринтах коридоров и его больше никогда не найдут.       В детстве дом был огромным, но простым. Сейчас — маленьким, но бесконечно сложным.       Инеж усмехнулась, вновь повернувшись к нему.       — Покажешь мне всё? — попросила она так, точно ни разу тут и не была, точно он впервые завёл её к порогу домишки в этой деревне.       — Тут ничего особенного, — как-то несмело проскрежетал Каз.       — Тем лучше, — подметила Инеж, стиснув омытой в солнечный свет рукой его руку. — Ну, — позвала она его мягко, и её голос заглушил даже птичье пение. — Нам тут ещё жить.       Жить. Провести остаток дней. Если повезёт — состариться вдвоём, хотя в косу Инеж время уже так нелюбезно дыхнуло пеплом. О нём и говорить нечего: нетронутые бритвой виски подавно избороздило морозное серебро.       Каз вновь отвёл взор, чтобы в последний раз увидеть в потоке гаснущей желтизны двор. Когда-то по нему бегали два мальчика, два неразлучных брата, пока их отец сидел у крыльца и резал им груши. Когда-то здесь переделывали всё новые жильцы, не оставляя ничего от знакомых с детства стен. Когда-то один из братьев, якобы не по вине непрошеных, опасных сантиментов, выкупил этот дом под чужим именем.       Сейчас он принадлежал ему и его жене. Жизнь, право, удивительная вещь. * * *       Они будут скучать. Конечно, будут.       По паутине белой зыби на синеве громоздкого моря, по каркающему смеху у «Ежевики на троих», по сокрушённому вою работорговцев и звуку крутящегося Колеса Маккера. Даже по холоду лезвия ножа, угрожающе застывшего у сонной артерии — и по тому примутся тосковать до воя, до скрежета, до ломоты за рёбрами. Тосковать, но не жалеть.       Прошлое въелось. Прошлое стало неотъемлемой частью существования. Прошлое сеяло нечто чужеродное в тот меркнущий вечер, что они провожали не в Кеттердаме, в который они вряд ли когда-нибудь ещё вернутся.       И, по правде…       — Смотри, что я нашла, — с ребяческой радостью произнесла Инеж, поднося откуда-то найденный, завалявшийся в пыли клочок мятой бумаги, изрисованной детскими руками.       Тлеющий луч пал на две нарисованные фигуры, обведенные синим координаты и руки, что держали нечто, напоминающее карту.       Каз усмехнулся, пусть внутри и защемило что-то — эхом утробной тоски.       — Это Джорди нарисовал, когда ему было девять. Вот это мы с ним. Маленький диктатор, у меня в детстве не настолько большой нос был… — сообщил Каз с утрированным ехидством, посмотрев на маленького себя. — Это план побега в Кеттердам. Мы собирались стать пиратами и покорить столицу, чтобы быть самыми богатыми мальчиками в городе. По четвергам обязались пить ликёр на завтрак.       — И кто у вас был главным? — хихикнула Инеж, с интересом изучая находку.       — Он, конечно. Говорю же: маленький диктатор, — фыркнул Каз, но пусть и прозвучало то жалобой, некогда инородной ему улыбки сдержать он не смог. — Я должен был отвечать за деньги. Пират из Джорди не вышел, но хотя бы проблески гадалки в нём мелькали.       …они ни о чём не жалели. * * *       Прикосновение рассвета — дынно-жёлтого, ослепительного — улавливалось сквозь сон. Ещё задолго до того, как открылись глаза, но один солнечный зайчик с нахрапом сёк по сокрытым под толщей век глазным яблокам.       Если же ему Инеж смогла противостоять, то поцелуй в очертивший предплечье рубец заставил приоткрыть глаза.       — Мм? — осоловело протянула она, поднимая взор и сталкиваясь с горько-кофейными радужками мужа. Донельзя бодрого, с легка растрёпанными угольными волосами, на кончиках которых осел тёплый огненный отблеск. — Каз… нам куда-то надо?       — Нет, — смягчившимся голосом ответил Каз с улыбкой, ткнувшись носом ей в плечо.       — Вот и отлично, — зевнув, довольно заключила Инеж, вновь позволяя путам сна увлечь её в свои кельи.       — Но мне скучно, — серьёзно произнёс он, так серьёзно, как будто его скука — крайне весомый аргумент.       — Мхм… — согласно выдала Инеж, сознанием лавирующая в дремотных чертогах.       Ещё не полностью исчезнувшая в зыбких окрестностях забвения, она услышала, как Каз деланно-недовольно цокнул на её приступ лени. Инеж уловила неведомым чутьём, как он склонился ниже, наблюдая, как по её щеке медленно скользил солнечный луч. Он задержался на изгибе её губ, будто раздумывая, стоило ли тревожить этот покой.       Она тихо вдохнула, чуть нахмурившись, но глаза не открыла.       — Обычно, — пробормотала Инеж сонливо, когда ощутила его дыхание на кончике уха, — ты используешь скуку как предлог для преступлений.       — Я на пенсии, — невозмутимо отозвался Каз.       Уголки её губ дрогнули, и она едва слышно хмыкнула.       — Хорошая пенсия? — поинтересовалась, когда он прильнул к её шее, выверенно отыскав гул пульса.       — Терпимая, — ответил Каз, опускаясь чуть ниже, к плечу, к тому перламутровому плёсу, который пару лет назад оставил на её плоти вражеский нож.       — И чем же… ой, — Инеж чуть дёрнулась и приоткрыла глаза: нос мужа щекотно прошёлся по чувствительному участку на шее. — И чем же люди занимаются на пенсии?       — Ничем, — просто сказал он, уткнувшись лицом ей в предплечье.       — Звучит приятно, — вновь улыбнулась она. — А если тебе вдруг станет слишком спокойно и скучно?       — Ничего страшного, — смягчившимся голосом отозвался Каз, нависнув, откинув на неё тень. Впитав в сетчатку глаз образ её тела, одетого в яркий солнечный свет как в ночнушку. В свет, играющий на её коже, заставляя сиять подобно золотому, искрящемуся насыщенной медью топазу. — У меня, к счастью, на такой случай есть жена. Она тоже на пенсии, и я могу начать доставать её в любой момент, когда захочу.       — Пфф! — фыркнула Инеж с наигранным недовольством. — Это тебе твоя жена так сказала?       — Я её не поставил в известность. В принципе, ей и не обязательно знать. Она у меня любит сюрпризы.       Каз задержал руку на её спине, позволяя пальцам едва ощутимо скользить вдоль позвоночника, ощупывать каждый бугорок, чувствовать, упиваться этим чувством. Несколько мгновений они молчали, внимая тишине саутерфлитовского рассвета, и Инеж была первой, кто нарушил эту тишину:       — Каз, — сипло произнесла она, подняв на него глаза. — Мне нравится твоя пенсия.       Он почти неслышно усмехнулся.       — Мне тоже, — слетело с него, потянувшегося к ней, чтобы костяшки прошелестели вверх от тростниковых ключиц до тонкой шеи. И чтобы выдохнуть, шепча: — Доброе утро.       — Доброе… — в тон ему, и глубокие глаза Инеж в тотчас сверкнули двумя чёрными лунами. И обе принадлежали ему. — Представляешь… это наше первое утро как супружеской пары. То есть… первое, которое мы встретили вдвоём.       Он не ответил. Не нашёл подходящих слов. Инеж сама инстинктивно угадывала их в его молчании, как привыкла делать столько лет, как делала с того рассвета, когда он впервые стиснул её руку в своей.       Каз был скуп на вербальную эмоциональность, но и она, будучи ещё юницей, не гналась за слащавостью. Громче любых сладкозвучных од говорило то, как он подался ближе и поцеловал её, больше не дрожа, не отсчитывая секунды до полного сокрушения рассудка. Он редко говорил о том, что сокрыто в его зачерствевшей душе, но прикосновения Каза были ей за исповедь сердца. Поцелуи — за любовное признание.       И она пылко отвечала, признавалась, закупоривала эти признания в руках, что обвили шею Каза и притянули его ближе.       — Каз, — тихомолком сорвалось с губ в прерванный поцелуй. — Я… я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, как пойдёт наша жизнь здесь, в этой деревне, но что бы ни было, я хочу, чтобы ты знал: я рада, что мы далеко от интриг Кеттердама. Рада, что нам больше не надо бояться мысли, что завтрашнего дня может не быть. Рада, что больше никто не причинит тебе боль. Что я тут, — и дополнила, как если бы не осмеливалась сознаться в том ни ему, ни даже себе: — с тобой.       Каз замер над ней, глядя неотрывно, и Инеж различила, как свело в груди, сжалось, превратилось в спираль. Иногда она забывала, каким холодным он был раньше.       Когда-то он был звездой в её жизни: недосягаемой и ледяной. Теперь его тепло было чем-то, не имеющим конца.       — И это всё… — Инеж коснулась его груди, заставив вздрогнуть. Она очертила тот роковой шрам, мельком глядя на вереницу других. Каждый — напоминание о том, как часто она была на грани, чтобы потерять его. — Я буду вспоминать эту картину. Твои шрамы. И каждый раз, когда подумаю о своём корабле и о море, буду вспоминать их, и я перестану тосковать по прошлому. Я буду напоминать себе, что всё это стоило того, если тебя больше не ранят.       — Ты говоришь так, будто всё уже закончено, — тихо произнёс Каз.       — Нет, — покачала она головой. — Я говорю так, будто мы наконец начали.       — Неж, — его голос дрогнул, и Инеж стремилась к нему как мотылёк к свету. — То, что мы начали, что у нас есть сейчас, не отменяет того, что с нами было. Ты не обязана притворяться, будто не скучаешь, — ладонь Каза опустилась, чтобы мягко пройтись по её колену. — Ты отдала ровно половину своей жизни морю и борьбе с работорговлей. Я отдал и того больше Бочке. То, что тебя может тянуть обратно, не значит, что ты не ценишь то, что есть сейчас.       — Я знаю, но кажется, будто наоборот, — призналась Инеж, враз посчитавшая себя крайне эгоистичной. Ей было, куда вернуться, даже если она оборвала связь с прошлым. Призрак ещё жива для всех, а Грязные Руки мёртв для Кеттердама. Казу, в отличие от неё, возвращаться будет некуда.       — Уже поздно об этом жалеть, — невесело усмехнулся он, и блуждающая по колену ладонь скользнула вверх, к рассыпавшимся по её плечам волосам. — Я привык выживать. Привык, что меня постоянно хотят убить. Сейчас для меня это всё такое… странное.       — Что именно?       — Что я больше не думаю о будущем как о чём-то, что надо перехитрить, — буднично пожал плечами Каз, высвобождая уже её плечо от лямки пеньюара, позволяя лютиковому свечению заструиться по её бронзе. — Я думаю, что его можно просто прожить. И брать то, что оно даёт.       — Ита-а-а-а-ак, — Инеж сделала таинственную паузу и медленно вытянулась, словно солнечное тепло стекало по её телу и тянуло мышцы вслед за собой. Каз сглотнул, созерцая её, окрашенную в свет рани: она напоминала львицу, у которой вместо позвоночника качающаяся на ветру ветвь. Он знал: она специально дёрнулась так, чтобы больше высвободиться из одёжки. — Что оно тебе уже дало?       — Этот рассвет, — раскатывая слова на языке проворковал Каз, не в силах отвести от неё глаз. Как истинный воришка, действующий с филигранной незаметностью, он расстегнул пуговицы её ночной сорочки. — Ещё тебя в придачу. Остальное вполне можно пережить.       С этими словами Каз помог ей лишиться надокучливого пеньюара, и отныне она лежала под ним, одетая только в жёлтое солнечное сияние. Он судорожно вздрогнул, созерцая её нагое тело, и под его завороженным, почтенно-обожающим взором, Инеж чувствовала себя самой драгоценной. И где-то на задворках сознания покоилось одно единое чёткое понимание: если бы все мужчины любили хотя бы наполовину так, как Каз любил её, этот мир был бы намного счастливее.       Она притянула его ближе к себе, дабы неторопливо поцеловать, притянула, пока его руки не обвились вокруг неё и он не ответил на поцелуй. В сокровенных мгновениях этой гипнотичной идиллии Инеж ощущала разросшийся в нём жар почти так же отчётливо, как и собственный.       И даже спустя семь лет после первой совместной ночи это так необычно — хотеть кого-то. Иначе, в самом глубинном и сакральном смысле того слова. Не исчезать, не подыгрывать, чувствовать удовольствие, а не униженность и обесчещенность.       Она ещё помнила: первый раз был доказательством себе и миру перечня многочисленных «я могу».       Я могу быть нормальной. Я могу не бояться. Я могу быть сильнее. Я могу просто быть.       Поначалу тело — в основном её — воспринималось как сломанный механизм, который надо бы починить, пока сталь не испещрила уродливая киноварь ржавчины. Как источник боли, как шёлк, который елозили слишком неаккуратно и предсказуемо разодрали.       Позже — в инструмент коммуникации.       В особенности по тем вечерам, когда они лежали в постели полунагими и изучали друг друга. Когда шёпотом спрашивали разрешение, прежде чем дотронуться, касались, заполняли немоту редкими сокровенными «так нравится?». Когда тихо смеялись один другому в губы, совершая что-то такое неуклюжее, такое неопытное, такое идеально-неидеальное.       Она уже не вспомнит, когда кровать из капкана превратилась в средоточие тепла — моментов ведь было до одури много. Осознание пришло само одной ночью — рывком, птицей, совершившей резкую изящную петлю в небе.       И последний фрагмент раздробленной мозаики наконец-то нашёл своё место.       Кем-то искажённая картина стала целой.       — Я хотела… — произнесла тихо, как тайну, когда его выдох заполнил всё свернувшееся в неприметную точку пространство. Когда солнце, скрытое его фигурой, ярко сверкнуло в смотревших на неё глазах-агатах. — Я так давно хотела, чтобы у нас всё было именно так. Без войн, без страха. Без воспоминаний, которые причиняют нам боль. Чтобы просто было это. Были… мы.       Каз протяжно целовал её шею, спускался ниже, к выпирающим гранями кинжалов ключицам. Он не остановился, когда пальцы Инеж зарылись ему в волосы в тот же миг, когда он опустился к ложбинке между грудями.       Каз привык всё делать именно так: разжигать в ней внутренний огонь своими касаниями.       — Тогда давай впервые сделаем это правильно, — прохрипел он, подняв голову, чтобы встретиться с ней взглядом.       — Это всегда было правильно, — мягко возразила Инеж, прижавшись к нему, зарываясь лицом ему в волосы, и в этот заветный миг он был ей самым родным на всём свете. — С тобой это всегда было правильно.       В их первый раз, когда она уже лежала под ним, ожидая, её сердце тряслось, всё ещё помня страх минувших лет. Каз тогда был неловким, местами неуклюжим и совсем не по-бандитски робким, но таким нежным с ней, таким трепетным, и осознание, что всё, оказывается, могло быть по-другому, заставило Инеж остаться. Не исчезать. Не идти в ту бесцветную пустоту, в которой она скрывалась с вереницей одинаково нежеланных ненавистных мужчин.       Каз подспудно развязал алую ленту, обхватившую её косу, и смольный водопад заструился по его рукам. Чёрным по белому, как в самом идеальном контрасте.       Жар вливался в его кровь, бурлил в извилистых сосудах раскалённой магмой, стягивался прочнейшим узлом внутри него. Он хотел её, не мог не хотеть. Её просто невозможно не хотеть, пусть и каждый раз по-разному. Невозможно не соблазниться, когда она лежала рядом, прижимаясь к его голой коже своей, омытой в солнечный шафран.       — Хочешь, — начала Инеж, гладя его волосы, слегка царапая кожу головы, как он любил, — я буду сверху?       Он издал смешок, и в следующую секунду она тихо взвизгнула, стоило Казу нахально поцеловать её в то самое чувствительное местечко на шее.       — Всё хорошо, — выдал он, одаряя её рябью ленивых поцелуев, пока она мелко дрожала в его руках. — Не переживай. Ортез в том шкафу.       Каз потянулся к небольшому шкафчику у кровати. Немного порыскав в поисках нужного атрибута, скоро он выудил кожаный каркас, по бокам оснащённый металлическими пластинками.       После их первого раза обнаружилась ещё одна проблема, не имеющая ничего общего с её страхами: нога Каза. Тогда, дойдя до кульминации и плюхнувшись рядом, он скрючился и схватился за колено, шипя от боли. Неправильно сросшаяся кость живо напомнила ему, как глупо было семнадцать лет игнорировать перелом, и единственным минимальным спасением для положения сверху стал только ортез.       Стянув с себя штаны и панталоны и оставшись совсем без одежды, Каз плотно обхватил каркасом голень, и ремни из грубой кожи туго стянули бедро.       Он подвигал ногой как в первый раз, и та согнулась на нужный угол.       — Порядок, — оповестил, пока она клала себе под таз подушку.       Он прижался к ней сверху, целуя жену по вытянутой шее, слыша рваный полустон-полувыдох. Каз знал это тело, знал его слабые места. Знал, как заставить её задыхаться, заставить хотеть большего, но он был не так скуп, как могло показаться. Когда-то давно Каз обещал, что если она сможет перехитрить и пережить Кеттердам, он позволит Инеж украсть его секреты. И он позволил: ей тоже ведомо, как заставить его умолять.       Каз подался чуть ближе, и венец эрекции вплотную прижался к кофейной ракушке её лона. Млечная влага его возбуждения просочилась наружу бесцветной полосой, и он, уже не в силах сдерживать себя, зная, что и она истомилась в ожидании, толкнулся внутрь.       Её громкий сбивчивый выдох коснулся его уха:       — Каз…       И то, как слетело с Инеж его имя, как сбито оно прозвучало — весь этот химерный чувственный переполох разжигал в нём пыл, точно огонёк на кончике фитиля.       Каз стиснул зубы, как только все ощущения разом схлестнулись в том месте, где она обхватила его жарко и туго. Где теснота совсем другая: обхватывающая, засасывающая, раскалённая, возводящая все существующие для такого момента чувства до самого пика. Немыслимо: Инеж столько лет боролась с работорговлей и освободила сотню женщин и детей, но вопреки тому она по сей день владела его телом и душой.       Двигающийся в ней Каз никогда бы не подумал, что будет так рад порабощению.       — Чёрт, — прошипел он во впадинку между её плечом и шеей, и все остальные мысли враз рассеялись.       Пламя устремилось от основания позвоночника к члену, пульсируя нарастающей негой всякий раз, как он вновь и вновь толкался в её нутро, чувствовал её глубже, сильнее, больше. Своды её сердцевины сжимались вокруг него плотно и мокро, и держала она его внутри так сильно, что скручивало естество, выворачивало всё существо Каза наизнанку. Прошло семь лет с их первого раза, а Инеж была всё такой же желанной, такой же штопающей его разъехавшийся мир. Близость с ней всегда являла собой череду парадоксов: сакральность и естественность, понятность и искомость.       Пальцы Инеж запутались в его волосах, будто ей надо было за что-то держаться, пока он погружался в неё. Она скрестила ноги на его пояснице и подалась навстречу, желая осязать его на всю длину.       Каз вошёл в неё до упора едва ли не рывком, с той скоростью, которую она больше всего хотела, которую больше всего от него ждала, которую могла позволить его скованная ортезом нога. Инеж выгнулась, прижавшись к нему, ухватившись в сумасбродном хаосе из чувств за биение его сердца и думая, что с каждым стуком оно всё громче и громче звало её по имени.       Она потянулась, коснулась губами застывших, слегка приоткрытых губ. Каз со стоном прижался к ним, осторожно и медленно, возобновляя толчки. Произнёс что-то прямо в поцелуй, — или это всё же была она? — какой-то лихорадочно-сбивчивый бред, который никто из них не смог разобрать.       Инеж задышала сквозь стиснутые зубы.       Нависший над ней Каз был безобразно-красив: хаотичный румянец по вине жара, исходившего от их соединившихся тел, разлит по шее, щекам и ушам, вороные волосы нещадно взъерошены, а персиковое золото утренних лучей бликовало и искрилось драгоценной мозаикой по его витой мускулатуре.       Она и представить себе не могла, какой Каз видел её в этот миг.       Дьявол, явившийся к ней в облике прекрасного.       «Простите, Святые, я люблю его».       Каз медленно выдохнул, пытаясь держать себя в руках. Ощущая бисеринки пота, скатывающиеся по напряжённой шее и спине.       — Неж… — сдавленно, задыхаясь, шипящим шёпотом ей в ухо. Мягко. Не по-бандитски, не по-бреккеровски мягко. — Ты даже не… представляешь… что со мной делаешь.       Ей хотелось засмеяться, но ей не смешно.       Приток крови усиливал пульсацию в крохотном бугорке, созданном из сплетения её нервов, и от этого ей становилось совершенно не до смеха.       — Представляю, — тихо-тихо, касаясь его волос дыханием. — Я училась у лучшего.       Быть может, это и снесло Казу крышу. Вышвырнуло за черту, за невидимую границу.       Заставило вздрогнуть всем телом и извергнуться в неё их общим вожделением, заполнить её. Утерять ставший привычным ритм в сокращающихся мышцах, исходящих млечной влагой.       Инеж вцепилась во влажную спину, упиваясь подрагивающими под её прикосновениями мускулами.       Столько лет учившийся заново воспринимать людскую кожу на ощупь, после разрядки Каз становился крайне уязвим и чувствителен. В этот раз его хватило только на то, чтобы выскользнуть из неё и тяжело откатиться в бок. Рядом с ней, уложенной на средоточие тепла как стебель трепетной линии, впритык, зарывшись лицом в застланную волосами шею.       Слабо, растроганно улыбнувшись от открывшейся ей картины, Инеж перевернулась и погладила его по мокрому, облаченному в природный янтарь плечу.       — С первой брачной ночью нас, муж, — усмехнулась она, рисуя ноготками неведомые ни ему, ни себе узоры на кипенно-белой коже.       Каз издал смешок, стараясь подавить мелкую дрожь.       — Тогда уж с первым брачным утром, жена, — разнеженно поправил он её.       Инеж погладила его по щеке, провела ладонью по укрывшим их рдяным отливам, собирая заново расплывчатую реалию. Будто коснулись некогда безукоризненно-невозмутимой водной глади и пустили по ней трепещущую рябь.       Каз смотрел на неё неотрывно. Взгляд его — благоговейный, преклоняющийся, любящий — говорил больше тысячи не произнесённых слов.       — Если бы можно было остановить время, — произнесла Инеж, когда в голове только лишь, что блаженная гудящая пустота, — я бы остановила его сейчас. Когда ты смотришь на меня так.       — Я всегда так на тебя смотрю, — с хрипотцой в разомлевшем голосе запротестовал Каз. — Ну… когда ты не видишь, — улыбнулся краем рта. — Хорошего понемногу.       — Ах, zokari, — шутливо укорила она его словом, значение которого Каз так и не узнал за столько лет. Аналогов на керчийском не было, и пусть Инеж убеждала его, что означало оно самодовольного несведущего человека, ему оставалось только догадываться, как на самом деле его обозвала драгоценная любимая жёнушка.       Хотелось уподобиться мальчишке и зловредно показать ей язык, но Каз лишь ухмыльнулся, улёгшись на бок.       — Как нога? — поинтересовалась Инеж, как делала почти каждый раз после их близости.       — Не жалуется, — буднично ответил он, неторопливо проводя пятерней по изгибу её худой талии. — Думаю, уже нет смысла от этой травмы: никто не ищет мои слабости, никто не пытается копать под меня. Если найду где-то корпориала, попрошу его выпрямить кость.       — Слава Святым… — облегчённо вздохнула она.       — Слава мне и Малой Науке, — хмыкнул Каз, по-собственнически прижав жену чуть ближе к себе. — Итак, — протянул он, пока Инеж удобно устраивалась у него под боком, — чем займёмся?       Она сомкнула веки, расцветая в той блаженной улыбке, которую он так любил.       Она всё ещё чувствовала Каза внутри себя, даже если он уже не был в ней. Призрачным отголоском их недавнего единства, смыканием плоти к плоти, двух тел, которые так жаждали друг друга, которые так подходили друг другу.       Обвив его туловище и прижавшись ближе, Инеж произнесла:       — Всем, чем захотим, — в паутину ветхой тишины, всё решающей точкой. — Нам сегодня никуда не надо. Весь день наш. Как и вся жизнь. * * *       Во дворе пахло нагретой древесиной и раскинувшими пурпурные лепестки крокусами. Где-то за амбаром лениво переговаривались куры, за которыми ухаживали бывшие арендаторы, и ветер с чуткой бережностью касался низкорослой зелени. Казу бы хмыкнуть: когда-то давно, когда он был мальчишкой и ещё не ведал о бедах будущих лет, та доходила ему до колен и пятнала штаны водянистыми разводами утренней росы.       Он напомнил себе: они могли делать всё, что хотели. Остаток всей жизни.       Поэтому, зажав в зубах колос пшеницы, Каз улёгся на травяное покрывало и следил за тем, как сновали в безымянную неизвестность облака. Одна рука легла под затылок, а другая — на плечо жены, пристроившейся виском ему на грудь.       — Давай посадим что-то, — вдруг предложила Инеж, в этот миг напоминая больше ребёнка, чем матёрую женщину. — Тебе бы подошли персики, Каз.       — Мм, они очень капризные и требуют ювелирного ухода, — задумчиво поделился он своими умозаключениями.       — Я же говорю: подошли бы тебе, — деланно серьёзно ответила она, хихикнув, когда Каз мстительно ткнул пальцем ей в висок.       — Маленькая негодница, — только и буркнул он без злости и недовольства. — К твоему сведению: не знаю, как заведено у сулийцев, но в керчийских деревнях считалось, что садоводством обычно желают заняться люди только в таком… повидавшем мир возрасте.       Инеж сделала вид, что муж задел её своим замечанием.       — Если я старая, то ты тем более, — слегка угрюмо парировала она.       — Я и не отрицаю. Я очень, о-о-очень старый, — согласился Каз, блаженно растянувшись, чтобы размять затёкшие мышцы и услышать хруст костей. — Хорошо. Давай состаримся с персиками, раз ты так хочешь, но учти: я больше люблю сливы, и если деревья будут плохо расти, я начну обращаться с ними как с непослушными Отбросами.       — Мои бедные персики уже дрожат от страха, услышав твои угрозы, а я их ещё не успела даже посадить.       — Я строгий, но справедливый садовник, — важно заключил Каз.       — Строгий садовник… — задумчиво повторила за ним Инеж, взирая на омытый в солнечный свет двор. — Мне нравится, как это звучит.       — Ну… а ещё ленивый, — добавил Каз, удобнее устроившись на зелени. — Возраст не позволяет иначе.       Они лежали так, плечо к плечу, наблюдая за облаками, медлительно снующим над просторами утреннего Саутерфлита. Каз обвёл рукой её талию, на что она тихо, едва ли не кротко шевельнулась, укладываясь так, чтобы было удобно обоим.       — Знаешь, — сказала она наконец, — мне кажется, у нас с тобой получится сад. Как и всё остальное.       Каз тихо фыркнул, и улыбка сама собой растянулась по его лицу.       — Значит, эта деревня готова к нашим правилам, — заговорщически произнёс он, и они оба замолчали, довольные почти ставшим обыденным ощущением уединения: юркающим по травяному лабиринту ветром, лёгкой, тёплой рукой, прижатой к груди, и солнцем, в которое одета их кожа.