Часть 1

Гарри очень любил цветы. В то лето солнце плавило асфальт на Тисовой улице и заставляло воздух дрожать над идеально подстриженными газонами, оно выжигало всякую волю к жизни. Всякую, кроме воли десятилетнего Гарри Поттера. Он стоял на коленях в сухой, окаменевшей земле, и его пальцы, изъеденные мелкими порезами от осота, судорожно впивались в корни сорняков. Грязь забилась глубоко под ногти, смешиваясь с кровью из лопнувших мозолей. Футболка, на несколько размеров больше и когда-то принадлежавшая его кузену Дадли, прилипла к худой спине. Работа в саду была его спасением и проклятием. Дядя Вернон говорил, что это его обязанность, способ «отработать свое содержание». Тетя Петуния требовала, чтобы ее сад был лучшим на всей улице. Но для Гарри это было единственное время, когда он мог остаться один. Монотонные движения — вырвать сорняк, разрыхлить землю, убрать сухой лист — успокаивали. Они заглушали голоса в его голове: «урод», «ненормальный», «выродок». Гарри потянулся за тяжелым мешком с компостом. Его руки дрожали от переутомления, и когда он попытался волоком дотащить его до клумбы, край мешка зацепил старый глиняный горшок. Звук расколовшейся керамики в стерильной тишине утра прозвучал как выстрел. Гарри замер. Мир вокруг него словно схлопнулся, оставив только этот оглушительный звон и осознание: теперь все. Дверь на задний двор распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. На пороге стоял дядя Вернон. Лицо его было не просто красным, оно отливало багровым гноем, а жила на шее пульсировала, как жирная, сытая змея. — Ты… маленькое… отродье, — голос Вернона был низким, клокочущим от ярости. — Простите, сэр… я не… — Гарри попятился, но споткнулся о те самые черепки. Это было ошибкой. Дядя не терпел оправданий. Он пересек лужайку в два шага, его тяжелая туша отбрасывала на Гарри огромную, пугающую тень. Рука, похожая на окорок, схватила его за шиворот. Вернон волок его в садовый сарай. Внутри пахло старой смертью. Здесь хранились яды для насекомых, острые секаторы и старый кожаный ремень, который дядя снял с гвоздя с пугающей медлительностью. Гарри съежился, закрыв голову руками. Он знал, что кричать бесполезно — это только сильнее разозлит дядю. В дверном проеме, словно бледный призрак, застыла тетя Петуния. Ее губы были сжаты в тонкую, неодобрительную линию. Она смотрела не на мужа, а на Гарри — с брезгливостью, словно он был тараканом, испортившим ее идеальную кухню. Из-за ее спины выглядывал Дадли. Его глаза, маленькие и свиные, блестели от жадного, нездорового любопытства. Он облизывал губы, предвкушая зрелище, и весело загоготал, когда ремень со свистом опустился в первый раз. Гарри считал удары, чтобы не потеряться в боли. Вернон наклонился к самому уху Гарри, и его горячее, пахнущее кофе и злобой дыхание обожгло щеку. — Неблагодарный урод, — прошипел он, — ошибка природы. Твои никчемные родители сгинули и оставили нам свою грязь. Ты должен нам за каждый день, что мы вынуждены тебя терпеть. Не смей ничего портить! Эти слова проникали под кожу, впитывались в кровь, оседали в костях. Он мог перетерпеть физическую боль, но от этих слов спрятаться было негде. — Твоя мать была такой же тварью, — прошипела Петуния. — Уродливая, неправильная. Вся в своих фокусах. Она испортила мою жизнь, а ты — портишь мой сад. Свист воздуха, а затем — очередной тупой, сочный удар о худую спину. Гарри уткнулся лицом в земляной пол. После десятого удара сознание начало милосердно отплывать. Но Вернон не закончил. Он схватил Гарри за волосы и прижал его лицо к холодному металлу верстака. — Послушай меня. Каждая крошка хлеба, которую ты съел, стоит больше, чем вся твоя никчемная жизнь. Ты должен благодарить небеса, что мы еще не прикопали тебя прямо под этими цветами, — Вернон разжал пальцы и, прежде чем уйти, пнул Гарри под колени, от чего тот вновь рухнул на пол. — Мам, а можно он съест черепки от горшка? — спросил Дадли, протягивая Гарри руку с глиняным осколком на ладони. — Не пачкай руки, Даддерс, — ответила тетя, бросая осколок с его ладони в Гарри. — Убери за собой, — бросила она через плечо. — И чтобы к вечеру все было готово. Гарри остался один. В тишине сарая было слышно только его прерывистое, хриплое дыхание. Он медленно поднялся, чувствуя, как футболка прилипает к рассеченной коже на спине. Он собрал и выкинул все, что осталось от горшка, а затем, шатаясь, вновь схватился за тяжелый мешок и медленно дотащил его до клумбы. Спина горела, но он заставил себя опуститься на колени и продолжить работу. Боль была его постоянным спутником, но он научился игнорировать ее. Он сосредотачивался на цветах. Его любимцами были петунии. Яркие, бархатные цветы всех оттенков розового и фиолетового. Они носили имя его тети, и в этом была горькая, извращенная ирония, понятная только ему одному. Ухаживая за ними, он словно получал власть над той, что имела абсолютную власть над ним. Он дарил этим «Петуниям» то, в чем ему самому было отказано: заботу, нежность и, самое главное, воду. «Цветам нужна вода», — всегда напоминала тетя своим скрипучим, как старые дверные петли, голосом. «Ты слышал меня, мальчишка? Полей их. И не смей лить слишком много, они этого не любят». Завершив основную работы, он аккуратно полил цветы, наблюдая, как земля с благодарностью впитывает влагу. Его горло сводило от жажды так, что он не смог бы произнести ни слова. Он дождался, пока звук телевизора не станет достаточно громким, а затем поднес ко рту садовый шланг, подключенный к бочке для сбора дождевой воды. Зажмурившись, он припал губами к металлическому наконечнику. Вода была теплой, с привкусом ржавчины и тины, но она была водой. Она утоляла жгучую жажду, которая мучила его с самого утра. Ему было запрещено пить воду из-под крана на кухне в течение дня, чтобы «не заносить грязь в дом». Он пил жадно, чувствуя, как влага возвращает ему силы, смывая с губ вкус собственной крови. Напившись, он вновь посмотрел на результаты своей работы и нежно провел пальцем по лепестку одного из цветов. Петунии были яркими, живыми, полными цвета. А он чувствовал себя таким же высушенным и бесцветным, как сорняки, которые он вырывал из земли. *** Вечер принес не прохладу, а лишь душную тьму. Щелкнул засов чулана. Он лежал в пыльной темноте, съежившись на старом, комковатом матрасе, стараясь не касаться спиной стены. Каждое движение отдавалось огнем, словно по коже проводили раскаленными проводами. И слова Дурслей кружились в его голове, как стервятники. Ты должен нам за каждый день, что мы вынуждены тебя терпеть. Урод. Ошибка. Прикопаем под цветами. Он закрыл глаза, но темнота была и за веками. Он мысленно вернулся в свой собственный выдуманный сад. Каждый цветок стоял ровно, каждый лепесток был совершенен. В его мысленном саду не было сорняков. Сорняки — это то, что нежеланно. То, что растет там, где не должно. То, что нужно вырвать с корнем, чтобы не портило вид. Как он. Он был сорняком в идеальном, ухоженном саду семьи Дурслей. Мысли переключились на петунии. Он представлял, как их корни жадно пьют воду из земли, как их бархатные лепестки поворачиваются к солнцу. «Цветам нужна вода». Эта фраза тети была самой правдивой вещью в его жизни. Простая, понятная истина: всем живым существам нужна вода, чтобы жить. И еда. И немного тепла. Сквозь глухое, безразличное дерево двери до него доносились звуки другой жизни. Грохотал телевизор, Дадли требовал еще чипсов, тетя Петуния что-то говорила своим визгливым голосом. Они были там, в свете и тепле, с полной тарелкой еды. А он был здесь, в темноте. Потому что он разбил горшок. Потому что он споткнулся. Потому что он просто существовал. Он не плакал. Слезы давно высохли или, может, он просто разучился их производить. Вместо этого внутри росло что-то другое. Холодное, тяжелое и темное. Это было нечто большее, чем просто обида. Это было знание. Знание того, что он один. Что никто никогда не придет и не откроет эту дверь снаружи. Что спасти себя он может только сам. И если мир хочет, чтобы он был сорняком — что ж, сорняки самые живучие существа на свете. Они могут разрушить даже самый прочный фундамент. В углу чулана, в полной темноте, что-то шевельнулось. Паук. Гарри не боялся их. Они были его молчаливыми соседями. Иногда, когда было совсем плохо, он разговаривал с ними шепотом. Сегодня он просто смотрел в тот угол, где, как он знал, была паутина. И тут произошло нечто странное. В абсолютном мраке он увидел ее. Паутина слабо, едва заметно светилась тусклым серебристым светом, словно была соткана из лунных нитей. Хрупкое чудо в сердце тьмы. Гарри протянул руку, и сияние усилилось. Боль в спине на мгновение затихла, сменяясь странным, покалывающим теплом. Он не удивился. Странные вещи случались с ним всегда. Сейчас это было просто… красиво. Он лежал так, пока свечение не погасло, а звуки за дверью не стихли. А Гарри продолжал смотреть в темноту, и в его зеленых глазах больше не было детского страха. Только холодная, тихая решимость дожить до утра. Чтобы снова пойти во двор и полить цветы. Гарри уснул, совершенно не подозревая, что в нем уже появилась первая, смертельная трещина. *** В субботу спина все еще ныла, но тяжелее всего было нести на себе груз утреннего разговора с тетей. Перед выходом она поймала его в коридоре у зеркала. — Посмотри на себя, — сказала она ледяным тоном, заставляя его смотреть в отражение. — Просто посмотри. Костлявый, сутулый, с этими дурацкими волосами, которые вечно торчат, и с этим… мерзким шрамом. Кому ты вообще можешь быть нужен? Как тебя вообще родили таким уродом? И Гарри смотрел. Из глубины зеркала на него глядело существо с огромными, лихорадочными глазами. Он видел не мальчика, а «ошибку», «брак», «мусор». Слова тети впитывались в него, как яд в губку. Но, если он ошибка, грязь и позор, то ему нечего терять. Если его никто никогда не полюбит, то ему и не нужно ничьей любви. Он не хотел быть уязвимым. Он хотел силы. — Улыбайся, — приказала она. — Улыбайся, когда будешь в магазине. Ты же знаешь, что делать, если кто-то спросит про синяки? — Я упал с велосипеда, — послушно повторил Гарри заученную фразу. У него никогда не было велосипеда. У него не было даже собственных ботинок — он донашивал старые кроссовки Дадли, набив их газетами. — Вот именно. Будь благодарен, что мы прикрываем твою неуклюжесть. Бакалейная лавка мистера Хендерсона была порталом в другую реальность. Там пахло свежим хлебом и чем-то, чего Гарри не мог опознать — запахом нормальной жизни. Какой-то мальчик подошел с широкой, беззаботной улыбкой и плиткой шоколада. Гарри сначала инстинктивно отшатнулся. — Чего такой кислый? — весело спросил мальчик. Гарри вспомнил приказ тети и попытался изобразить улыбку. Получилась жалкая, кривая гримаса. Но тот, казалось, не заметил. — Меня Джейми зовут, — он протянул руку, но тут же опустил ее, увидев, что Гарри не собирается отвечать. — Ладно… Мы тут дедушке помогаем. А ты, я смотрю, серьезный парень. На, держи. Это за счет заведения для первого встречного клиента. От кислой мины еще никто слаще не становился. В руку Гарри легла плитка шоколада. Он смотрел на яркую обертку, как на чудо. Сладкое было для него под запретом. Все сладости в доме предназначались Дадли. Однажды Гарри нашел в мусоре обертку от конфеты и попытался слизать с нее остатки шоколада. Тетя увидела это и заперла его в чулане на два дня за «воровство». Может, это был обман и его заставят заплатить? Может, он не проснулся и это сон? — Попробуй, она вкусная, это из новой партии! Или у тебя аллергия? Гарри покачал головой. Дрожащими пальцами отломил крошечный кусочек и сунул в рот. Это был взрыв. Сладкий, насыщенный, тающий вкус, о котором он даже не смел мечтать. Это было не просто лакомство. Это была доброта. Чистая, незаслуженная, непонятная доброта. Это был проблеск другого мира. Мира, где люди могли быть добрыми просто так. Без всякой причины. — Ты местный? — спросил мальчик. — Мы вот только недавно переехали, мой дедушка владелец этого магазина! — гордо заявил он. — Так что, если не найдешь чего-то на прилавках — спрашивай меня! — Хорошо, спасибо, — пробормотал Гарри. — Пойдем, я тебе покажу нашу новую полку с лимонадами! У нас теперь есть новые вкусы! Зацени! — Джейми поволок Гарри вместе с тележкой к полкам у окна. — Во! Круто, да? Это моя идея! Моя сестра, кстати, сделает новые… ну, картинки для ценников! А на Хэллоуин мы еще все тут украсим! И будет не старперский магаз, а прям крутой! Вон, видишь те цветы, они и так уже жутко выглядят, на них еще паутины навесить можно! Гарри перевел взгляд на увядающие фикусы на подоконнике возле стенда с лимонадами. — Слишком много света, — неожиданно для самого себя сказал Гарри хриплым шепотом. — И кажется их заливают. Джейми удивленно посмотрел на него, а потом на цветы. — Ой. Кажется, это мой косяк. А ты откуда все это знаешь? — Я… много работаю в саду, — пробормотал Гарри. С этого дня у них появился свой маленький ритуал. Каждую субботу, когда Гарри отправлялся в магазин, он становился «цветочным доктором». А Джейми взамен рассказывал ему истории о своей жизни до переезда в Англию и иногда тайком совал леденец. Эти короткие встречи были для Гарри глотком воздуха в душном, наполненном болью мире. Гарри слушал истории Джейми, жадно впитывая детали нормального детства. Он никогда не говорил о себе. Его жизнь была тайной, покрытой стыдом и ложью, которую его заставляли поддерживать. Он был благодарен, что Джейми не спрашивал. Джейми видел в Гарри «героя из комикса» — молчаливого парня, который сражается с бандами в своей исправительной школе Святого Брутуса. Он видел синяки, которые меняли цвет от фиолетового до грязно-желтого, и восхищался его стойкостью. — Ну, — говорил Джейми, похлопывая Гарри по плечу (от чего тот всегда едва заметно вздрагивал), — в этой школе тебя, видать, знатно прессуют. Но ты держись! Ты выглядишь как тот, кто может дать сдачи. Гарри лишь пожимал плечами. Но уходя из магазина, Гарри каждый раз чувствовал, как хрупкий мирок, построенный за эти минуты, рушится. Он снова становился «мальчишкой», «обузой», ошибкой, которая несла тяжелые сумки и знала, что дома ее ждет либо боль, либо холодное безразличие. А вкус сладостей на языке лишь острее напоминал о том, чего у него никогда не будет. *** Джейми называл Гарри своим «летним другом». Он появлялся в первые дни летних каникул и исчезал в последнюю субботу августа. Все остальное время, как говорил Гарри, он проводил в «Исправительной школе Святого Брутуса для безнадежных малолетних преступников». Но Джейми не понимал, как Гарри мог быть «малолетним преступником» — эти слова просто не вязались в одно предложение. Он был самым тихим и спокойным парнем, которого Джейми знал. Иногда даже слишком тихим. Он был полной противоположностью хулиганов, с которыми Джейми иногда сталкивался в школе. Он мог молчать по десять минут, просто наблюдая, как тот перебирает овощи или протирает полки. Но это было комфортное молчание. Джейми нравились его визиты. По натуре хвастун и болтун, он нашел в Гарри идеального слушателя. Он мог без умолку рассказывать о своих маленьких победах и больших планах: о забитом голе, о списанной контрольной, об улыбке Эмили Джонсон. Гарри слушал с таким напряженным вниманием, словно впитывал каждое слово. Его зеленые глаза в эти моменты горели каким-то огнем. Конечно, Джейми замечал, что синяки продолжали появляться на его друге каждый год. Они были такой же неотъемлемой частью летнего Гарри, как его мешковатая одежда и вечно взъерошенные волосы. Желтоватый след на скуле, темное пятно на предплечье, которое он прятал под длинным рукавом даже в удушающую жару. — Опять подрался в школе? — спрашивал Джейми поначалу. Гарри лишь, как обычно, пожимал плечами. — Что-то вроде того. В воображении Джейми школа Святого Брутуса рисовалась мрачным, готическим зданием с решетками на окнах, где выживал сильнейший. Он жалел Гарри, представляя, как тому приходится защищаться от настоящих отморозков. Иногда они надолго забалтывались. Ну, точнее, Джейми. Гарри обычно торопился домой. Поэтому иногда, когда в магазине оставалась еще сестра, он шел вместе с Гарри, помогая нести тяжелые сумки, и попутно продолжая рассказы о своих приключениях (да, может, некоторые из них были и выдуманы). Сумки часто были просто неподъемные. И кто отправляет ребенка за таким количеством покупок? Проще было бы его родственникам приехать в магазин на машине. Гарри позволял помогать ему только до первого поворота на Тисовую улицу, бормоча что-то о том, что до дома он обязан донести все сам. Джейми уважал такой подход. Возможно, он и сам бы не хотел, чтобы о нем думали как о слабаке. Но он успел подсмотреть, в какой именно дом заходит Гарри. Его сложно было пропустить. Там был шикарный сад и клумбы с яркими цветами. Такого не было ни у кого… наверное, во всей стране. В этом было какое-то... волшебство. *** С каждым летом Гарри менялся, и эти изменения тревожили Джейми. Когда им обоим было уже по двенадцать в его взгляде появилась сталь. В тринадцать — пугающий холод, а его движения стали плавными и расчетливыми. Кроме того, он сильно вытянулся, и мешковая одежда стала смотреться даже нелепо, как будто на античную статую накинули мешок. Иногда, когда их взгляды встречались, Джейми чувствовал себя неуютно. Взгляд Гарри был не таким, как у его друзей, а пронзительным и оценивающим, будто он взвешивал каждое слово Джейми, отделяя правду от хвастовства. В эти моменты Джейми его боялся. Ему казалось, что за тихим, невзрачным фасадом скрывается нечто огромное и темное, чего лучше не касаться. Как-то раз Джейми рассказывал какую-то дурацкую историю о школьной драке, приукрашивая свои подвиги, и случайно задел тему «справедливости». Гарри поднял голову. В его глазах была ледяная, абсолютная пустота, в которой тлел какой-то нечеловеческий огонь. — Справедливости не существует, Джейми, — сказал Гарри. Его пальцы в этот момент медленно, с хрустом переломили сухую ветку фикуса. — Есть только сила. И те, кто боится ее применить. Джейми невольно отшатнулся. В это мгновение мешковатая одежда Гарри перестала казаться признаком парня из не очень обеспеченной семьи. Он выглядел как принц, скрывающийся в рубищах. Опасный, древний и абсолютно чужой. Но стоило Джейми нахмуриться, как маска спадала. Холод в глазах Гарри сменялся привычной отстраненностью. — Нужно больше калия, — сказал он. — Скажи деду, чтобы купил удобрение. И пугающий незнакомец исчезал. На его месте снова был странный Гарри, который понимал язык цветов лучше, чем язык людей. И Джейми отмахивался от своих страхов, списывая все на тяжелую жизнь в исправительной школе. Зачастую Джейми стал делиться с ним обедом, прося у мамы дополнительную порцию в контейнере для «летнего друга». Гарри всегда очень быстро ел. Да, с годами, он заметно окреп. В особо жаркий день, когда Гарри вытирал пот со лба подолом длиннющей футболки, Джейми оценил плоский живот с линиями пресса. В тот год Джейми даже начал активно заниматься спортом, но это не завлекло его больше чем на неделю. Он больше предпочитал игры. А вот Гарри похоже начал качаться, чтобы давать отпор другим хулиганам в школе. Хотя и ел он так же спешно, как и в первый год их знакомства. — Тебя там хоть кормят в этом твоем «Брутусе»? — спросил как-то Джейми, когда Гарри, откашливался из-за того что быстро смолотил сэндвич с курицей. Гарри поднял взгляд, и Джейми невольно затаил дыхание. Воздух вокруг них, казалось, наэлектризовался. — Кормят, — процедил Гарри. Голос его стал глубже, в нем появились бархатные, опасные нотки. — Кормят надеждами и приказами. Особенно всякие старики. — У вас там строгие учителя? — не понял Джейми, он старался поддерживать разговор, хотя инстинкт самосохранения шептал ему бежать. Гарри криво усмехнулся. — Учителя? Нет. Манипуляторы. Знаешь, что меня раздражает в школе больше всего, Джейми? Страсть превращать детей в инструменты. Есть один… главный. Он любит говорить о «высшем благе» и «правильном выборе». Сидит в своем кабинете и двигает нас по доске, как деревянные фигурки. Он думает, что знает мою судьбу лучше меня. Он думает, что имеет право решать, в каком аду мне жить, чтобы я стал «лучше». Джейми не понимал, о ком говорит Гарри — о директоре исправительной школы или о ком-то другом. Но ярость друга была осязаемой. В этот момент на полке за спиной Гарри тонко звякнули стеклянные бутылки с лимонадом, хотя никто к ним не прикасался. — Мой дядя тоже любит решать за меня, — продолжал Гарри. — Но он хотя бы честен в своей ненависти. А те, кто прячет свой контроль за доброй улыбкой и мудрыми речами… они хуже всех. Они смотрят, как ты тонешь, и говорят, что это закаляет твой характер. Гарри резко замолчал. Сияние в глазах притухло, но тяжесть в воздухе осталась. Он снова стал просто бледным, усталым подростком. В ту субботу Джейми впервые не сунул ему леденец. Он просто не посмел. Гарри выглядел как человек, который перерос такие земные утешения. Он больше не был «мальчишкой с Тисовой улицы». В нем проступало что-то аристократичное и глубоко порочное. Сейчас же, когда Гарри уходил, неся тяжелые сумки, он не сутулился. Он шел с идеально прямой спиной. *** Последняя неделя августа выдалась невыносимо душной. Воздух в доме номер четыре по Тисовой улице был густым, как кисель, и наэлектризованным от скрытого напряжения. Мерзкий мальчишка снова недосолил мясо. Его безэмоциональная рожа и холодные глаза, которыми он его сверлил, сводила Вернона с ума. Он давно перестал быть тем запуганным, сжавшимся в комок существом из чулана. Вернон чувствовал, как власть утекает сквозь его пальцы, и эта потеря контроля рождала в нем первобытный, животный страх, который быстро мутировал в слепую ярость. — Ты не смеешь так смотреть на меня в моем собственном доме! — закричал он, надеясь увидеть хотя бы проблеск страха в этой твари. — В твоем доме? — голос был тихим, бархатным, и от этого еще более зловещим. Он ухмыльнулся. — Вы держите меня здесь не из милосердия. Вы боитесь тех, кто меня сюда прислал. Вы боитесь меня. Петуния ахнула, прижав к груди кухонное полотенце, и попятилась к раковине. Мальчишка отвернулся, всем своим видом показывая абсолютное презрение, и пошел к лестнице. Зря. Как он смеет так разговаривать?! Как он смеет пугать его жену?! Как он смеет говорить, что они его боятся?! Словно сорвавшись с цепи, Вернон Дурсль рухнул в слепую ярость. В его массивной руке оказалась тяжелая чугунная сковородка — та самая, на которой только недавно жарилось мясо. Он сжал ее рукоять так, что побелели костяшки пальцев. В его голове крутилось одно единственное, первобытное желание: стереть эту пугающую ухмылку с лица мальчишки, раздавить этот «сорняк» раз и навсегда. Он рванулся вперед, словно обезумевший от страха и гнева зверь, и настигнул выродка, когда тот уже был в комнате, которая была ему выделена лишь по доброте душевной, так как в чулан этот щенок со своими конечностями уже не влезал. Как бы он хотел переломать его, засунуть в мясорубку и выдавить всю его жалкую жизнь. Замах — и тяжесть обрушилась на затылок. Мальчишка рухнул, но на его лице не были ни отпечатка страха, он как будто продолжал презрительно улыбаться. Еще замах. Как же ему хотелось вырезать это лицо, придать ему страха и налепить обратно на череп. Еще удар. В ушах стоял оглушительный, пронзительный хруст. Запах ржавчины и меди быстро заполнил ноздри. Картинка перед глазами дробилась и меркла. Он видел лишь расплывчатое пятно мальчишки в алом ореоле, которое стремительно сужалось. Сквозь ватную толщу он услышал визг. Это был голос Петунии, сорвавшийся на ультразвук. — Вернон! Что ты наделал?! Боже мой, Вернон! — Закрой рот! — он как по щелчку пальцев, быстро начал приходить в сознание. Ему необходимо защитить семью. И чтобы никто не узнал ничего лишнего. Они — порядочная семья! А теперь, без этого выродка, они заживут как нормальные люди. — Кровь… сколько крови! Вернон, он не шевелится… — Я сказал, замолчи! Зашторь окна! Быстро! Никто не должен видеть… Неси старые полотенца, мы должны это убрать. Никто не будет его искать, а этим его… ненормальным скажем, что он сбежал! Быстро взглянув в окно и увидев сад, у Вернона появилась отличная мысль. Как сделать, чтобы этот мальчишка был еще хоть немного полезен. *** Лето, когда им обоим исполнилось по пятнадцать, обещало стать лучшим в жизни Джейми. Он впервые поцеловал девушку за пыльными шторами школьного класса. Ощущение было неловким, немного мокрым и абсолютно головокружительным. И он очень хотел рассказать об этом Гарри. Он уже репетировал в голове свою речь, предвкушая, как будет небрежно описывать детали, наблюдая за реакцией друга. Но Гарри не пришел. Первая суббота июля прошла в томительном ожидании. Вторая — в недоумении. Третья — в нарастающей тревоге. Истории, которые Джейми готовил для него, копились внутри и тускнели, теряя свою значимость. К началу августа беспокойство переросло в настоящий страх. Что-то случилось. Джейми был в этом уверен. Сказав дедушке, что идет к другу, Джейми вскочил на велосипед. Тисовая улица встретила его удушающей одинаковостью. Но дом номер четыре он узнал не по красоте, а по ее отсутствию. Придомовой участок земли был мертв. Цветы не просто завяли — они почернели, их стебли скрючились в предсмертной агонии. В воздухе стоял тяжелый, сладковатый запах гнили, который никак не вязался с образом «лучшего сада на улице». Это было противоестественно. Гарри скорее бы умер сам, чем позволил своим цветам так страдать. Холодок пробежал по спине Джейми. Он бросил велосипед на тротуар и решительно нажал на звонок. Дверь открыл огромный мужчина с багровым лицом и густыми усами. Вид у него был такой, будто он только что проглотил осу. — Что надо? — прорычал он. — Здравствуйте. Я ищу Гарри Поттера. Он мой друг, но он… При упоминании имени Гарри лицо мужчины исказилось гримасой чистой ненависти. — Нет здесь никакого Гарри Поттера! — заорал он, брызгая слюной. — А если и был, то сбежал, неблагодарная тварь! Проваливай отсюда, сопляк, и не смей совать свой нос в дела приличных людей! Дверь захлопнулась с оглушительным треском. Джейми остался стоять на крыльце, оглушенный. Неблагодарная тварь? Гарри? Сбежал? Но куда? И почему его дядя говорил о нем так, будто он был не племянником, а… кем-то посторонним? Куда мог сбежать Гарри? Он ведь предупредил бы его, да? Почему его дядя так злился на него? Может, он попал в тюрьму? Взгляд Джейми снова упал на мертвые цветы. Они были плохим предзнаменованием. Очень плохим. *** Вечером за ужином он не смог съесть ни кусочка. Его дядя Дэвид, инспектор полиции, заехал на чашку чая и как раз обсуждал с отцом Джейми местный чемпионат по крикету. — Мой друг пропал, — выпалил Джейми. — Гарри. Его дядя сказал, что он сбежал. И у них все его любимые цветы умерли! Дядя Дэвид, ты можешь посмотреть, может его арестовывали? Может ему нужна помощь или адвокат? А вдруг он попал в аварию? Отец Джейми поморщился. Он не раз предупреждал сына поменьше общаться с тем парнем, чтобы он не оказал дурного влияния, но Джейми упрямый, как и его матушка. — Снова ты про этого парня из Брутуса? Джейми, я же говорил, такие дети — это всегда проблемы. Сбежал и сбежал, найдет себе компанию… — Нет! — закричал Джейми, вскакивая со стула. — Он не такой! Он добрый, он лечил фикусы дедушки! Дядя Дэвид, пожалуйста… Ты можешь проверить? Просто один разочек. Ради спокойствия своего любимого племянника. Ну, пожалуйста, ну разочек, ну ради меня, может он попал в беду, я должен… как друг… как же… — Никто не обращался к нам с заявлением о пропаже ребенка… Ты уверен? — Да на все миллион процентов! Он бы пришел… Он же мой летний друг, я тебе рассказывал! — Успокойся, Джейми. Все хорошо, я проверю. Давай я после ужина позвоню Эмили, у нее есть связи с ребятами из отдела по делам несовершеннолетних. Посмотрим, проходил ли он по сводкам. В той школе часто что-то происходит. — Спасибо, дядя! Ты — лучший коп на свете! После ужина Дэвид ушел в кабинет, где находился единственный телефон в доме, и плотно прикрыл дверь. Джейми сидел на лестнице, сжимая кулаки. Время тянулось как густой сироп. Сначала из-за двери доносился спокойный голос дяди, но постепенно тон его менялся. Он становился тихим, жестким, профессиональным. Дверь открылась. Дэвид вышел, и Джейми не узнал его лица. Обычно добродушный и смешливый, сейчас он выглядел так, будто увидел нечто, лишившее его сна. — Джейми, иди в свою комнату, — коротко бросил он. — Что там? Дядя, расскажи! — Иди в комнату. Сейчас же. Джейми все-таки поднялся наверх, недовольно топая ногами по каждой ступеньке. Он начал думать, что ему тоже стоит обзвонить друзей, может у кого-то есть знакомые в Брутусе, и они расскажут, куда Гарри пропал. Он даже начал составлять список, кому бы он мог позвонить. Раздался звонок в дверь. Джейми выглянул в окно и увидел только полицейскую машину. Эмили? Он на цыпочках начал спускаться вниз. За закрытой дверью кабинета он мог разобрать обрывки слов. — …проверили по базе, Дэвид. Никаких медицинских записей на этого Гарри Поттера после младенчества. Вообще… Нет записей о посещении стоматолога, нет обращений в травмпункты, нет сведений о прививках. И в официальном реестре опеки такой записи нет. Дэвид, на бумаге этого ребенка нигде нет. Это мальчик-призрак. Мальчик-призрак. Это определение пугающе точно подходило Гарри. Он всегда казался немного не от мира сего. И теперь он, кажется, действительно растворился. И Джейми до дрожи боялся узнать, что же произошло перед его исчезновением. Люди же не появляются из ниоткуда и не исчезают в никуда? *** Инспектор Дэвид Хендерсон повидал за свою карьеру всякое, но дело о Гарри Поттере с самого начала не лезло ни в какие рамки. Все началось с обеспокоенного рассказа его племянника Джейми. Обычно Дэвид отмахивался от подростковых драм, но что-то в этой истории — мертвые цветы, тревога племянника — зацепило его профессиональное чутье. Он решил копнуть, просто чтобы успокоить Джейми. И провалился в кроличью нору. Первый же официальный запрос поставил его в тупик. В списках учащихся «Исправительной школы Святого Брутуса» никакого Гарри Поттера не значилось. Никогда. Дэвид перепроверил трижды. Мальчик либо врал его племяннику, либо его опекуны врали всем остальным. Дэвид решил нанести визит в дом номер четыре по Тисовой улице. Формально — обычная проверка благополучия подростка по сигналу от бдительных граждан. Дом был воплощением лицемерной респектабельности. Идеальный фасад, за которым, как сразу почувствовал Дэвид, скрывалась гниль. Вернон Дурсль встретил его на пороге и запыхтел от возмущения, когда увидел форму. Петуния Дурсль застыла за спиной мужа, бледная, с плотно сжатыми губами. — В чем дело?! Мы порядочная семья! — Мистер Дурсль, поступил сигнал о пропаже вашего племянника, — спокойно ответил Дэвид, игнорируя протесты. — Я пришел задать несколько вопросов. Когда вы… Он не успел договорить, как Дурсль широко раскрыл дверь и яростно прошипел: — Зайдите внутрь, зачем вы кричите на всю улицу?! Дэвида проводили в гостиную. Миссис Дурсль стала нервно поправлять подушки на диване, то и дело поглядывая на мужа, который развалился в кресле и лишь багровел и методично постукивал пальцами по подлокотнику. — Давайте поскорее закончим, наш сын скоро вернется с прогулки. — Мистер Дурсль, где ваш племянник? — Он сбежал! Неблагодарный щенок! Мы кормили его, одевали, а он сбежал! — Вот как? — Дэвид достал блокнот. — И когда именно он сбежал? Петуния нервно сглотнула. — В конце августа. Перед самым началом учебного года. Дэвид замер, оторвав взгляд от бумаги. — Почти год назад? И вы не подали заявление в полицию? — Мы… мы думали, он одумается! — торопливо встряла Петуния, заламывая руки. — Он всегда был трудным, якшался с сомнительными людьми. Мы не хотели позора на всю улицу! В воздухе гостиной повисла тяжелая, густая тишина. Дэвид огляделся. Стены были превращены в алтарь. Десятки, сотни фотографий одного ребенка: грузный мальчик ест мороженое, катается на велосипеде, получает школьный приз… Огромный розовый подросток в золоченых рамах. И ни одного, ни единого изображения второго мальчика, прожившего здесь почти пятнадцать лет. — Могу я осмотреть его комнату? — спросил Дэвид. В его голосе больше не было дежурной вежливости. — Возможно, он оставил зацепки, куда мог направиться. Вернон багровел, но отказать полицейскому не посмел. Он тяжело поднялся по лестнице, показывая на неприметную дверь. Дэвид подошел ближе и прищурился. На белой краске двери виднелись глубокие царапины, прямо над ручкой был врезан тяжелый замок. — Зачем вам замок на дверях детской, мистер Дурсль? — тихо спросил Дэвид. — Он… он был хулиганом и вором! Это для нашей безопасности! — выпалил Вернон, начав покрываться испариной. Дэвид ничего не ответил. Он открыл дверь и зашел в тесную душную спаленку. Сломанная кровать, шкаф, а по центру гора сломанных игрушек. Подойдя к окну, первое, что бросалось в глаза — это следы от решеток. А у кровати виднелись белые разводы, въевшиеся в древесину. Нагнувшись, Дэвид почувствовал резкий запах хлорки. Все его чутье вопило, что здесь случилось что-то страшное, что-то непоправимое, что-то, что не должно было произойти с ребенком, ровесником его племянника. Что-то застряло под ножкой кровати, он осторожно приподнял ее рукой и ручкой достал какой-то маленький комок. Пучок волос, слипшихся от крови. Он потянулся к рации и вызвал группу экспертов и подкрепление. Это больше не был поиск сбежавшего подростка. Это было дело об удержании и, возможно, о чем-то гораздо худшем. — Мистер и миссис Дурсль, я вынужден вызвать группу на обыск вашего дома. В ваших же интересах не препятствовать расследованию. Прошу вас оставаться в гостиной. — На каком основании? Мы ничего не сделали! Он сбежал! Сбежал, понимаете? — завопил Дурсль, приближаясь к инспектору. Дэвид лишь положил руку на кобуру пистолета и взглядом указал Дурслям спуститься. Спускаясь обратно на первый этаж, его взгляд зацепился за узкую дверцу чулана под лестницей. На ней тоже висел засов, а внизу, у самого пола, виднелась небольшая вентиляционная решетка. — А там у вас что? — Чулан со швабрами! — рявкнул Вернон, сжимая кулаки. — И вы запираете швабры на засов? Дэвид решил дождаться группу и проследить, чтобы «благополучная и порядочная семья» не смогла избавиться от улик. Через час на Тисовую улицу с визгом тормозов въехали три полицейские машины и фургон криминалистов. Соседи прилипли к окнам. Дурсли молча сидели на диване в гостиной, пока офицеры методично прочесывали дом. — Сэр, взгляните на это, — констебль оторвал Дэвида от осмотра кухни. Он направился к тому самому подозрительному чулану под лестницей. Внутри, в тесном, пыльном пространстве, в которое едва проникал свет, лежал старый, запятнанный матрас. На стенах были нацарапаны детские рисунки — кривые человечки и пауки. В углу валялся маленький скомканный отрывок газеты, на котором детским почерком было выведено «Комната Гарри». — Они держали его здесь… Боже мой. Тем временем, наверху криминалисты выключили свет во второй спальне. Ультрафиолетовая лампа выявила то, что было тщательно отмыто отбеливателем. Обширные, затертые брызги на деревянном полу у кровати. Следы крови. Но настоящая развязка ждала их на заднем дворе. Кинолог, дав понюхать матрас, повел пса по дому. Рекси долго обнюхивал пол, пока не бросился через заднюю дверь на придомовой участок. Проигнорировав сухие ошметки каких-то кустарников, он уверенно направился к центру — к мертвой, почерневшей клумбе. Пес замер над засохшими стеблями петуний, заскулил и начал яростно рыть землю лапами. Место немедленно оцепили. Эксперты взялись за специальные лопатки. Первые несколько комьев земли не дали ничего. Но затем... Сначала показались ребра. Затем позвонки. И, наконец, череп с зияющей трещиной на затылке. Дэвид смотрел на темные, очищенные землей кости в неглубокой могиле. Пазл сошелся с пугающей точностью. Целый год эта идеальная, «порядочная» семья завтракала, пила чай и принимала гостей в паре метров от гниющего трупа своего племянника, посадив поверх его могилы цветы. Инспектор Хендерсон медленно развернулся к крыльцу, где двое патрульных уже выводили трясущегося Вернона Дурсля. Лицо мужчины приобрело пепельно-серый, землистый оттенок. — Вернон Дурсль, вы арестованы по подозрению в убийстве, — произнес Дэвид ровным, ледяным голосом. Когда защелкнулись наручники, Вернона прорвало. Он дернулся в руках полицейских, глядя на вырытую яму сумасшедшими глазами. — Это не я! Я его не убивал! Это все его ненормальность… его фокусы! Вы не понимаете, что он за тварь! — орал Вернон, брызгая слюной. Из глубины дома раздался пронзительный, сдавленный писк — Петуния Дурсль упала в обморок прямо на свой идеальный кафельный пол в кухне. Дэвид смотрел на кричащего, бьющегося в истерике мужчину, на мертвые цветы, служившие надгробием, и понимал: мальчик-призрак наконец-то найден. ***Тем временем в магическом мире. «ЕЖЕДНЕВНЫЙ ПРОРОК» ШОК! СЕНСАЦИЯ! НАШ ГЕРОЙ МЕРТВ! МАЛЬЧИК-КОТОРЫЙ-ВЫЖИЛ УБИТ СОБСТВЕННЫМИ РОДСТВЕННИКАМИ-МАГГЛАМИ! Министерство Магии сегодня с прискорбием подтвердило самую страшную новость со времен падения Того-Кого-Нельзя-Назвать. Гарри Поттер, наша надежда и символ победы над тьмой, был найден мертвым. Его останки были обнаружены маггловскими властями на территории дома его опекунов в Суррее. Мальчик, переживший смертельное проклятие, не смог пережить жестокость тех, кто должен был его защищать… «ПРИДИРА» ДАМБЛДОРОВСКИЙ ГАМБИТ ПРОВАЛИЛСЯ: ПЕШКА СЪЕДЕНА! КОМУ БЫЛА ВЫГОДНА СМЕРТЬ ГАРРИ ПОТТЕРА? Источники, близкие к Визенгамоту, сообщают, что Альбус Дамблдор лично настоял на том, чтобы маленький Гарри был отдан на попечение своим родственникам-магглам. Глава Ордена Феникса уверял всех, что мальчик будет в безопасности за «кровными чарами». Но какие чары могут защитить от ненависти магглов? Дамблдор знал или, по крайней мере, должен был знать об условиях, в которых жил ребенок. Его бездействие — не просто халатность, это преступление… «ЕЖЕДНЕВНЫЙ ПРОРОК», редакционная колонка НЕПРОСТИТЕЛЬНОЕ ПРЕДАТЕЛЬСТВО Волшебное сообщество в ярости. Десять лет мы жили с мыслью, что наш герой растет в безопасности, готовясь исполнить свое предназначение. А на самом деле он голодал, терпел побои и был убит. Кровь Гарри Поттера не только на руках проклятых магглов, но и на руках тех, кто отправил его к ним. Министерство должно ответить! Дамблдор должен ответить! Мы требуем справедливости! (Вырезка из политической хроники) НОВАЯ ЗВЕЗДА МИНИСТЕРСТВА: ГРЯДУТ ПЕРЕМЕНЫ На фоне всеобщего траура и растерянности особенно ярко прозвучала речь молодого и харизматичного главы Департамента магического правопорядка. Выступая перед разъяренной толпой у входа в Министерство, он произнес пламенную речь, в которой осудил «преступную промаггловскую политику». «Эта трагедия — не случайность! — заявил он под одобрительные крики собравшихся. — Это закономерный итог политики тех, кто считает, что мы должны прятаться и заискивать перед неспособными к магии дикарями! Гарри Поттер был не просто мальчиком. Он был нашим будущим! И это будущее у нас отняли магглы. Я клянусь, что пока я служу этому Министерству, я сделаю все, чтобы подобное никогда не повторилось. Наш мир должен быть защищен. Наши дети должны быть в безопасности. Изоляция — не прихоть, а жизненная необходимость!» Популярность нового главы, уже известного своей жесткой антимаггловской позицией, после этой речи взлетела до небес. Многие уже видят в нем будущего Министра Магии… *** Семь лет спустя. Частная магическая клиника была местом, куда мечтал попасть каждый волшебник во всем магическом мире. Она возвышалась в самом сердце магического Лондона — оазис из белого мрамора, хрусталя и звенящей, идеальной чистоты. Здесь не было суеты Сент-Мунго. Здесь пахло горным воздухом и дорогими зельями. Двери плавно разошлись, пропуская внутрь высокого мужчину с аристократичными, хищными чертами лица. На нем была безупречно сшитая мантия из темного шелка, а под мышкой он небрежно держал небольшую маггловскую книгу. Молодая ведьма за стойкой регистрации, увидев его, мгновенно выпрямилась, и на ее щеках проступил густой румянец. — Добрый день, господин Министр. Если вы ищете Главного целителя, то он сейчас на обеденном перерыве, — с придыханием произнесла она. — Благодарю. Я знаю, где его найти, — голос Тома Реддла был бархатным, с легкой, гипнотической хрипотцой. Он миновал сияющие коридоры и поднялся на самый верхний этаж. Том толкнул стеклянные двери, выходя на крышу клиники, которая была превращена в грандиозный, дышащий магией сад. Здесь, под зачарованным куполом, поддерживающим идеальный климат, цвели редчайшие ингредиенты для зелий: мерцали серебром листья лунного папоротника, переливались ядовитым пурпуром орхидеи, тихо шелестели лозы кровохлебки. В самом центре этого великолепия стоял молодой мужчина. Солнечный свет путался в его непослушных, угольно-черных волосах. На безупречно белой рубашке, расстегнутой на пару верхних пуговиц, поблескивал серебряный медальон — треугольник, круг и прямая линия. Главный целитель клиники. В магическом мире о нем слагали легенды. Говорили, что у лорда Певерелла «золотые руки». Эти руки — с тонкими, изящными, почти музыкальными пальцами — сейчас аккуратно подрезали побег ядовитой тентакулы. В этих руках бились сотни жизней. Ими он творил чудеса, собирая безнадежных больных по кусочкам. Но лишь Том знал правду. Тот, кто досконально изучил анатомию магии и плоти, чтобы исцелять, знал каждую болевую точку. Руки, способные с хирургической точностью даровать жизнь, могли с такой же легкостью, одним неуловимым движением, ее забрать. И в этом балансе между спасением и гибелью лорд Певерелл находил свое истинное призвание. Том остановился в нескольких шагах, наслаждаясь картиной. В его взгляде читалось темное, почти религиозное благоговение. Этот юноша с ледяными изумрудными глазами был его величайшим творением и его творцом. Его самым смертоносным врагом — и самым верным другом и советником. Их связывало нечто более глубокое, чем страсть или клятвы. Их связывала неутолимая жажда могущества и общая цель: абсолютное величие волшебного мира, очищенного от маггловской грязи. Гарри почувствовал его присутствие и медленно обернулся. — Могу я присоединиться к вам за обедом, лорд Певерелл? — с легкой, интимной усмешкой спросил Том. — Для вас — всегда, мистер Реддл, — губы Гарри изогнулись в ответной, чуть ленивой улыбке. Он отложил серебряный секатор и подошел к изящному кованому столику, чтобы разлить по чашкам горячий чай. В его движениях была грация хищника, находящегося в абсолютном покое. Том опустился в кресло и положил книгу на стол, пододвинув ее к Гарри. — Я подумал, ты захочешь на это взглянуть. Недавно вышло в маггловском мире. Становится бестселлером в разделе документальной криминалистики. Гарри взял книгу. На обложке крупным шрифтом значилось: «Мальчик-призрак: Исчезновение моего летнего друга». Он перевернул ее. С задней обложки на него смотрел повзрослевший Джейми Хендерсон — с такой же открытой, как в детстве, улыбкой, только теперь в очках и с подписью «журналист и писатель». Гарри провел длинным пальцем по лицу Джейми, и в его зеленых глазах мелькнула тень давно забытого вкуса первого шоколада. — Я же говорил тебе, — мягко произнес Том, делая глоток чая, — следовало просто стереть им всем память. Мальчишке, его дяде-копу, всем соседям. Это было бы куда стерильнее. Гарри лишь тихо рассмеялся, откладывая книгу в сторону. — Стерильность — это скучно, Том. Посмотри на него. Джейми нашел свое призвание. Он заработал на моей «смерти» состояние, а магглы получили свою жуткую сказку о жестоких родственниках. Разве это не прекрасно? Гарри поднялся, поправляя манжеты. — Ты напомнил мне, что нужно полить цветы. Он подошел к отдельной, скрытой в тени широких пальм клумбе. Земля здесь была особенной — темной, пропитанной сильной, древней магией. На ней росли три отвратительных, противоестественных растения, которые не значились ни в одном справочнике по гербологии. Одно было высоким, костлявым, с блеклыми, похожими на выцветшую кожу лепестками, которые вечно дрожали. Второе — раздутым, бесформенным, напоминающим жирного моржа, покрытого липкой слизью. Третье — низкорослым кустарником с мясистыми, сальными листьями, похожими на свиные уши. Как только Гарри приблизился к ним с изящной медной лейкой в руке, от клумбы донесся тихий, пронзительный писк. Это был не шелест листьев. Это был живой, наполненный безмолвным ужасом звук. — Ш-ш-ш, — успокаивающе прошипел Гарри, и звук его голоса заставил растения судорожно прижаться к земле. — Успокойтесь. Вы же знаете правила. Он наклонил лейку. Капли воды упали на скрюченные стебли. И с каждой впитавшейся каплей писк перерастал в отчаянный, едва слышный визг, полный невыносимого страдания и мольбы. Растения содрогались, их корни извивались в земле, словно в вечной агонии. Это был его личный шедевр темного целительства и высшей трансфигурации. Мастерство, доступное только истинному лорду Смерти. Том осторожно подошел ближе и взглянул на ужасные растения из-за плеча Гарри. — Цветам нужна вода, — нежно прошептал Гарри, глядя, как мясистый лист пытается отпрянуть от лейки. Он смотрел на них с выражением абсолютного, безмятежного счастья. В этот момент он был Богом. — Знаешь, когда я вытаскивал их тебе в подарок, я думал, ты их просто убьешь, — прошептал Том, глядя на корчащиеся растения. — Иногда ты пугаешь даже меня, Гарри. Гарри повернул к нему лицо, и их взгляды встретились в короткой, обжигающей схватке — союзе двух монстров, которые наконец-то нашли друг друга в идеальном, выстроенном ими мире. — Ну что ты, Том. Я просто очень люблю цветы.