любовь и смерть познакомили меня с тобою

Оказывается, Кристина — тихоня, которая всегда с некоторым снисхождением смотрела на безумные выходки сверстников — и сама была склонна принимать необдуманные решения. Сначала — кинуться на помощь психам, которые решили расправиться с Рубинштейном. После этого — остричь волосы и позволить неуклюжим рукам привести их в порядок. И в конце концов — поехать жить чёрт пойми куда с едва знакомым ей мужчиной. Адам назвал этот её способ выжить, найти себе место — стратегией саморазрушения: “Всё дальше от Бога, всё ближе ко мне”. Адам Новак был странным светлым пятном на почерневшем полотне её жизни, и непривычная к такому сиянию Кристина даже не могла различить его настоящий цвет. Он был чем-то ужасно неправильным, неназванным. Острым углом — в плоскости. Дерзким афоризмом — в тишине. А ещё он был из тех людей, на кого Кристина раньше смотрела лишь издалека. Кто он? Он тот мальчик, который по-королевски сидел на горке, из вредности не пуская других детей скатиться по ней вниз. У Кристины не возникло бы даже мысли побороться с кем-то, у кого синяков и мелких царапин на теле больше, чем зубов во рту. В следующий раз она попросила бы маму отвести её на другую детскую площадку. Безбашенный одноклассник, который лично ей никогда не сделал бы ничего плохого, но который, тем не менее, умудрялся раздражать её, молчаливую и странноватую — отпугивающую своими викторианскими кудрями, — всем своим существом. Он как её колючая белая блузка. Или безвкусная популярная песня, которая волной выскальзывает из окна проезжающей по полупустой ночной дороге машины. Он — однокурсник, лица которого она не запомнила из-за его частых пропусков. Тот, что врывался в их однообразные будни со своими дикими историями, наполовину списанными с рассказов Довлатова. Тот, который кричал, что им нужно собраться всей группой, чтобы вместе и дружно — а потом, так и не осуществив эту свою странную мечту, исчезал ещё на пару недель. Который мог бы обратить на кого-то вроде Кристины внимание только если бы они оказались в пустом коридоре университета, оба — за два часа до начала занятий: она — ранняя пташка с наушниками и скетчбуком, он — с уже как три месяца не актуальным расписанием на экране блокировки своего побитого айфона. Они бы поговорили, посмеялись. В конце концов, он даже назвал бы её интересной, а потом забыл бы о ней навсегда. Как и она — о нём. Он мог бы услышать о ней от знакомых Альберта — одинокая наследница какого-то неприлично большого состояния, “затворница с причудинкой”. А она — пошить платье для его жены, которую по уши влюблённый Адам сравнивал с тургеневскими девушками. Но в той жизни они не встретились. Их свела смерть. И смерть не спросила, чего у них больше — сходств или различий? Когда они только съехались, их повседневность казалась абсурдно простой: без психиатров с ницшеанскими идеями, без зазеркальной стороны Питера и без постоянной опасности, ледяной хваткой сдавливающей горло. Кристина с Адамом больше не находились в режиме выживания, но бытовое притирание друг к другу отнимало у них обоих на удивление много сил. Кристина раздражалась на то, что Адам питался как попало и будил её своими ночными шатаниями по дому. А Адам постоянно ворчал на творческий беспорядок, которым она могла обрасти всего за пару часов после уборки. Она не терпела его несерьёзность и проскальзывающий за самоуверенными усмешками пессимизм. Он — её резкость и отстранённость, которую не удавалось спрятать даже в мягкой улыбке. Они ссорились как только-только съехавшиеся молодожёны. Из-за того, что в доме Рубинштейна Адам залез Кристине в голову, её тянуло курить — нелепейший побочный эффект телепатической связи. Когда она затянулась своей первой сигаретой, горький дым щипнул её за язык, а потом пробрался в горло. Адам захихикал. — В лёгкие пошло, — объяснил он. Кристина, чувствуя себя абсолютной идиоткой из-за того, что согласилась на его уговоры покурить, потушила едва начатую сигарету. Развеселившись из-за её смущения, Адам кровожадно добавил: — Ну всё, теперь умрёшь. Ну, не смотри так, все мы смертны, Кристи! И это было несмешно. Не после того, как они оба едва не лишились жизни. Не после того, как однажды вечером Кристина рассказала ему про похороны мамы, а он ей — про пожар, в котором погибла его жена. И — честно? Ей было страшно подумать, что после всего пережитого и она умрёт. Как обычный человек, а не главная героиня собственной трагедии. Она вернулась туда — в день, когда в последний раз видела маму, разукрашенную под антикварную куклу с фарфоровым лицом. Никогда её кожа не была такой белой, щёки — румяными, брови — графичными. Кто-то обострил в ней все мягкие черты; Кристина и не знала раньше, как сильно ими дорожила. Собственное сердце тогда будто обросло иглами, заранее готовое к обороне. Она, облачённая в чёрное траурное платье с рукавами жиго, стала лёгкой мишенью. В одну секунду она горевала, в другую — сошла от горя с ума. Кто-то из родственников, пытаясь успокоить потерянную на поминках Кристину своей ложной заботой, судьбоносно сравнил её с Ниной Заречной. Адам ещё дня три кидал в её сторону взгляды провинившегося щенка. — Пожалуйста, пожалуйста, прости, — почти по-детски захныкал он за завтраком, бодаясь головой о её плечо. А потом добавил с какой-то нехарактерной для него печалью: — Я так волнуюсь, что ты на меня злишься. Уже вторую ночь не сплю. Это была лишь первая из нечастых, но время от времени случающихся у них ссор. Большая часть из них забывалась уже на следующий день, но пару часов после столкновения лоб в лоб оба — и Кристина, и Адам — просто места себе не находили. Выходить из дома в одиночку было опасно, — хотя бы это было принято ими единодушно, — а закрываться по своим комнатам до наступления темноты — уже как-то непривычно. Обстоятельства будто склеили их, причём намертво. И это раздражало. Но в то же время, сидя в зале друг напротив друга, оба понимали, что перемирие неизбежно. Но вот первые обиды ныли и постоянно напоминали о себе — как бумажный порез на подушечке пальца. Порой Кристина задумывалась, почему они вообще придавали общению друг с другом столько значения? Ведь съехались они с Адамом не потому, что нравились друг другу, а потому что им обоим было некуда идти и перспектива сбежать из Питера вместе показалась безопаснее, чем прятаться на его бездушных улицах поодиночке. Но прошла неделя, другая; прошло несколько месяцев, и Кристина уже не могла представить свою жизнь без молчаливых прогулок по сельскому кладбищу, заменившего им городские парки; без жалоб Адама на Поэта и Кризалиса, каждый из которых, в тайне от другого, жаловался своему брату по мраку на их сложные отношения; без робких воспоминаний Кристины о детях из Дома; без того, как они в непогоду смотрели часовые марафоны старых шоу о моде и смеялись над нелепыми нарядами нулевых. Пришлось признаться самим себе в том, что друг без друга им сложно. Во время самой первой их ссоры — когда Адам уже успел извиниться, но Кристина ещё не успела его полностью простить — выяснилось, что даже в относительно спокойное время их телепатия и гипноз напрямую зависели от переживаний своего обладателя. Раздражённая Кристина не заметила, что читающий Адам выпал из реальности, стоило ей бросить в его сторону хмурый взгляд. Сам он решил обсудить с ней эту странность как-нибудь позже, когда всё устаканится — волновался, что если потревожить гипноз Кристины в таком состоянии, их разумы начнут бороться друг с другом. Может, просто боялся её. Может, просто жалел. Сама Кристина была менее терпеливой, поэтому не смогла проигнорировать то, что Адам случайно забрался в её голову посреди ночи. Её разбудил тревожный ворох образов, мимолётных, но резких чувств и фрагментов фраз. В голове было что-то совершенно бессвязное и чужое. Когда Кристина окончательно проснулась, то поняла: эти мысли — скорее даже ощущения — принадлежали не ей. Накинув поверх своей пижамы тёплую фланелевую рубашку, она направилась в сторону спальни Адама. Сомнение куснуло Кристину лишь раз — когда она коснулась ручки двери и замерла, прислушиваясь к тишине внешнего мира. Адам не звал её, и его голос был слышен лишь внутри её сознания. Но ему было плохо. И из-за того, что он не контролировал свои способности, Кристине было плохо вместе с ним. Она приоткрыла дверь, заглядывая в спальню Адама. На тумбочке горел дешёвый китайский светильник, сделанный в виде керосиновой лампы. Его тусклый рыжеватый свет падал на лицо Адама, одетого в глупую кофту с горящим черепом и спортивные шорты. Взгляд Кристины упал на его голые ноги — кожа была сморщенной от ожогов, и даже при таком плохом освещении можно было разглядеть её болезненный розовый цвет. Они так много пережили — и он, и она, — и от того их абсолютно бытовые ссоры вдруг показались ей не чем-то естественным, а наоборот — странной, отчаянной попыткой вернуть жизнь в своё русло. — Адам, — шепнула она в тишину комнату. Тот всё ещё молчал, но при этом — выл в её голове. Адам спал. Ему снился кошмар. Или же его сознание, надорванное постоянным использованием телепатии для их защиты, взорвалось как перегретая лампочка — и Кристину, находящуюся к нему ближе всех, задело осколком. Она присела на край кровати Адама и положила ладонь на его лоб. Тёплый, но не горячий. По крайней мере, его тело не сдалось измученному разуму. Во сне он казался поразительно мирным, будто его вой не бродил сейчас среди мыслей Кристины. Только сейчас, сидя рядом со спокойным Адамом, она почувствовало, что её колотило как при лихорадке. Ей вспомнился кабинет Рубинштейна, куда её приглашали сначала для бесед, а потом — для экспериментов. Вспомнились комнаты, похожие на клетки, и клетки, принимающие вид безобидных комнат. Когда ей ввели лекарство, что-то парализовало её волю. Кто-то чужой находился внутри её головы — так же, как и сейчас. Стоило ей вспомнить об этом, и перед глазами нарисовалась чёткая картинка: маленькое окошко под потолком — единственный источник света в чёрной темноте; оно казалось недосягаемым из-за железных прутьев огромной клетки, за которые хватались её пальцы. Нет, эти пальцы, с большими, но короткими ногтями и сбитыми костяшками, принадлежали не ей. Кристина схватилась за плечо Адама. Сейчас она видела воспоминание — но не свои, так? Тело Адама напряглось, и хаос из звуков в голове Кристины пошёл помехами, будто радио, которое перестало ловить волну. Адам повернул голову в её сторону и нахмурился. А в её голове прозвучало: “Кристина, Кристина, ночь, темно, Кристина” и множество коротких полуслов и полуфраз, уже больше похожих на то, как звучат мысли на самом деле. — А? — Адам сонно сморщил лицо. Светлые волосы, которые он обычно зачёсывал назад, торчали в разные стороны как у мультяшного персонажа. Адам всё ещё был у неё в голове, но услышав его голос, Кристина расслабилась. Теперь она хотя бы знала, что эмоции Адама, освобождённые от оков кошмара, не сыграют с ними злую шутку. Вряд ли сейчас кто-то из них, переполненный эмоциями, поддастся страсти Огнепоклонника и попробует устроить в доме пожар. — Ты залез ко мне в голову, — объяснила Кристина, успокаивающе поглаживая его по плечу. Она щёлкнула пальцем по уху Адама, как иногда делала, чтобы подразнить его, и в её голове тут же промелькнула очередное воспоминание. Она в пирсинг-салоне и перед ней стоит Альберт, который с недовольным лицом разглядывает себя в зеркале. Кристина заходит ему за спину, и в зеркале возникает довольное лицо — но не её собственное, а Адама. У них с братом одинаковые проколы в ушах. — Вот, — взволнованно выдохнула она. — Опять. — Ах, чёрт. — Адам сел в кровати. В ушах Кристины застучало — словно кто-то начал бить в барабан. — Чёрт, блин, прости. Я не хотел. Среди очередного потока мыслей она расслышала: “Кристина. Разбудил”. — Ничего страшного, — пожала она плечами. Они сидели совсем рядом, и Кристина чувствовала тепло тела Адама — после сна оно будто бы горело. Помолчав, она неуверенно предположила: — Кажется, тебе было паршиво. Ты так волновался... из-за того, что я злилась на тебя? Улыбка у Адама вышла скованной — и Кристине это не понравилось. Он никогда ей так не улыбался. — Я правда не могу нормально спать. Уже третью ночь. Это странно, да? Это должно было быть странным, потому что они друг другу — никто. Должны были быть никем. Как две уличные кошки, которые время от времени пересекаются на улице и бродят вместе — чтобы неизбежно разойтись. Кристина так и думала: всё уляжется, и Адам, сам непокорный как огонь, исчезнет где-то там, куда Кристину никогда не тянуло — среди людей, движения и жизни. Сейчас же она будто держала его на цепи, превратив пламя в огонёк домашней свечи. — Я не чувствую... — продолжил он, прижав ладони к лицу. — Понимаешь, я не стал бы извиняться перед кем другим. Я не чувствую, что сказал что-то не то. Это была просто шутка, может быть и неудачная, учитывая всё, что с нами случилось. Я бы забыл её минут через пять. И посоветовал другим сделать то же. Дерьмо случается. Люди глупо шутят, а потом глупо умирают. Но я не должен был говорить этого именно тебе. Не потому что, ну, — он развёл руками, а потом протянул ладони к Кристине, будто просил у неё что-то, — не потому что ты не можешь вынести этого. А потому что мы сейчас вместе, и просто... мы должны быть внимательнее друг к другу. У Кристины закружилась голова, и что-то как будто обожгло её легкие. Так было однажды, очень давно, когда она вдохнула слишком чистый и слишком холодный воздух в горах — её тогда поразили белый снег, белое небо и короткая, но сильная боль, от которого перед глазами стало ещё белее. И она снова не была уверена, кому из них принадлежало это искристое чувство. — Хорошо, — тихо сказала Кристина. В глазах Адама блеснуло что-то светлое. — Я тоже хочу быть внимательнее к тебе. Нельзя было оставлять тебя без внимания. — Она погладила его пальцы, и от тепла чужой кожи захотелось улыбнуться. — Ты как щенок, не выносишь одиночества. Губы Адама растянулись в улыбке. — Очень специфический намёк на пэт плей, Кристи. — Я не хочу знать, что это значит! — усмехнулась она, прикрыв нижнюю часть его лица своими ладонями — будто бы стесняясь такого искреннего веселья. — Хозяйка! — Хватит! Толкая друг друга, они как подростки сдерживали смех. Будто в доме был ещё кто-то, кроме них. — Может, — задыхаясь, начал Адам. Его щёки и шея раскраснелись. Он был очень-очень тёплым. — Может, ты хочешь остаться сегодня здесь? Я принёс бы твои одеяло и подушку. Если ты... Ну, если... Ты знаешь. Кристина замолчала. Что-то защекотало в сердце. Но когда она прислушалась к своим мыслям, к своим чувствам, то не обнаружила в них Адама. Словно прямо сейчас он крепко закрылся в себе, чтобы не помешать ей принять самостоятельное решение. Совместная ночёвка — это что-то детское и интимное одновременно. Иногда Кристина засыпала при Адаме, а Адам — при Кристине, но ещё никогда они не оказывались спящими в одной кровати, и... Кристина не знала, захочет ли Адам чего-то большего. Она понимала, что нравится ему, но всё ещё списывала это на адреналиновую привязанность, которая скрепила их в Доме Рубинштейна. Когда Кристина согласилась уехать с Адамом загород, в её мылсях было много тумана, тоски и одиночества. Поэтому про себя она называла это решение необдуманным. Думать в тот момент просто не хотелось. А сейчас думать она просто не могла. Мысли были мягкими и неподатливыми. Делая вид, что размышляет над предложением Адама, Кристина прислушивалась к глухим крикам болотной совы — они смотрели видео про этот редкий вид птицы за завтраком на прошлой неделе. Она всё-таки склонна принимать поистине странные решения. — Хм. Хорошо. Я хочу, — наконец ответила она. Адам улыбнулся ей, и через пару минут они, каждый завёрнутый в своё одеяло, переговаривались о книгах, которые старались читать, постоянно при этом отвлекаясь друг на друга. Когда Кристина отложила в сторону “Дневник русской женщины”, и зевая повернулась к Адаму, чтобы пожелать ему спокойной ночи, то застала его уже сдавшимся сну — в обнимку с детективом Поляковой. Он ей всё-таки нравился, пришлось в этом признаться. Не как мужчина — нет, об этом даже думать было странно. В Адаме будто вообще не было ни пола, ни возраста — когда-то он потерял это в жутком пожаре вместе с отпечатками пальцев. Кажется, даже историю своей жизни он оставил там. Всё, что у него осталось из прошлого — отупляющая тоска по жене, которая иногда делала его неестественно тихим, и... Альберт Новак. Только по внешности Альберта Кристина могла восстановить в голове красоту Адама — утерянную, не тронутую огнём. Странно, но даже в собственных воспоминаниях, которые Кристина нет-нет да ловила в своей голове как случайно залетевших на балкон летучих мышей, Адам представлял себя уже с ожогами. Казалось, в один миг можно было рассмотреть его чистую кожу, но картинка тут же менялась — словно он стеснялся сам себя, и стеснялся именно того, что было с ним до трагедии. Альберт был красивым, но каким-то слишком гладким, по-змеиному плавным. Кристина не могла представить Адама таким же — его линии, казалось, должны были быть чётче. Адам прищурился, затягиваясь. — Почему, когда я звоню вам, вы всегда на кладбище? — хмыкнул Альберт, делая вид, что отмахивается от дыма, который Адам выдохнул во фронтальную камеру. Кристина поймала себя на этом “вы”. Она действительно всегда была рядом с Адамом, когда они с братом созванивались. Может, Альберт считал её присутствие навязчивым? Ей не хотелось смущать их, поэтому, когда Кристине казалось, что разговор становился личным, она пыталась отойти в сторону или вообще перейти в другую комнату. Только вот через минуту Адам приходил к ней и садился где-нибудь поближе, бормоча: “Ушла от меня, бросила с этим негодяем”. — Говорю же, интернет в доме пока не работает. А мобильный не ловит! Приходится просить мертвецов раздать. Неработающий интернет обеспечил Кристине и Адаму незапланированный диджитал детокс. За книгами они ездили в библиотеку ближайшей школы — с гипнозом и телепатией у них получалось спокойно пройти через охрану и остаться незамеченными даже в узком кругу местных учеников. Кристина, правда, как-то взволновалась, не хватятся ли пропавшей литературы, но Адам многозначительно кивнул на всегда пустой читательский зал. Находки в библиотеке, правда, были удивительными: Адам восторженно ахал над почти идеально сохранившемся собранием комиксов “Зажигай вместе с нами!”, а Кристина, когда была в настроении шутить, строила безумные догадки, как здесь очутились мемуары Феликса Юсупова, напечатанные в тамиздате. Местные продуктовые же их особым разнообразием не радовали, хотя в центре они иногда заходили в магазин казахстанских товаров, где из интереса покупали конфеты в незнакомых обёртках — иногда, к сожалению, засохшие настолько, что есть их уже не представлялось возможным. В магазинах и на рынке они расплачивались честно, наличкой, никогда не используя своих способностей, но из воспоминаний окружающих себя стирали. Когда им хотелось накачать себе сериалов, документалок и стенд-ап концертов, приходилось несколько часов сидеть с ноутбуком в кофейне с невозможно кислым американо и всегда грязными полами. Задерживаться среди людей они старались как можно реже. Их способности обеспечивали им анонимность и пока ни разу не подвели. Но после ночёвки они решили совсем уж отказаться от всяческих рисков — неизвестно, что ещё могут выкинуть телепатия и гипноз, если эмоции возьмут верх. Адам шутил, что живому общению они предпочитали милую, хоть и не очень тёплую компанию мертвецов. Мобильный интернет ловил именно на сельском кладбище, и это было странным и даже жутким, если задуматься, совпадением. Альберт Новак как будто каждый раз звонил в потусторонний мир, чтобы пообщаться со своим когда-то считавшимся погибшим братом. — Ты разве не... того? — Альберт хмыкнул. — Всемогущий Адам Новак может уговорить человека совершить самосожжение, но не поторопиться провести в свой дом нормальную связь? — Брат! — высокопарно вскрикнул Адам, хватаясь за сердце. — Записывай, пока я жив: мы не властны над своим сердцем, а ещё — над бюрократией. Там чёрт пойми что творится. Я даже не понимаю, кому именно дать взятку, а со мной это редко бывает. У нас же семейная чуйка. Альберт скривился, видимо, разочарованный в способностях брата решать подобные пустяки. В таких вот бытовых вопросах Адам, когда-то успешный предприниматель, действительно был не слишком сведущ. Проблема с интернетом заключалась ещё и в том, что от Кристины толку в подобных проблемах было не больше. За Адама такие мелочи решали доверенные лица, а за Кристину — мама. Вот и сидели они у себя дома — с гипнозом и телепатией, но всё ещё без интернета. Сначала они думали заставить кого-нибудь разобраться с этим — просто выбрать местного бездельника, который всеми силами бы попытался провести им связь... Но потом решили, что их и так всё устраивает. У них был работающий телевизор и удивительное количество занятий, которые можно было бы попробовать в обновлённой версии жизни. — Про любовь-то понятно... — наконец хмыкнул Альберт. — Ха! Ничего тебе не “понятно”. Заткнись. — Ты такой вредный всё же! Просто ребёнок. — Куда уж мне до тебя. Ты всё-таки на две минуты дольше меня живёшь на этом свете. — Конечно. Я использую время с умом, никогда не трачу его на пустяки, так и набрался мудрости. И сейчас вот, например, не понимаю, зачем мы всё это обсуждаем, кстати. Тебе, наверное, подобная мысль и в голову не пришла бы. Ничего, научишься и о тайм-менеджменте волноваться со временем. Всё-таки две минуты — это не шутка, ты сам сказал. — А может, — задохнулся Адам, пока Кристина посмеивалась рядом с ним, — а может это я приказал тебе так думать! — Бросайте его, Кристина. — Альберт покачал головой. Он с самого начала кокетливо обращался к ней на “вы”, и его брата это очень смешило. — Одни отговорки и паясничества. Вы достойны большего, честное слово. — Не надо ей ничего советовать! — Адам повернулся к Кристине, и в глазах его искрилось веселье. Казалось, в сумеречной полутьме он озаряет всё лилейным светом. — Она — умничка, сама решит, что со мной делать. Кристи, Кристина, вот заметь, что я никогда тебе ничего не советую свысока, как этот мизогин под прикрытием. — Ха! Манипулятор, — фыркнули на том конце. — И это ты мне говоришь? — Да, я. Это скрытая манипуляция соевого влюблённого мальчика. — Вы оба соевые влюблённые мальчики, — прервала их Кристина, ущипнув Адама за мочку уха. Альберта она бы ущипнуть не решилась, конечно, даже если бы он сейчас был рядом. Поэтому её спутнику в любом случае суждено отдуваться за двоих. — Причём вам по четырнадцать и влюблены вы друг в друга. Судя по характеру подтруниваний. Новаки, как и ожидала Кристина, рассмеялись. Она уже успела изучить их чувство юмора. Если Адам обращался со своими шутками небрежно, то ей потребовалось время на то, чтобы прощупать почву — о чём говорить можно, о чём нельзя. — Я прямо чувствую себя третьим колесом... Ой, — рассмеялась она. — Третьей лишней? — любезно подсказал Альберт с тихим смешком. — В защиту Кристи могу сказать, что третье колесо тоже может быть лишним. В двухколёсном велосипеде, например. — Вот, — кивнула Кристина, — вот да, спасибо. Она вдруг почувствовала несвойственное себе желание взорваться от смеха, словно что-то мощное и яркое распирало её изнутри. Одного взгляда на Адама ей хватило, чтобы понять — он опять делился с ней эмоциями. С каждым днём между ними словно истончалась невидимая стена, и они всё лучше могли расслышать чувства друг друга. На этот раз его вмешательство не было тревожным, поэтому она лишь заулыбалась, когда он поймал её взгляд. — Не соглашусь. Смотря на то, как распределить нагрузку на колёса и где их расположить, — начал умничать Альберт. — Альберт такой зануда. Знаешь, он вот прямо сейчас не подходит нашему двухколёсному велосипеду, — заговорчески шепнула Кристина Адаму, уверенная в том, что её слова будут слышны всем. Адам захихикал, и Кристина поняла, что смотрит на него — весёлого и раскрасневшегося — со странной жадностью. Она знала, что этот смех принадлежал только ей, даже несмотря на то, что они сейчас общались с Альбертом. И этот смех никогда бы не оказался в её руках, не случись с ними тех ужасов, что до сих пор будят их обоих посреди ночи. Это сожаление совершенно точно принадлежало ей, оно сжирало Кристину изнутри. Нельзя было предаваться грустным мыслям, забывая о настоящем, особенно когда оно приносило столько радости, — это бы ей любой психолог сказал. Но и отстраниться от страха и тоски у неё не выходило, ни когда лицо Адама покрывали ожоги, а они были окружены могилами. Её вновь настигла тьма и траур. Она снова на кладбище. Она хоронит маму. Сейчас всё вот-вот должно пойти по наклонной, перевернуть её, переломать. Всё ещё разговаривающий с братом Адам нахмурился без видимой причины и, не прекращая говорить, попытался на ощупь найти руку Кристины. Сначала он сжал в кулаке подол её спортивной куртки, а потом, сориентировавшись, вложил свою ладонь в её. Они ни разу не держались за руки, когда на то не было необходимости. Адам, конечно, любил прикасаться к Кристине, да и она к нему... но они никогда не переходили тех границ, которые были понятны только им — пересечение которых превратило бы их простое сожительство в нечто более интимное. Кристина отдёрнула бы руку, случись нечто подобное в другой, не похожий на этот — тонкий, прозрачный, подобный божественному ветру Зефиру — момент. А после — надолго закрылась бы в себе, перемалывая в голове клейкую тревогу со страхом сблизиться с кем-то, кого было слишком легко потерять. Но ответить на прикосновение сейчас оказалось так легко. Она, стараясь не думать о последствиях, переплела их пальцы, и это было так естественно, будто бы совсем привычно. Кристина спрятала нижнюю часть лица за воротником, прячась от Адама и Альберта, а ещё от самой себя. Возможность держать кого-то за руку не избавляла её от прошлого и не защищало от неопределённости, которая ждала в будущем. Но при этом — заземляла в настоящем. Её собственное тело будто заключало мчащиеся куда-то мысли в крепкие объятия, уговаривая остановиться и замереть. Не раствориться в моменте, но немного побыть в нём. В голове стало пусто, а тело приятно потяжелело. — Ладно, отключаюсь. А то мы уже продрогли до чёртиков здесь. — Береги себя, — кивнул Альберт. — Кристина, до свидания. Без голоса Альберта им на кладбище стало совсем уж тихо. Кристина вдруг поняла, что Адам соврал — они оба совсем не замёрзли. На несколько секунд их окружила тишина подходящего к концу февраля. Большой палец Адама потирал тыльную сторону ладошки Кристины. — Серьёзно, — Адам направил на Кристину свой фирменный взгляд провинившегося щенка, — не бросай меня, Кристина. От него редко можно было услышать именно это имя — Кристина. Первое время ей даже казалось, что он стеснялся его. Потом, когда они впервые оказались в библиотеке, он выдумал это забавное Кристи. Будто спрятался от неё настоящей за шуткой. Будто спрятал её настоящую. Она крепко сжала его ладонь, а потом мягко-мягко, будто боясь его напугать, отпустила. — Ладно. Не брошу. С Поэтом и Кризалисом у Адама отношения были намного сложнее, чем с Альбертом. Альберт Новак, в конце концов, был его любимым братом. Они никогда серьёзно не ссорились, а их воссоединение после обвинений майора Грома буквально вернуло Адама к жизни. А вот с его братьями по мраку — так их компанию прозвал Поэт — у Адама отношения были какими-то болезненными, но отказаться от них не могла ни одна из обоюдно страдающих сторон. Кажется, именно эта их странная созависимость и заставила Кристину когда-то подумать о том, что слишком близко подходить к Адаму не стоит. Он сам ей сказал: “Жизнь после Рубинштейна — это теорема, которую ещё фиг докажешь”. С них всех словно сняли кожу, поэтому они и не могли прикасаться друг к другу — какими бы нежными не выйдут их объятия, боль от них будет невыносимой. Эта её мысль подкреплялась и рассказами Адама о странной дружбе Поэта и Кризалиса. — “Мы не можем найти общий язык”... Конечно, не можете! Вы его и не ищите! Прости, что прерываю наш взаимный бойкот, Кристи, но я не могу молчать, когда появляются эти двое! Адам вихрем ворвался на кухню, где Кристина ещё в первые несколько дней их совместной жизни организовала своё ателье-для-никого. Ростовые платья ей примерять было не на кого, — разве что на Адама, который отчаянно, но всё же в шутку предлагал свою кандадутуру, надеясь хоть как-то её повеселить, — поэтому после Дома Кристина сосредоточилась на детальных исторических костюмах для коллекционных кукол. Шить для маленьких и непропорциональных тел ей ранее не приходилось, но работа от этого становилась для неё только радостнее. Удивительно, что после всего пережитого она могла научиться чему-то новому. Адам находиться в присутствии её кукол не любил, поэтому на кухне появлялся редко. К тому же вчера вечером они опять разругались и поэтому всё утро угрюмо отмалчивались, перебросившись парой сдержанных фраз лишь за завтраком. Кристина, честно говоря, собиралась присоединиться к Адаму в зале сразу после окончания сегодняшней работы с бисером. Она практически чувствовала, как этому невозможному экстраверту было тяжело без общения. Видимо, в поиске собеседника он и умудрился позвонить или Кризалису, или Поэту. — Мне стоит спрашивать, что у них случилось на этот раз? — Кристина подняла взгляд от вышивки на подоле кукольного платья. Оно было изумрудно-зелёным, и Адам смешно сморщился при виде любимого цвета Поэта. — Или у них всё по-старому? — Лучше бы у них всё было по-старому, — выдохнул Адам. — Всему Питеру было намного спокойнее в те безоблачные дни, когда они разошлись и нарочно избегали разговоров друг о друге. Теперь же они просто заткнуться не могут. Мало того, что они и так помешаны друг на друге после Дома, так ещё и глаза друг другу постоянно мозолят в этой своей квартире несчастной. И как только Кошка их терпит... — Думаю, молча, — улыбнулась Кристина. — Такая русская реальность: родители ссорятся, но семья хотя бы полная. — Ну и кому это нужно, спрашивается? Предки в депрессии, у Кошки тревожное расстройство личности. Хотя знаешь... Я стал нормальным человеком только благодаря тому, что рос под присмотром Ала, а тебя воспитывала мать-одиночка. Так что, как говорится, — кто мы такие, — прищурился Адам, и Кристина, усмехнувшись, кивнула. Казалось, чем дольше он молчал, тем больше ему хотелось сказать за один раз при первой же представившейся возможности. — В любом случае! Это же просто кошмар! Пытаются снова сблизиться, а выходит у них всё как-то абьюзивно, нездорово, токсично и дальше по алфавиту. Хотелось бы отправить их к семейному психологу, но у меня подозрение, что примерно так они к Рубинштейну когда-то и попали. Я, может, так себе советчик в подобных делах, но им можно было бы уже и точку поставить. А они всё со своими запятыми... Не зря Поэт писал диплом по Толстому! И зачем мне эта информация в голове?.. Бр-р! — Чья бы корова мычала. — Кристина обрезала нитку, успев закончить с запланированной работой. Она встала с места и размяла плечи. — Кофе будешь? — Да. Я хочу из новых дрип-пакетов, которые не кислые. А ты о чём? — Кристина поставила чайник, а Адам, как подорванный, вскочил со стула и начал складывать оставленные ею ткани. Его нервная привычка прибираться наверняка была связана с нагоняями вечно недовольного отца. А вот Кристина с мамой откладывали уборку до тех пор, пока вокруг них не вырастали горы из книг и платьев. — Моя корова вообще не мычит. Она в этом плане в некотором роде нема... — Ты сам не можешь отвязаться от Поэта с Кризалисом. Как будто тебя кто-то насильно заставляет с ними общаться. Адам уронил голову на руки, и у Кристины, до этого весёлой, немного потянуло под сердцем. Что если и она ему станет в тягость — если вдруг уже не стала? Стараясь об этом не думать, она заняла свои руки подготовкой к чаепитию. — Да нет, — оборвал её тревожные мысли Адам. — Дело совсем не в этом. Мне вроде как даже нравится с ними общаться, особенно когда мы забываем обо всём том, что случилось. Но я устал, вот прям задолбался слушать, как они убиваются друг по другу. Казалось бы, или разойдитесь окончательно, или живите и радуйтесь. Но нет, они решили поселиться в одной квартире и при этом постоянно ссориться. Это показалось Кристине забавным. Адам, кажется, совершенно не замечал очевидной параллели. — Мы с тобой тоже живём вмест. И время от времени ссоримся, — попыталась она его успокоить. — Ну да, но мы же не трахаемся после каждой ссоры, как это делают они! Что-то коротнуло у Кристины в голове. Кажется, она пришла в себя только когда щёлкнул переключатель электрического чайника. — Кристи? — М-м-м? — протянула она, слишком смущённая новой информацией о малознакомых ей мужчинах. Но чужие слова никак не выходили у неё из головы, так что, попытавшись переключиться, она лишь упёрлась в абсурдную мысль о том, что они с Адамом вообще могли бы заниматься сексом. Боже, это не должно было её так смущать. Более того, в их ситуации подобное развитие событий было бы настолько клишированным, настолько очевидным, что никто бы и не удивился. Никто, кроме них. Или кроме неё одной? Адам произнёс “мы же не трахаемся” так, будто это ничего для него не значило. Будет у него секс с Кристиной, не будет — какая ему разница? До встречи с Ладой, своей покойной женой, Адам таскался за всеми знакомыми девушками — Кристина ещё задумывалась, от неуверенности ли в том, что он кому-то действительно понравится, или же наоборот, от раздутого из-за симпатичного личика эго? А после лечения у Рубинштейна Адам — он рассказал это в порыве полуночного откровения — занялся сексом лишь однажды, за пару дней до инцидента в Доме. С какой-то “диковатой хакершей”, постоянной посетительницей “Зазеркалья”. Они разошлись, и через пару часов Адам даже обнаружил в кармане своих джинсов карточку с адресом интернет-клуба — очевидно, она хотела встретиться с ним ещё раз... но после Дома было уже не до этого. Интересно, жалел ли Адам о том, что проводил дни с Кристиной, а не той девушкой из “Зазеркалья”, которая, насколько можно было судить по его скомканному рассказу, была заинтересована в отношениях? — Кристи, ты не знала, что Поэт — бывший Володи?! — В голосе Адама слышалось неприкрытое веселье. — Откуда мне было об этом знать? Я не так давно с ними знакома, — бормотала Кристина, не поворачиваясь к Адаму лицом. Чувствовала, что щёки практически горели. Хорошо хоть руки не подводили — не хватало только опрокинуть домик с чайными пакетиками или вылить на себя кипяток. Она делала себе эрл грей, а Адаму — недавно купленный ими кофе. — Ну, типа... Я же заходил к тебе в воспоминания на огонёк, ха-ха! Ты видела, как Володя мечтал об их с Поэтом совместной жизни и всё такое... — Крепкая мужская дружба? — пожала она плечами, наконец повернувшись в его сторону с двумя кружками в руках. — Ага! Такая же крепкая, как у Разумовского и его волчка... Встретившись с поражённым взглядом Кристины, Адам и сам выпучил глаза. — Да ладно! Ты и на них не думала? — Адам, честное слово, сегодня я получала слишком много информации о чужой частной жизни... — Как-то это гомофобно с твоей стороны, — хихикнул он. — Это не... — задохнулась Кристина от возмущения. — Я не... — Да всё нормально, я прикалываюсь! — Адам махнул рукой и сделал большой, неэлегантный глоток из своей кружки с кофе. — Мне просто нравится, что ты удивляешься чему-то настолько очевидному. — Он улыбнулся, бросив на неё взгляд из-под светлых ресниц. — Мне вот интересно, чего ещё ты не замечаешь? Его светло-карие глаза переливались то золотом, то медью, то ловили в солнечном свете, падающим из восточного окна, белые блики, будто бы на миг раскрывающими что-то секретное. А Кристина подумала: может, не обращая внимания на то, что было очевидно для других, она находила что-то дорогое и не менее прекрасное для себя? — Я предпочитаю не строить догадок. — Тебе и не нужно строить догадок, — понизив голос, произнёс Адам. — Зачем? Ты можешь залезть в голову кому угодно. Вывернуть наружу правду, которую человек спрятал внутри себя настолько глубоко, что и сам её потерял. По его словам, она была могущественной, словно богиня. Но вот чего ей не хотелось, так это всевластия. Она только-только привыкла чувствовать себя человеком — пусть и с некоторыми сверхъестественными способностями. Адам, видимо, уловил её настроение. Не при помощи телепатии — просто прочитал по лицу. — Хотя... Учитывая всё, что мы пережили, это нормально, что ты не хочешь использовать свои способности для личной выгоды, что не любишь их. — Черты его лица приняли знакомый ей вид. Ушла та острая загадочность и провокация, что в одно мгновение поменяли его до неузнаваемости. Говорил о её силе не совсем Адам, поняла Кристина. Это был практически чужой для неё Огнепоклонник, что недавно вселял ужас в жителей Санкт-Петербурга. — Володя такой же. Это одна из тех черт его характера, которые Поэт в нём не принимает. А Володя, в свою очередь, не хочет понять самого Поэта. Они как упрямые бараны. Но вот мы с тобой... — Адам улыбнулся. — Мы как будто научились справляться друг с другом, согласна? Мы не такие, как они. Да, они справлялись друг с другом. Жизнь с Адамом вообще была скорее приятной, чем нет... Даже очень приятной, если быть с собой до конца честной. Именно он дарил тепло Кристине, почти до смерти продрогшей в ледяной клетке собственного сознания. Это его пламя её спасло. Добралось до неё настоящей, вытащило. Там, внутри самой себя, было темно. И несмотря на то, что в комнате, в которой очнулась Кристина, царил полумрак, и увидела она перед собой лцио поражённого Разумовского, обжёг её раскалённым до бела светом Адам. Ей тогда нужно было обжечься. Кристине хотелось бы дать ему знать о том, как много он на самом деле для неё значил, но как-то иначе, не словами. Со словами у неё всегда было худо, поэтому она и пряталась за швейной машинкой до самой маминой смерти. А после Рубинштейна и Дома она верила, что слова не должны были показывать её мягкие стороны — это вновь сделало бы её уязвимой перед жестокостью людей, которым она, по глупости, когда-то доверила своё горе. Слова должны были быть твёрдыми и защищать. Вот и сейчас она ими защищалась, хоть и не понимала, от кого именно исходила опасность — от Адама или от самой себя? — Да, мы не такие, как они. Ещё и не трахаемся. Адам хихикнул — ей была дорога его смешливость. — Не зарекайся! — улыбнулся он. — Ладно. — Она спрятала свою ответную улыбку за кружкой с чаем. — Не буду. Её будто ужалило огненным укусом. Кристина сонно сбросила с себя одеяло. Кожа была влажной от пота и горячей от внутреннего жара. Внизу живота свело невыносимым удовольствием — какая-то пустая, но сладкая мысль пронеслась в её голове. Она и раньше просыпалась от желания, от эротических снов и тут же забытых фантазий — но это было когда-то давно, в прошлой жизни. Последние пару раз она мастурбировала только потому что не могла уснуть в новой в кровати — в совсем незнакомом ей тогда доме, сейчас уже ставшим для неё родным. Она доводила своё тело до сладкого, тяжелого изнеможения, силой нагоняя на себя сон. А сейчас... До её слуха донёсся шум воды. Странно, подумалось ей, ведь в её ванной никого быть не должно, а ванная Адама находится далеко, и какой-либо звук оттуда до неё доходить просто не должен. Но если Адам ещё не спит, ей нужно быть тише. Если Кристина не спит... Она задохнулась от удовольствия. Движения были медленными, будто нарочно тягучими и дразнящими. Кристина с собой так никогда не обращалась, предпочитая достигать оргазма быстро, обходясь с собой скорее жёстко, чем заботливо. Но сейчас было так хорошо. Ей захотелось толкнуться навстречу этому чувству, окунуться в него с головой, и она постаралась повторить движение, чтобы снова сделать себе приятно... И лишь тогда осознала, что она себя даже не трогала. — Чёрт... — До Кристины, ещё не до конца проснувшейся, начало доходить. Внезапное желание, шум воды, фантомное удовольствие... Странная мысль о себе в третьем лице. Но когда она попыталась отстраниться от чужих ощущений, чтобы понять, что ей теперь делать, тело снова пронзило удовольствием — всё тело разом. — Чёрт, Адам... Когда печаль и переживания, когда радость и веселье кого-то из них становились такими сильными, что не вмещались в теле своего хозяина, другой ловил эти чувства будто его разум был настроен на специальную радиочастоту. Это они уже выяснили. Но Кристина и предположить не могла, что они могут оказаться в подобной ситуации. — Адам, — повторила она, сосредоточив на нём свои мысли. Стоило ей произнести его имя, и она практически услышала чужой всхлип. Шум воды — это всё-таки был душ в ванной комнате Адама — тоже стал для неё ярким, отчётливым, тёплым. Между ними будто наладилась шедшая помехами связь. Но и ощущения в теле от этого усилились. Кристина содрогнулась так, будто кто-то на мгновение перекрыл ей кислород. — Да грёбаная эта телепатия... — выругался Адам. — Прости, прости-прости, я не думал... Не думал, что ты, ну, почувствуешь. Я не хотел вот так, честно... — Ничего, — ответила она, сжав бёдра. — Я верю. Сам Адам остановился, перестав мастурбировать, но вот её тело всё ещё было напряжено. Оно всё ещё горело. Ей хотелось, чтобы возбуждение лопнуло в ней, как набравший в себя слишком много воздуха шарик, а не сдулось, потеряв все силы. И ещё хотелось пережить это чувство предельного накала вместе с Адамом. Они уже так многим поделились друг с другом за последнюю минуту, что ей казалось, будто повернуть назад они просто не могли. Они уже так много пережили вместе. — Мы же не знали, что так произойдёт, да? Но... — выдохнула Кристина, погладив себя по животу и скользнув ладонью чуть ниже. Адам забормотал: — Да, я понимаю... Подожди, я попробую... Воду холодную включить, не знаю, в общем как-нибудь сейчас “отключусь”, ладно? — Нет, подожди! — оборвала она его, а потом, будто услышав себя со стороны, затаила дыхание. Она делала что-то... невероятно глупое. Разве нет? Она знала, что нравится Адаму, она даже несколько раз замечала, как его взгляд чуть дольше, чем нужно, задерживался на её губах, будто ожидая различить в её улыбке адресованную лишь ему одному нежность. Но с ними столько всего произошло. И он смотрел на неё потому, что рядом с ним никого больше не было. Рядом с ней — тоже. Но при этом ей больше никого другого и не хотелось. Вот, в чём она боялась себе признаться. Вот, в чём готова была признаться им обоим именно сейчас. — Подождать? — растерянно переспросил Адам. — Да, подожди, стой, я просто... Она не договорила и, просунув руку под резинку спальных штанов, с силой надавила пальцами на головку клитора, а потом сделала несколько мелких круговых движений — достаточно жёстких, чтобы её тело содрогнулось от шока удовольствия. — О б-боже! — выдохнул Адам, и чужой голос, который Кристина слышала лишь в своей голове, будто бы игриво и очень-очень приятно защекотал её внутренности. Ей нравилось его слушать — его стоны и его мысли. Ещё, ещё, ещё. Он тоже это чувствовал. Он тоже хотел. Их мысли, тела и нервы совсем перепутались друг с другом. Кристина знала, что сейчас ей будет очень-очень хорошо. И она начала дрочить себе одновременно с ним. Лишь пару секунд они подстраивались друг под друга. Тело одного вскоре почувствовало, в чём нуждалось тело другого. Она мягко, как этого хотелось Адаму, массировала свой клитор, а он, как хотелось Кристине, дрочил себе грубо и быстро. Его стоны крутились в её пустой от удовольствия голове, и он наверняка ощущал её тяжёлое дыхание — едва ласкающее слух, как лёгкое прикосновение пёрышка к чувствительной коже. Но даже этого — практически полного владения друг другом — Кристине было недостаточно. Она выругалась сквозь зубы, пытаясь понять, как можно довести Адама, удовольствие которого из-за гармонизации их чувств и мыслей заботило её даже больше собственного, до разрядки. — Остановись, — сказала она. Почти приказала. И почувствовала, как это понравилось им обоим. — Попытайся, м-м... попытайся не прикасаться к себе, хорошо? Кристине отчётливо представился взгляд Адама — щенячий, открытый, беззащитный. Она видела его сотни раз. Ей хотелось бы увидеть его и сейчас, но, может быть, чуть позже, когда они уже... — Хорошо, — отозвался его голос в сознании Кристины. Она почувствовала, как тело Адама необъяснимым образом расслабилось и собралось одновременно. — Я постараюсь. Кристина... Я буду хорошим. — Её тело в одно мгновение потяжелело в несколько раз, как пропитанный влагой сахарная голова. Хотелось просто провалиться в странное чувство, которое вызывал в ней Адам — пойти на дно, как тонущий в воде камень. — Я буду очень хорошим, поэтому не останавливайся. Теперь ласкать себя стоило ещё медленнее, ещё чувственнее. Ей хотелось извести Адама удовольствием, пользуясь лишь своим телом, своими чувствами. Ей хотелось раствориться в нём, как растворялся послезакатный мир, погружаясь в ночные тени. Адам был тем человеком, который тянул её в будущее, одновременно не позволяя забыть прошлое. Не позволяя отдаться траурному горю, но ежедневно напоминая о нём скорбным лицом вдовца, что никогда не отпустит свою мёртвую возлюблённую. Закрывая от всего мира, но вынуждая открыться навстречу себе. Он был таким сложным: светлым и тёмным, чёрным и белым, бесцветным и ярким, сияющим всеми цветами в мире — тайком, ежедневно и понемногу стремящимся довести её до сенсорной перегрузки. Рядом с ним было хорошо. Рядом. Она хотела бы, чтобы Адам был сейчас тут, рядом с ней. Десяток метров показался Кристине непреодолимым для них расстоянием. Что бы он с ней сделал? Что бы она ему позволила? Второй рукой она приспустила на себе штаны. Коснулась мягких, влажных складок половых губ. Чувствовал ли Адам то, что чувствовала сейчас она — смело, почти без преград проникая в себя сразу двумя пальцами? Она была достаточно расслаблена для того, чтобы это не принесло ей дискомфорта, но два пальца сейчас были её максимумом. Они тесно тёрлись о влажные стенки вагины, слепо лаская там, где именно пальцами Кристину никогда не ласкал никто другой. Адам в её голове заскулил. Действительно как щенок. — Где ты это чувствуешь? — тихо спросила у него Кристина. Её пальцы двигались внутри, и от того, насколько она была мокрой, можно было слухом различить мягкие влажные звуки — даже они приносили ей удовольствие. Ей и Адаму. — Не знаю... Внизу, внутри. Но ещё, чёрт, — как будто во всём теле. Это так... — Он шумно задышал, и Кристине чувствовалось, что и его тело, и его мысли разгорались пожаром, которому Адам, известный своей пироманией, впервые не позволял разгуляться в полную силу. — Боже, я хочу прикоснуться к тебе. Я хочу на тебя посмотреть. Улыбка чувствовалась чем-то чужеродным в этой ситуации, но даже начав двигать пальцами внутри себя и с большей жёсткостью и силой лаская чувствительную от мастурбации головку клитора, улыбаться Кристина не переставала. И если бы Адам появился перед ней прямо сейчас, то... Но она не позволяла себе думать: одно неаккуратное желание — и они оба могли перенестись внутрь своих сознаний, в фантазийный мир, который им вместе удалось бы создать в одно мгновение. Ей хотелось остаться здесь — почувствовать себя полностью, до конца, до самого дна. Кристина впервые отдавалась мгновению, полностью расслабившись, и ощущение собственного пустого головокружения вкупе с подступающим оргазмом Адама делали с ней что-то невероятное. Она стонала. Кристина никогда не стонала раньше — ни во время мастурбации, ни во время секса. Но сейчас ей хотелось переплестись с Адамом даже голосом, тянуться с ним телом на одной ноте, шептать, кричать, болтать что-то невнятное, секундное и полное света. — Так хорошо, мне так... — Адам задыхался, путаясь в собственных словах, как в вязкой патоке, захлёбываясь ими. — Я уже почти, сейчас, только не останавливайся, Кристина, Крис... Удовольствием их прошибло одновременно. Но Адам кончил, а тело Кристины просто свело сладостью, которая превратила всё внутри неё в липкую, приторную мякоть. Внизу ещё горело желанием, но она, поражённая чужим оргазмом, не могли пошевелиться. Даже в голове было пусто, словно Адам совсем пропал, словно его и не было... Через пару секунд он стоял на пороге её комнаты в наспех натянутых спортивных штанах, ткань которых местами была влажной, прилипая к, по всей видимости, не увидевшей полотенца коже. Какой-то звук вырвался из его горла, и Кристина только растерянно кивнула перед тем, как он, получивший её согласие, подошёл к ней. Адам даже не лёг рядом. Лишь присел, свесив одну ногу с кровати. Кристине это не понравилось, он будто не хотел быть рядом с ней, но её пронзило другим чувством — взволнованным страхом, комком сжавшимся в груди. Она увидела то же чувство в его глазах и, пересилив своё тяжёлое тело, протянула к нему руку. Их пальцы переплелись. И потом разум Кристины окончательно утёк в удовольствие, будто Адам опрокинул чан со всеми её мыслями — тревожными и приятными. Он трахал её пальцами, доведя её размякшее от ласки тело до того состояния, когда она без труда пропускала в себя сразу четыре. Ласкал её языком, играюче поддевал клитор зубами, а потом посасывал его головку своими влажными губами. Целовал её грудь, оставляя засосы, которым она выгибалась навстречу, под рёбрами. Он просил её дать ему всё, что она могла. Кристина кончила, когда Адам наконец поцеловал её. Когда они пришли в себя, Адам укутал их в одеяло так, будто им грозила смерть от обморожения. Их будто накрыло лавиной нежного, невесомого снега, совсем отгородившего их от мира — отгородившего их окончательно. Прижиматься к чужому телу своим — абсолютно голым — оказалось до странного приятно, и Кристина улыбнулась, когда Адам хихикнул, прочитав эту её мысль. Её смешинка, её огонёк. Он проворковал что-то нежное на это ласковое обращение — пусть и не прозвучавшее вслух. — Так хорошо, — сказал он, скользя губами по её скуле, — я думал, что так до тебя и не доберусь. Что ты мне не откроешься. Это было до странного похоже на первый день — или ночь? — их встречи. Когда Адам приложил все возможные усилия, чтобы сломить барьер, который выстроил вокруг Кристины Рубинштейн, и в конце концов вытащить её из клетки. Это было чудом — её спасение. Но после этого он спасал её, вытаскивал её из клетки раз за разом, без устали повторяя установленный между ними паттерн. И она, смелая, решительная, добрая, вытаскивала его точно так же. Кристина нежно почесала кожу спины Адама, задержавшись в его мыслях. — Я ещё не открылась, — несмело сказала она. — Ещё нет, — согласился он. — Но я хочу быть рядом, когда ты на это решишься. Если ты тоже этого захочешь. Они снова поцеловались, и целовались долго, прерываясь лишь на шутливые перешёптывания, полные нежности и лёгкости. Целовались до тех пор, пока губы не начали болеть, а в головах обоих не осталось ни одной мысли, которая помешала бы им провалиться в сон. Засыпая, Кристина почувствовала, что осталась в своей голове одна — опять. Это было приятно, но и против присутствия там Адама она уже не возражала. Странно, но именно тот, кто был рядом почти всё время — тот не похожий на неё, странный для её миропонимания человек, — делал Кристину чуть свободнее. Она вспомнила, что несколько месяцев назад даже лишний раз не задумалась над тем, поехать ли ей с Адамом. Там, когда они оба стояли на крыше, возвышаясь над контрастно спокойным после всего, что с ними произошло, Питером, смерть дала ей выбор без выбора. И Адам был единственным, на кого бы она согласилась ещё много-много раз.