Он читает раньше меня

Меня зовут Рейна, и я записываю это не потому, что боюсь забыть. Наоборот — в последнее время мне кажется, что забыть было бы проще. Я пишу, потому что чувствую: есть вещи, которые могут исчезнуть, если их не зафиксировать. Или хуже — измениться так, будто они никогда не были тем, чем казались. Утро в Ноксвиле всегда начинается одинаково. Свет просачивается сквозь облака, но не греет, а лишь делает всё вокруг чётче — слишком чётче. Серые дома напротив, влажный асфальт, редкие прохожие с опущенными плечами — всё выглядит так, будто город не проснулся, а просто продолжил существовать. Я стояла на кухне босиком, чувствуя холод плитки под ногами, и смотрела на тостер, из которого медленно поднимался дым. Запах подгоревшего хлеба расползался по комнате, смешиваясь с утренней сыростью, и в какой-то момент становился почти привычным. — Рейна! — голос мамы донёсся из комнаты. — Если ты снова сожжёшь тосты, я перестану покупать хлеб. — Я не сожгла, — ответила я, чуть повысив голос. — Тогда почему пахнет, как после пожара? Я невольно улыбнулась и вытащила тост. Он был тёмный по краям, почти чёрный, но внутри оставался мягким. Я положила его на тарелку и пожала плечами, хотя она этого не видела. — Это называется “лёгкая хрустящая корочка”. — Это называется уголь, — сухо ответила мама, появляясь в дверях. Елена выглядела усталой, как будто проснулась задолго до будильника. Её волосы были собраны небрежно, а взгляд — внимательный, слишком внимательный. Она всегда смотрела так, когда пыталась понять, что со мной происходит. После смерти отца она почти не задавала прямых вопросов. Она просто наблюдала. И это было сложнее. — Ты опять за компьютером? — спросила она, подходя ближе и ставя передо мной чашку кофе. — Я просто пишу. — Ты всегда “просто пишешь”. Я взяла чашку, но не сделала глоток. Тепло от неё было приятным, почти успокаивающим. — Ты спала? — спросила мама мягче. — Немного. — Сколько? Я пожала плечами. — Часа три. Она вздохнула, и этот звук был тихим, но тяжёлым. — Рейна, так нельзя. Я посмотрела на неё, но не ответила. Мы уже говорили об этом. Много раз. И каждый раз это заканчивалось одинаково — она переживает, я говорю, что всё нормально, и никто никого не убеждает. Потому что правда была где-то посередине, и ни одна из нас не хотела её озвучивать. — Мария придёт? — спросила она спустя секунду. — Да. Через час. — Хорошо, — она кивнула. — Может, она тебя немного отвлечёт. Я чуть усмехнулась. — Я не нуждаюсь в “отвлечении”. — Ты не здесь, — спокойно сказала мама. И это задело. Не потому что это было обидно. А потому что это было слишком близко к правде. Я отвернулась и вернулась к столу. Ноутбук стоял там же, где я его оставила, экран мягко светился. Рядом лежал блокнот с загнутыми страницами, ручка, телефон с трещиной на углу — привычный беспорядок, который я почему-то воспринимала как контроль. Я села, подтянула ногу под себя и посмотрела на текст. Я помнила, как писала его ночью. Каждое слово, каждую паузу между ними. «Я никогда не боялась темноты.» Это была первая строка. Я точно знала, что под ней ничего не было. Но теперь там было продолжение. Я не сразу это осознала. Сначала просто прочитала, не задумываясь. Потом остановилась. Потом перечитала снова. «Ты боишься не темноты. Ты боишься, что тебя в ней увидят.» Сердце ударило чуть быстрее. Я нахмурилась и наклонилась ближе к экрану, как будто это могло что-то изменить. Но текст не исчезал. Он не мигал, не “глючил”. Он выглядел так, будто всегда был там. — Мам, — сказала я, не отрывая взгляда от ноутбука, — ты подходила к столу? — Нет, — ответила она сразу. — Я вообще сюда не заходила. А что? — Ничего. Я сказала это слишком быстро. Потому что уже знала ответ. Я этого не писала. И это было не ощущение, не сомнение. Это была уверенность. Такая же чёткая, как знание собственного имени. Я знала свой стиль. Знала, как строю фразы, где ставлю паузы, какие слова выбираю. И это не было моим. Я провела пальцами по клавиатуре, но не нажала ни одной кнопки. На секунду возникло странное желание — закрыть ноутбук, сделать вид, что ничего не произошло. Но я не двинулась. Потому что если это действительно было “ничего” — оно бы не выглядело так точно. Телефон завибрировал. Я автоматически взяла его. Мария: ты жива или уже растворилась в своём тексте? Я быстро напечатала: жива И остановилась. Пальцы зависли над экраном. Почему-то этот ответ показался недостаточным. Я стёрла его. И написала заново: да, всё нормально Отправила. И тут же почувствовала, что это тоже не совсем правда. Я отложила телефон и снова посмотрела на экран. Текст не изменился. Он ждал. Как будто знал, что я буду делать дальше. Я медленно вдохнула и потянулась к клавиатуре. Нужно было проверить. Самый простой способ — написать что-то новое. Я поставила курсор в конец строки. Нажала на клавишу. Ничего не произошло. Я нахмурилась и нажала ещё раз. И в этот момент под текстом появилась новая строка. Не напечатанная мной. Не добавленная курсором. Она просто… появилась. «Ты уже начала замечать.» Холод прошёл по спине. Я резко выпрямилась, стул скрипнул подо мной. — Рейна? — мама выглянула из комнаты. — Всё нормально, — автоматически ответила я, даже не посмотрев в её сторону. Потому что не было нормально. Совсем. Я смотрела на экран, не моргая. Следующие слова появились медленно, будто кто-то печатал их в реальном времени. «Не бойся.» Пауза. «Я не ломаю твой текст.» Ещё одна пауза. «Я просто читаю его раньше тебя.» Я не сразу поняла, что перестала дышать. В груди стало пусто и тяжело одновременно. Потому что проблема была не в том, что кто-то вмешивается. Проблема была в том, что он знает, что я напишу дальше.