1.

       «Сказали мне, что эта дорога меня приведёт к океану смерти, и я с полпути повернул обратно. С тех пор всё тянутся передо мною кривые глухие окольные тропы…» — Братья Стругацкие ***       Моно, чуть сгорбившись, шагал по склизкой грязи. Ладони он держал под мышками, чтобы хоть как-то согреться. Было холодно и сыро. Позади плелась Шестая, безрезультатно кутаясь в свой жёлтый дождевик. Мокрая трава лизала стопы. Зелёное поле всё тянулось и тянулось, медленно выползая из густой молочной пелены тумана. В воздухе царила томная тишина, робко разбавляемая тихими шлепками босых ног. И даже эти шлепки были какими-то глухими, что ли. Чем дольше Моно вслушивался, тем больше ему казалось, что уши заложило ватой.       Иногда Моно останавливался, выныривая из полусонного забытья, оборачивался и дожидался, когда до него дошагает отставшая Шестая. Он всматривался в её яркий силуэт, подёрнутый белесой дымкой, будто бы вспоминая, что он здесь не один. Странный здесь туман. Плотный, вязкий. Разум от него становится одутловатым и неповоротливым, впадает в беспамятство. Теряются ориентиры как времени, так и пространства. А ещё ужасно хочется спать.       Когда Моно всё-таки накрепко уходил в себя и сильно разрывал расстояние, Шестая окрикивала его: далёким, почти призрачным «эй», больше похожим на излёт чьего-то эхо. Тогда Моно вздрагивал и резко выпадал из дрёмы. Да, туман здесь странный. Нехороший, прямо говоря, туман.       Их путь длился, по ощущениям, несколько дней. Но окружение не менялось. Над полем стоял вечный утренний сумрак, и само поле не думало заканчиваться.       В какой-то момент несколько левее от них, словно огромный обглоданный кит, из тумана возник ржавый остов автомобиля: без колёс и дверей, разинувший свой полый зев, вросший основанием в землю. Вокруг — высокая трава, покрытая росой. Встав напротив древних обломков, дети, уже порядком уставшие, подумали о привале.       Расположились они у самой дальней стенки, ближе к багажнику. Шестая поджала колени к груди и вскоре, видимо, уснула. По крайней мере, из-под опущенного капюшона едва слышалось тихое сопение. Моно тоже клонило в сон, но отчего-то теперь, когда выдалась возможность отдохнуть, заснуть у него не получалось. Он устремил свой несфокусированный взгляд сквозь пустой дверной проём в белесый кисель неизвестности, скрывающий за собой километры тишины и безжизненной равнины.       Моно думал. Думал о том, как они с Шестой сбежали из Башни. Как он, Моно, повис над голодной бездной и как Шестая, чья рука держала его над пропастью, вытащила его. Как они вместе прыгнули в портал и очутились… здесь. За долгие часы пути им не встретилось ничего, что бы напоминало об ужасах пережитых злоключений. Ни кривых небоскрёбов, ни заваленных затхлым тряпьём улиц, ни даже притаившихся в траве ловушек Охотника. Кошмарная Трансляция и порабощённые ею монстры остались позади. Они выбрались из Бледного Города. Но куда — сказать трудно. И теперь вставал вопрос: что дальше?       Моно не знал. Мысли Моно были о другом. Он раз за разом крутил у себя в голове те секунды, когда он висел над пропастью в Башне. Его преследовало стойкое чувство тревоги. И он даже толком не мог понять, чем была вызвана эта тревога. Он вспоминал лицо подруги — холодное и, как всегда, какое-то задумчивое. Чувствовал её хватку. Чувствовал тянущий из тьмы внизу мороз, касающийся пальцев ног. Чувствовал, что в тот момент не должен был он забраться на рушащийся мост и побежать вместе с Шестой к сияющему спасительному прямоугольнику. Но откуда же, откуда же в нём такая уверенность, что всё должно было сложиться иначе?.. Почему его так терзает эта паранойя?       Возможно, на него действовал туман. Да, точно, туман. Туман здесь нехороший. Зловещий был этот туман. Эта мысль успокоила Моно. И где-то в этот момент его размышления всё-таки перетекли в поверхностный тревожный сон. ***       Очнулся Моно от плача. Плакали снаружи, в тумане. Тоненько-тоненько, тихо-тихо. Приглушённо. Моно напряг слух. Шестая, которую тоже разбудил посторонний звук, настороженно подняла голову. Моно бесшумно подполз к дверному проёму и, чуть пригнувшись, выглянул наружу: ничего не увидел. Плач тем временем сделался слегка громче, но по-прежнему ощущался придавленным. Как если бы кто-то плакал за глухой стенкой. Моно попытался определить источник, но горькие всхлипы будто бы доносился сразу со всех сторон.       Затем появилась девочка. Одетая в изодранное бежевое платье, хромая на левую ногу, она медленно проковыляла мимо гнилых автомобильных останков через тусклые зелёные заросли. Ноги тонули в грязи, руки — безвольно болтающиеся кнуты. Моно молча наблюдал за ней, как из засады. Ему всё никак не удавалось разглядеть её лица. Вскоре девочка скрылась из виду, плач мало-помалу стих, и снова — тишина. Тяжелая, мёртвая тишина.       Моно переглянулся с Шестой. На лице подруги читалась её обыденная глубокая задумчивость. Эту девочку они видели уже не в первый раз. Она то возникала из ниоткуда, бродя где-то на границе туманной гущи, то бесследно исчезала. Поначалу они пытались её звать, шли в то место, где видели её в последний раз — и всегда безуспешно. Незнакомка никак не реагировала на их голоса и необъяснимым образом растворялась в тумане, пока в воздухе затухающе плавали её надрывные тихие всхлипы. А затем появлялась снова — шатаясь по округе отстранённым приведением. А затем они как-то неосознанно решили держаться от неё подальше.       Посидев у края ещё немного, Моно вернулся к Шестой, опустив глаза в покрытый коричневым налётом металлический пол. Так они и сидели, не говоря ни слова.       — Мне здесь не нравится, — лишь прошептала Шестая спустя, казалось, вечность. Это была первая услышанная Моно речь за долгое время.