Часть 1

…Он оставляет магнитофон у раскрытого окна на всю ночь, а потом прослушивает запись. Скрупулёзно, дотошно, с тщательностью человека, знающего цену времени. Я наблюдаю за ним каждый день, хотя заранее знаю, что ничего на этой пленке он не услышит. Ни скрипа коляски-призрака, который надеялся записать, ни таинственных ночных шорохов, ни меня, с упорством, присущим только мертвым, шепчущего в пыльный микрофон. Призраки не ловятся на пленку. Призраки не имеют голоса. Призракам вообще плевать на живых. Наверное, что-то такое думают о нас абсолютно все люди. Вот только Табаки - не совсем человек. Мы не знаем точно, что именно он такое. Но точно знаем, что такие, как он, ничего не делают просто так. Наверное, если бы я знал это при жизни, то лучше прислушивался бы к тому, что он говорит. К витиеватым, до тошноты надоевшим рассуждениям о том и этом, к жутким, заунывным песням о ветре, дожде, и несчастных мертвецах, и конечно же, к сказкам, рассказанных в особенные ночи тихим, пьяным шепотом. Сначала нас было трое. Я, Леопард, и Волк. Леопарду это наскучило первым. Где-то на середине первой кассеты. Он поведал пыльному диктофону подробности своей безвременной кончины, а потом долго молчал, пялясь куда-то в стену, словно оглушенный своей собственной историей. Он очень сдал за последнее время, как рано или поздно сдают все, чья смерть перестает быть трагедией для живых. Таких тут очень много. Больше всего, конечно, в Могильнике. Поэтому я туда не хожу. Они там повсюду - серые тени с остекленевшими глазами, пустые оболочки когда-то живых душ. Дом поймал их в свою паутину, жадно, по-паучьи высосал из них жизнь, и бросил здесь, доживать свою тоскливую, пустую вечность. В назидание еще живым своим детям.  Волк продержался первые две ночи. Рассказывал сказки, пел, и читал стихи. Репертуар его был неиссякаем. Иногда казалось, что он сочиняет истории на ходу, говоря первое, что приходит в голову. Продолжать подобным образом он мог бы бесконечно. Однако, зрителем я был неблагодарным, и потому происходящее быстро ему наскучило.  Волк был неугомонен. Наверное, я бы давно сник, если бы не те безумные выходки, в которые он меня втягивал. Он оставлял странные послания на стенах, прятал обувь состайников в самых неожиданных местах, менял местами лекарства в тумбочках фазанов, откручивал пробки на настойках Табаки, заставляя их выдыхаться, вытаскивал батарейки из крысиных плееров, подглядывал за девчонками в душе, доливал в столовский чай из бутылок с медицинским спиртом, стянутым из могильника, разбивал лампочки в туалетах, гудел в водосточных трубах по ночам, заставляя живых замирать от ужаса, и делал еще много всего такого, за что его непременно посадили в клетку, не будь он призраком. Последним его развлечением стали Помпей и Краб из шестой. Эти двое не вполне себе понимали, что прекратили свое существование окончательно и насовсем. Помпей все пытался придумать план мести Слепому, а Краб денно и ночно таскался за состайниками, сокрушаюсь по поводу того, что они его игнорируют. Волк всячески им сочувствовал и потакал. Иногда мне даже было их немного жаль. Каждый из нас когда-то был на их месте. Смерть - это то, к чему невозможно подготовится. Даже если заранее знаешь, что смертельно болен. Даже если сам вешаешь на люстру веревку, и просовываешь голову в петлю. Нас учат как встречать ее, когда она приходит к другим, но никто не говорит, как быть, когда она происходит с тобой самим.  Мы с Волком - самые живые из всех мертвецов Дома. Живее, чем застрявший в непонимании Помпей. Живее, добровольно выбравших свою участь теней из выпуска, предшествующего кровавому. Живее, несчастного призрака Лося, запертого в клетке собственных ошибок и сожалений. Волка питает страх и раскаяние его убийцы, меня - любовь моего брата. Иногда, мне хочется, чтобы все это прекратилось. Чтобы однажды утром Стервятник проснулся, и понял, что ему больше не больно. Что за то время, пока длился его сон, лопнула по какой-то неведомой причине крепкая, как стальной трос, нить, что нас связывала. И нет больше боли утраты, и нет больше страха за будущее, и нет больше ноющего чувства пустоты внутри грудной клетки. И меня больше нет, и не будет больше уже никогда. В значит, можно теперь жить дальше. И выбросить трость, которая ему совсем не нужна, и садиться рядом с кем-то совсем близко, и улыбаться, и перестать прятать себя в траур, и просто дышать, и жить как живой, а не как тот, другой, которого закапали под землю.  Если я расскажу все это Волку, он, конечно, меня не поймет. Поэтому я шепчу все это тихо шуршащей аудопленке.  *** Пятую кассету Табаки слушает в пустом классе. Том, где собранна его коллекция потерянных вещей. Слушает вдумчиво, словно есть на этой записи что-то, кроме помех, и ночных шорохов. Слушает, пока не заканчивается пленка, а потом долго сидит молча, изучая потертый паркет. Когда я наконец решаю уйти, он поднимает взгляд, и пялиться на меня своими большими, совиными глазами, словно видит насквозь. В этот миг он кажется мне постаревшим сразу на пару сотен лет.   Призраки не ловятся на пленку, Тень. - произносит он, качая головой.   Кассета вынимается из плеера и занимает свое место в груде хлама на столе, и я потом еще долго думаю, что будет, если кто-то решит ее послушать, в глубине души зная, что этого не произойдет. По крайне мере, не в этой жизни.  На следующую ночь я не прихожу, позволяя Табаки обнаружить на записи тишину.