Часть 1

Сознание вышвырнуло в реальность, как пробку из бутылки шампанского. Голова раскалывалась так, будто кто-то решил проверить мою черепную коробку на прочность кувалдой. Первое, что ощущалось - холод. Не тот, когда просто зябко, а когда промерзло до самого нутра: кости, мышцы, даже воспоминания, кажется, покрылись инеем. Бетонный пол под щекой был ледяным, влажным и пах мочой, хлоркой. Тело прострелило болью. Спина горела огнём, левое плечо ныло, будто его не раз выворачивали в обратную сторону. Я открыл глаза. Серый бетон, пятна, треснутая плитка. Интерьер класса «люкс» для тех, кому уже всё равно. - Где я? - прохрипел я и тут же замер. Голос был не мой. Тонкий, сиплый, детский. «Ну, приехали», - мелькнуло в голове. Я попытался встать, опёрся на ладони - и впервые заметил, что руки слишком маленькие. Тонкие запястья, обломанные ногти, синяки на пальцах. Руки ребёнка. Руки девочки. - Что за хрень? - снова этот чужой, срывающийся писк. Паника накатила липкой, тёплой волной. Я сел, откинул с лица спутанные волосы - длинные, грязные, чужие. Посмотрел на себя. Худое, изломанное тело, покрытое синяками. Тело девочки. «Спокойно, Максим. Это сон. Дурной, но сон. Сейчас я проснусь, и всё будет как прежде». Я зажмурился изо всех сил, сжал кулаки - маленькие, хрупкие кулаки. Открыл глаза. Серый бетон. Холод. Запах. Всё на месте. И тогда я сделал то, что делает любой мужчина, когда хочет убедиться, что он всё ещё мужчина. Я опустил руку вниз. Пустота. Не «там что-то маленькое». Не «там изменилось». Там не было ничего. Гладко. Чисто. Пусто. Место, где тридцать лет располагалась моя мужская суть - то, что определяло меня, мою силу, мою самость, - теперь зияло отсутствием. Как дыра в реальности. Я сидел, прижимая ладонь к паху, и не мог пошевелиться. Мысль вползла медленно, как сытая змея: «Меня больше нет. Того меня - нет». Желудок сжался в тугой, болезненный узел. Я успел только отвернуть голову в сторону, как меня вырвало. Желчью, водой, какой-то серой жижей. Меня выворачивало на ледяной пол, и каждое сокращение диафрагмы отзывалось в разорванной спине. Но это была не боль. Это было отвращение. К этому телу, к этой пустоте между ног, к себе - такому. Я вытирал губы тыльной стороной ладони и чувствовал, как трясутся пальцы. Мелко, истерично, по-бабьи. Поднял голову. На стене, прямо над дверью, висел отрывной календарь - единственное пятно цвета в этом сером мире. Крупные, напечатанные типографским способом цифры: 18 октября 1987 года. Я уставился на них, пытаясь осмыслить. Восемнадцатое октября. А я… Мне, Максиму Волкову, тридцать лет. Память подсказала, что этой девочке десять. Как моей дочери. Листок не оторван, дата обведена грязным пальцем - может быть, чьей-то последней отметкой о прожитом дне. Календарь висел криво, один угол оторвался от ржавого гвоздя, и это неровное положение казалось издевательством над любым порядком. «Возьми себя в руки, - приказал я себе старым, командирским голосом. - Ты - майор Волков. Ты прошёл Чечню. Ты…» Я не договорил. Потому что в голову ворвалось другое - чужое, болезненное, липкое. Воспоминания этого тела. Девочки. Её звали Воронина. Ей было десять. Она боялась темноты. Она хотела к маме, но уже не помнила, как та выглядит. А ещё она знала, что такое дубинка - не понаслышке, а по каждому сантиметру кожи. Я закричал. Не от боли - от ужаса. От невозможности этого абсурда. Я раскрыл рот, чтобы выдать матерный, мужицкий, рвущий горло рык - и услышал тонкий, срывающийся всхлип. Звук раненого зверька, который даже не умеет кричать по-настоящему. Всхлип перешёл в икоту. Я зажимал рот ладонями, давил в себе этот позор, а из глаз текло. Слёзы полелись сами, я не мог их остановить. Тридцатилетний мужик, майор запаса, строитель, муж, отец - сидел на полу в луже собственной блевотины и плакал детскими слезами, которых не мог контролировать. «Это не я, - билась последняя мысль. - Это гормоны, это тело, это…» Мне было плевать. Я был уничтожен. Полностью. Бесповоротно. Как бюджет на очередную реформу. Я поднялся. Не красиво, не привычно. Судорожное движение - и руки скользят по мокрому полу, колено врезается в острый край металлической скобы, позвоночник противно хрустит. Я зашипел - и снова этот тонкий, жалобный звук, от которого хотелось убить себя собственными руками. Если бы они меня слушались. Но я выпрямился во весь свой жалкий рост - метр с кепкой, сорок килограммов, включая синяки и фантомные боли. И тут я увидел его. Марков даже не пошевелился. Он сидел на перевёрнутом ящике в углу и смотрел на меня. Как крыса смотрит на попавшую в угол мышь - с сытым, терпеливым любопытством. Дубинка лениво покачивалась в его руке, описывая медленные, гипнотические полукруги. Коротко стриженный затылок - крутой, как обрыв. Шея толще моей головы, и на ней, вместо кадыка, пульсирует сизый шрам. Рожа мятая, сплюснутая, будто её складывали гармошкой и каждый раз неудачно разглаживали. Лет сорок, а могло быть и пятьдесят - тюремный возраст не по годам, по количеству отсиженных сроков. Главное - глаза. Один серый, водянистый, как зимнее небо. Второй - в красной сетке лопнувших сосудов, навыкате. И в обоих - не злоба даже. Тоскливое, коллекционное любопытство. Он разглядывал меня - не как человека. Как банку с анатомическим препаратом, которая вдруг зашевелилась. Дубинка - не резиновая, не дешёвка. Самодел: старый арматурный прут, обмотанный синей изолентой. С одного конца - кусок свинца, приваренный намертво. Она лежала у него на колене, и он гладил её, как любовницу - рассеянно, привычно, почти нежно. - Смотри-ка, - протянул он. Голос - гнилой, прокуренный, с хрипотцой. - У Ворониной всё-таки есть спинной мозг. Кто бы мог подумать. Он поднялся и шагнул ко мне вплотную. И тут ударил запах. Я думал, что знаю, чем пахнет страх. Я ошибался. Страх пах перегаром - не свежим, а тем, который уже въелся в поры, смешался с потом и не выветривается никогда. Пах старым, немытым телом, дешёвым табаком и ещё чем-то кислым, больничным - запах запущенной язвы или гниющего зуба. Букет «ароматов» для тех, кто решил умереть, но забыл предупредить обоняние. Эта вонь ударила в ноздри с такой силой, что меня едва не вырвало второй раз. Я задержал дыхание, но было поздно - запах уже был внутри, на языке, на стенках горла. Противный, сладковато-гнилостный привкус. Как если бы кто-то смешал немытую портянку с прокисшими щами. Я заставил себя не отворачиваться. Смотреть в эти маленькие, заплывшие жиром глаза. «Ты мужчина. Ты не боишься этого выродка». Мысль была правильной. Но тело не слушалось. Оно дрожало - мелко, противно, предательски. Колени тряслись так, что я слышал, как стучат кости. Губы, сухие и потрескавшиеся, сами собой разжались, чтобы выдать очередной детский всхлип. Я закусил их до крови. Медной, противной крови, которая смешалась со слюной и стекла по подбородку. Театр одного актёра, и актёр - идиот. - Молодец, - Марков усмехнулся, обнажив неровные желтые зубы. Изо рта пахнуло тем же кислым - я снова едва не блеванул. - Терпи. Это единственное, чему ты должна научиться. Терпеть и выполнять. Он развернулся и пошёл к железной двери с маленьким металлическим окошком. Я смотрел ему в спину. Широкая, сутулая, с выпирающими лопатками. Форма висела на нём как на вешалке. Он был стар, но в каждом его движении чувствовалась сила - жёсткая, натренированная годами насилия. Как у старого, битого пса, который всё ещё может вцепиться в глотку. Сапоги скрежетали по бетону. Этот звук - сухой, ритмичный - врезался в барабанные перепонки, и я понял, что буду слышать его даже в полной тишине. Всегда. - Завтрак через десять минут, - бросил он через плечо. - Опоздаешь - будешь жрать с пола. Как собака. Поняла? Я молчал. Горло сдавило спазмом - не от страха, от унижения. Я, тридцатилетний мужик, который строил дом, менял двигатель в своей «Ниве», держал в руках настоящее оружие, - сейчас стоял на дрожащих детских ногах перед этой гнилой мразью. Стоял и не мог ничего сделать. Потому что эти руки не выдержат даже одного удара. Потому что это тело сломается пополам, если я попробую броситься. - Я спросил: поняла? - Марков замер на пороге, даже не обернувшись. Голос его упал до шёпота. И этот шёпот был страшнее любого крика. В нём было обещание боли - долгой, изобретательной, привычной. Как у стоматолога, который знает, что у вас нет выбора. - П-поняла, - выдавил я. И снова - не мой голос. Тонкий, ломкий, с противной срывающейся ноткой в конце. Голос девочки, которую били долго и систематически. Девочки, чьи рефлексы уже въелись в эту плоть глубже, чем моя воля. Марков ушёл. Дверь лязгнула, заскрежетал засов - этот звук железом по костям. Я остался один. Секунд двадцать я просто стоял, пытаясь унять дрожь. Потом медленно, осторожно опустился на корточки, прислонившись спиной к холодной стене. Рана на спине отозвалась тупой пульсацией. Я закрыл глаза. В тишине - нет, не в тишине. Где-то далеко капала вода. Кап. Кап. Кап. Каждый удар - по нерву. Где-то гудели трубы - низко, монотонно, как будто здание вздыхало. А ещё я слышал своё дыхание. Слишком частое, слишком поверхностное - дыхание загнанной в угол твари. «Не дыши так, - приказал я себе. - Дыши ровно. Ты военный. Ты умеешь контролировать…» Я не умел. Это тело дышало само. Оно боялось само. Оно было обучено страху долгими побями. Нужно отвлечся и подумать. Факт первый: Я - Максим Андреевич Волков, тридцать лет, майор запаса. Помню жену, дочь, собаку, дачу, службу. Помню, как лёг спать у себя дома. И как проснулся здесь - на холодном полу, в теле десятилетней девочки, в луже собственной блевотины. Факт второй: Это тело принадлежит девочке по фамилии Воронина. Истощено, покрыто синяками и шрамами. Мышечная память подсказывает - её били регулярно, методично, возможно ногами.По памяти я понял её били за то, что она существовала. Факт третий: Место похоже на нелегальную военную казарму или тренировочный лагерь. Бетон, решётки, запах страха и мочи. Марков - надзиратель, бывший капитан второго ранга. Я знаю его по документам из другой жизни - он проходил свидетелем по делу о неуставных отношениях. В 2015 году его уволили. В 2020-м он умер. Инфаркт. «Он умер. А здесь - живой. И старше, чем в моём времени. Где я, чёрт возьми?» Воспоминания Ворониной - чужие, обрывочные, болезненные - начали просачиваться в моё сознание. Вот она - маленькая, худая, с огромными серыми глазами. Её привезли сюда год назад. Или два. Она потеряла счёт времени. Её называли «мусором». Били за то, что дышала. Били за то, что плакала. Били просто так - для поддержания тонуса. «Они убили её, - понял я вдруг с ледяной отчётливостью. - Они били её до тех пор, пока она не перестала быть. И в этот момент… вошёл я». Мысль была настолько чудовищной, что я даже не испугался. Я просто принял её. Потому что другого объяснения не было. А если оно и было, то мне бы оно не понравилось. А потом я услышал шаги и голос: - Воронина! Ты где? Жрать хочешь - выходи! Я открыл глаза. Сделать шаг. Простой, обычный шаг. Сложнее, чем прыжок с парашютом. Но тело слушалось плохо, хотя и двинулось. Я подошёл к двери, стараясь не шаркать. В прошлой жизни я ненавидел людей, которые шаркают. Каждое движение давалось через боль: колено саднило, спина горела, левая рука почти не сгибалась в локте. «Старые травмы, - отметил я. - Сустав разработан плохо. Как и весь этот контракт с жизнью». У двери я остановился, потянул тяжёлый засов - тот подался с противным скрежетом. Металлическая ручка обжигала холодом даже через тонкую рубаху. Я вышел в коридор. Света здесь было чуть больше - горели две лампы под потолком, одна мигала с мерзким электрическим треском. Этот треск - высокий, назойливый - впивался в виски, заставлял зубы сжиматься. Стены - бетон, краска облупилась. Пол бетонный, но истёртый тысячами шагов до почти гладкого состояния. Вдоль стен - низкие железные двери, похожие на мою. Камеры. Конуры. В конце коридора стоял Марков. Он курил, привалившись плечом к стене, и смотрел на меня с ленивым презрением. Дым от дешёвой сигареты тянулся к потолку, растворяясь в мигающем свете. Запах табака смешивался с запахом сырости и плесени - и это было почти лучше, чем его личная вонь. Почти. - Шустрее, Воронина, - сказал он, выпуская струю дыма в мою сторону. - Столовая закрывается через пять минут. Не успеешь - твои проблемы. Он толкнул ближайшую дверь ногой, и та открылась, пропуская меня. Я пошёл следом. Медленно, стараясь не хромать слишком заметно. Каждый шаг отдавался в позвоночнике, каждый вдох царапал горло. Я считал шаги. Один. Два. Три. Четыре. «Ты бывший военный, - напомнил я себе. - Ты знаешь, как работает сломленная психика. Ты знаешь, как выживать в аду. Просто делай то, что они говорят. Притворяйся. Терпи. И жди». Я вошёл в столовую - большое помещение с низким потолком, десятком столов и скамеек. В углу - раздаточное окно с железной шторой. Запах - варёной капусты, дешёвой тушёнки и ещё чего-то химического, лекарственного. Этот запах ударил в нос, и желудок снова сделал кульбит. И военные. И дети. Их было человек пятнадцать. Мальчики и девочки, от восьми до двенадцати лет. Все в одинаковой серой форме - мешковатые штаны, рубахи с длинными рукавами, на ногах - стоптанные ботинки. Все худые. Все с пустыми, остановившимися глазами. Никто не разговаривал. Никто даже не поднял головы, когда я вошёл. Я сел за ближайший стол, стараясь не смотреть на них. Внутри поднималась тошнота - не от голода, от отвращения. К этому месту, к Маркову, к себе - за то, что я не могу сейчас вырвать им глотки голыми руками. Потому что эти маленькие пальцы сломаются об их кадыки. Передо мной поставили миску с серой кашей и кружку воды. Рука потянулась к ложке - чужая, тонкая, с обломанными ногтями. На указательном пальце - старый шрам. Похожий на ожог сигареты. «Ты выживешь, - пообещал я себе. - Ты выживешь и уничтожишь это место. Даже если для этого придётся сжечь его дотла». Я поднёс ложку ко рту. Каша была безвкусной, тёплой, почти горячей. Первый глоток обжёг горло, но я заставил себя есть. Потому что это тело нужно было кормить. Потому что слабость - это смерть. А умирать второй раз я не собирался. Но каша всё равно была похожа на пепел. И каждый глоток напоминал мне, что я ем чужой ложкой, из чужой миски, в чужом, истерзанном, лишённом всего, что делало меня мной, теле. Впрочем, как говорил старый капитан: «Всё в жизни проходит. И это пройдёт». Я не успел проглотить последний комок серой каши, как дверь столовой с грохотом распахнулась. На пороге стоял Марков - тот же запах перегара, та же дубинка на боку, тот же взгляд, который ощущался физически, как прикосновение ржавого гвоздя к затылку. - Встали, - сказал он. Не крикнул. Сказал. Спокойно, будто сообщал, что наступил вечер. - Построение во дворе. Три минуты. И вышел, не оглядываясь. В столовой воцарилась тишина. Такая, в которой слышно, как стучит чужое сердце. А потом все дети задвигались. Молча, без единого звука. Даже ложки не звякнули. Они вставали, ставили миски на край стола, поправляли форму - и всё это с пустыми, неживыми глазами. Автоматы. Биороботы. Мясо с мышечной памятью. Я поднялся следом. Ноги затекли, спина отозвалась тупой пульсацией. Левая рука висела плетью - я старался не шевелить ею. Дети уже выстраивались у выхода, и я, подчиняясь тому же стадному инстинкту, пристроился последним. Никто не сказал мне ни слова. Никто даже не посмотрел. Я был для них таким же серым пятном, как они для меня. Коридор встретил тем же мигающим светом и запахом сырости. Шаги почти не звучали - стоптанные ботинки скользили по бетону беззвучно. Их научили ходить бесшумно. Как мышей. «Куда ведут? - лихорадочно соображал я, пытаясь запомнить маршрут. - Направо, потом налево, мимо трёх железных дверей…» В конце коридора - ещё одна дверь, массивная, с ржавым вентилем вместо ручки. Охранник - не Марков, другой, молодой, с плоским лицом и пустыми глазами - открыл её, даже не глянув в нашу сторону. Словно мы были не людьми, а мебелью, которую переставляют. Холод ударил в лицо, как мокрая тряпка. Осенний ветер пробирался под тонкую робу, заставляя тело содрогаться в мелкой, противной дрожи. Дождь - мелкий, колючий, косой - тут же принялся хлестать по лицу, смешиваясь с грязью и потом. Я зажмурился на секунду, привыкая к серому, давящему свету. Небо было низким, свинцовым, затянутым плотными тучами. Ни солнца, ни просвета - только бесконечная бетонная стена напротив, утыканная колючей проволокой в несколько рядов. Высоко, метрах в шести, по периметру шли вышки с прожекторами и силуэтами часовых. Настоящая тюрьма. «Учебный центр? - мелькнула мысль. - Слишком сурово для обычного детдома. Слишком военно. Слишком… системно». Двор был небольшим - квадрат тридцать на тридцать, залитый потрескавшимся асфальтом. Посередине - ржавый флагшток без флага. Вдоль стен - бетонные блоки, служащие, видимо, скамейками. Нас выстроили в две шеренги. Я машинально встал в конец второй, стараясь быть незаметным. - Равняйсь! Смирно! - голос Маркова разнесся над двором, перекрывая шум дождя. Дети дернулись, как марионетки. Кто-то споткнулся, кто-то всхлипнул, но все вытянулись в струнку. Я тоже выпрямился, насколько позволяла больная спина. Глаза слипались от дождя, но я старался смотреть вперед, не отводить взгляд. Марков медленно прошелся вдоль строя. За ним следовали двое охранников - молодые, с одинаковыми стрижками «под ноль» и одинаково пустыми лицами. Автоматы висели на груди. Профессионалы. Не срочники. - Сегодня у нас пополнение, - голос Маркова звучал почти ласково. Почти. Он остановился напротив меня. Я чувствовал его взгляд даже сквозь пелену дождя. - Поэтому сегодня - показательная порка. Чтобы помнили: вы не люди. Вы - мясо. И мясо должно быть послушным. Я не вздрогнул. Не опустил голову. Внутри все сжалось в тугой, холодный комок, но я заставил себя смотреть прямо перед собой - в стену, в проволоку, в никуда. «Показательная порка. Он хочет запугать. Сломать окончательно. Нельзя показывать страх. Нельзя». Рядом, слева от меня, кто-то мелко задрожал. Я скосил глаза - девочка лет девяти, с бритой головой и огромными, полными слез глазами. Она зажимала рот ладонью, чтобы не зарыдать в голос. - Астафьева! - рявкнул Марков. - Выдь из строя! Девочка дернулась, но не пошевелилась. Тогда охранник схватил ее за плечо и вышвырнул вперед. Она упала на мокрый асфальт, разбив коленку в кровь. И тут же заскулила - тихо, по-звериному, уже не пытаясь сдерживаться. - За что? - прошептал кто-то сзади. Детский голос, мальчишеский. Марков услышал. Он резко развернулся и шагнул в строй. Толпа детей расступилась, оставляя одного - того самого мальчика. Он стоял, вжав голову в плечи, и смотрел на Маркова снизу вверх с ужасом, который невозможно описать словами. - Ты что-то сказал? - Марков наклонился к нему, почти касаясь носом его лба. Мальчик молчал. Он трясся так, что звенели зубы. - Я спросил: ты что-то сказал, мусор? - Н-нет… - выдавил мальчик. Марков выпрямился. Взмахнул рукой. Короткий, резкий удар в солнечное сплетение - и мальчик сложился пополам, рухнул на колени, хватая ртом воздух. - Не слышу! - рявкнул Марков. - Нет! - прохрипел мальчик, уже не скрывая слез. - Я ничего не говорил! - То-то же. Марков пнул его ногой в бок, разворачиваясь к строю. Мальчик остался лежать в луже, сворачиваясь калачиком. Никто не подошел к нему. Никто даже не посмотрел. Все смотрели в землю, в небо, в стену - куда угодно, только не на бьющего и не на битого. «Здесь так работает, - понял я. - Каждый сам за себя. Страх разобщает сильнее любых оков». Марков вернулся в центр строя. Поднял руку. Охранники замерли в ожидании. - Сегодня у нас плановая тренировка. Бег - три километра. Отжимания - Двадцать. Подтягивания - десять. И - полоса препятствий. - Он усмехнулся. - Те, кто не справится - не получат ужин. И будут спать на бетоне в карцере. Вопросы? Вопросов не было. Дети молчали, опустив головы. Я тоже молчал, но внутри у меня все кипело. «Три километра? Этому телу - десять лет, оно истощено, у него свежие раны. Бег может убить его! И он знает это!» - Начали! - скомандовал Марков. И дети сорвались с места. Не стройно, не организованно - а как стадо испуганных овец, спотыкаясь, толкаясь, падая. Я побежал. Первые же шаги отозвались болью в коленях и спине. Дыхание перехватило сразу - легкие оказались слабыми, неподготовленными. Воздух со свистом врывался в горло, царапая его как наждак. Мы бежали по периметру двора. Пять кругов - примерно километр. Я считал про себя, стараясь не думать о том, что будет дальше. Первый круг - еще терпимо. Второй - ноги начали неметь. Третий - перед глазами поплыли черные точки. «Дыши. Ритмично. Вдох на два шага, выдох на два. Не сбавляй темп. Не падай». Впереди, метрах в двадцати, двое детей упали. Охранники подбежали к ним, и я услышал глухие удары - резины по телу. Крики. Всхлипы. Никто не остановился. Никто даже не оглянулся. Четвертый круг. Я перешел на шаг - ноги просто отказали. Мышцы горели, колени подгибались. Но я не упал. Я шел, тяжело дыша, волоча левую ногу. - Воронина! Бегом! - крикнул кто-то из охранников. Я попытался ускориться. Не получилось. Тело было на пределе. Тогда я услышал шаги сзади - и знакомый голос: - Не останавливайся. Если упадешь - он убьет тебя. Медленно. Я обернулся. Рядом, почти вровень со мной, бежал мальчик. Не тот, которого избили - другой. Чуть постарше, на вид лет двенадцати. С крепким, жилистым телом и коротко стриженными светлыми волосами. Глаза - серые, холодные, безжалостные. Но в них не было страха. Только расчет. - Кто ты? - выдохнул я, почти теряя сознание. - Тот, кто выживает здесь третий год, - ответил мальчик. - А ты - новое мясо. Но ты не плачешь. Это плюс. Держись за мной. И не смей отставать. Он подхватил меня под локоть - сильной, цепкой рукой - и потащил вперед. Я не сопротивлялся. Гордость умерла где-то на третьем круге, вместе с надеждой на легкий исход. Мы пробежали последний круг. Я не помню, как финишировал. Помню только, как упал на колени в грязь, меня вырвало - и чья-то рука снова подхватила меня, не давая рухнуть лицом в асфальт. - Меня зовут Сергей, - сказал мальчик. - Но здесь я - номер семь. Запомни: у нас нет имен. Есть только то как к нам обращаются. Выживи. Он отпустил меня и отошел в сторону, сливаясь с серой массой других детей. После бега. Отход в барак. Нас загнали обратно. Мокрых, грязных, полуживых - загнали в общую камеру, где на нарах лежали матрасы, пропахшие мочой и потом. Я рухнул на ближайший, не в силах даже сесть. Тело ломило. Каждая мышца кричала. Но мозг работал. Мозг всегда работал. Я закрыл глаза и начал анализировать. Раскладывать по полочкам. Как учили в академии. Как привык за годы службы. «Стая. Около пятнадцати детей. Иерархия есть - не официальная, подпольная. Нужно понять, кто есть кто, прежде чем делать хоть какие-то шаги». Я приподнялся на локте и оглядел помещение сквозь полуприкрытые веки. Дети сидели группами. Кто-то спал. Кто-то тупо смотрел в стену. Кто-то шептался в углу. Вот трое мальчиков постарше, сидят на центральных нарах. Один - коренастый, с квадратной челюстью, бычьей шеей. Он не говорит - он рычит, и остальные слушаются. «Вожак. Держит других через физическую силу. Опасен, но предсказуем». Рядом с ним - девочка с длинными, хоть и грязными, волосами. Она не участвует в общем гвалте, но внимательно смотрит по сторонам. Ее глаза - быстрые, цепкие. Она замечает всё: кто куда пошел, кто что сказал, кто заплакал. «Серый кардинал. Через нее идут доносы. Может марков её использует. С ней нужно быть осторожным». А вот в углу, отдельно от всех, сидит мальчик лет десяти. Очень худой, почти прозрачный. У него впалые щеки и огромные глаза, которые смотрят в одну точку - в стену. Он не двигается. Не говорит. Кажется, что его здесь нет. «Изгой. Скорее всего, стукач. Его избегают - и правильно. От таких нужно держаться подальше». Я запомнил эти лица. Волк. Лиса. Фантом. Удобные ярлыки. Военный ум любит классификацию. День тянулся медленно. Отжимания - я упал на пятнадцатом, но седьмой снова меня приободрил, заставляя закончить. Полоса препятствий - я провалил почти всё, за что получил удар дубинкой по почкам. Я не закричал. Сцепил зубы и промолчал. Марков посмотрел с интересом, но ничего не сказал. К вечеру я был жив. Это считалось победой. На ужине я намеренно сел подальше от угла, где сидел Фантом. Даже не смотрел в его сторону. Стукачей не любят даже в аду. Они хуже палачей. Но потом случилось вот что. Мимо меня, спотыкаясь, прошел мальчик лет восьми. Он плакал - тихо, скупо, по-взрослому сдерживая слезы. На его шее багровели свежие следы - петля? удавка? Я проводил его взглядом. Он сел рядом с Фантомом. И Фантом - этот прозрачный, молчаливый мальчик - вдруг обнял его за плечи. Прижал к себе. Что-то зашептал на ухо - быстро, горячо. Младший кивнул, вытер нос рукавом и почти перестал трястись. Я нахмурился. Стукачи так не делают. Стукачи не утешают. Через полчаса в барак ворвался охранник. Схватил Фантома за шкирку, вышвырнул в коридор. Я услышал крики - не его. Кричал тот, восьмилетний. А потом - глухие удары. И тишину. Фантом вернулся через час. Он шел медленно, прижимая руку к боку. Сел на свое место - на голые доски, потому что матрас отобрали. И не проронил ни звука. Я смотрел на него и чувствовал, как во мне что-то ломается. «Ты ошибся, майор». Я подполз к нему. - За что? - спросил шепотом. Фантом поднял на меня глаза. В них не было ни страха, ни злобы. Только усталость. - Пашка хотел спрятаться в трубе, когда услышал, что Марков идет с собакой. Я сказал ему: «Не лезь. Он тебя там найдет - будет хуже». А охранник услышал. Решил, что я учу его, как обманывать. - Фантом криво усмехнулся. - У меня так всегда. Хочешь помочь - получишь вдвойне. Я молчал. Внутри все переворачивалось. «Хреновый из тебя аналитик, Волков. Ты увидел стукача - а нашел мальчика, который пытался предупредить другого ребенка. Ты навесил ярлык, даже не спросив. Как в той старой жизни - бывало же. Когда ты был уверен, что подозреваемый - убийца, а он оказался свидетелем. Когда ты считал, что солдат ворует, а он просто брал чужое, чтобы отдать тому, у кого совсем нет». - Прости, - сказал я. Слово вырвалось само. Нелогичное. Человеческое. Фантом пожал плечами и отвернулся к стене. Я лежал на матрасе, смотрел в грязный потолок и думал. «А может, я просто проецирую свой взрослый цинизм на этих детей? Может, они не такие, какими я их вижу? Волк - может, он не вожак, а просто тот, кто взял на себя защиту, потому что больше некому? Лиса - может, она не доносчик, а просто пытается выжить, и у нее нет другого оружия, кроме наблюдения? А этот, Фантом… он оказался просто мальчишкой, который не умеет молчать, когда видит опасность». Я закрыл глаза. Впервые за долгое время я не был уверен ни в чем. Мои военные знания, мой анализ, моя уверенность в том, что я «всё видел и всё знаю» - всё это дало сбой. «Здесь не армия. Здесь не тюрьма для взрослых. Здесь дети, которых сломали. И они не вписываются в таблицы. Запомни майор или ты не выживешь. Или, что хуже - выживешь, но станешь таким же, как Марков. Уверенным в своей правоте». Я заплакал. Не от бессилия. От стыда. Потому что понял: первый мой анализ был трусливым. Я навесил на ребенка ярлык «стукач», чтобы оправдать собственное нежелание подойти, узнать, помочь. Я повернулся на бок, свернулся калачиком - как тот восьмилетний Пашка, которого я даже не заметил, пока он не заплакал. И заснул тяжелым, беспокойным сном, полным новых лиц и собственных ошибок. На следующее утро нас вывели на полосу препятствий. Не спортивную - военную. Рвы с водой, колючая проволока внатяжку, бетонные трубы, залитые жидкой грязью, и в самом конце - высокая стена, которую нужно было перелезть. Над всем этим - запах мазута, ржавчины и чего-то сладковато-гнилостного, как из морга. - Проход по времени, - объявил Марков. - Не уложился - повтор. Повтор не сдал - карцер и никакой еды. Вопросы? Вопросов не было. Дети молчали. Я тоже молчал, но внутри всё сжалось. Я видел эти препятствия в своей прошлой жизни. Для взрослого тренированного мужика они были сложными, но проходимыми. Для десятилетней истощённой девочки - смертельной ловушкой. «Ты справишься», - приказал я себе. - «Ты - майор Волков. Ты…» Я не договорил. Потому что тело уже начало дрожать - не от холода, от страха. Оно помнило. Не умом, а каждой клеткой помнило, как предыдущая Воронина пыталась пройти эту полосу и сломала руку. Её били за то, что она не доползла. - Первая! - крикнул охранник, указывая на меня. Я шагнул на старт. Ров с водой. Прыжок - и я по колено в ледяной жиже. Дно скользкое, илистое. Ноги разъезжаются. Я делаю шаг, второй - и лечу лицом в воду. Холод обжигает, грязь забивается в рот, нос, уши. Я пытаюсь встать, но сапоги скользят по гнилым доскам на дне. - Быстрее, мусор! - орёт кто-то сбоку. Я выбираюсь на четвереньках, хлюпая и отплёвываясь. Руки дрожат - не от холода, от истощения. Колючая проволока. Надо проползти под ней метров двадцать, не задев. Я ложусь на живот и начинаю тянуться. Каждый сантиметр даётся с болью - локти саднит, колени горят. Проволока низко - я выгибаю спину, чтобы не зацепиться. Рана на спине открывается снова, я чувствую, как по лопатке течёт тёплое. «Не останавливайся. Если остановишься - он подойдёт и ударит. Будет больнее». Я ползу. Метр, второй, третий. В какой-то момент я задеваю плечом шип - тонкая рубаха рвётся, и я чувствую, как сталь входит в кожу. Не глубоко, но больно. Я закусываю губу, чтобы не вскрикнуть. Кровь смешивается с грязью. Бетонная труба. Внутри - по колено в чём-то жидком и вонючем. Я вхожу, согнувшись в три погибели. Темно. Стены скользкие. Я делаю шаг - и нога проваливается в пустоту. Я падаю, ударяюсь подбородком о край, и на несколько секунд теряю ориентацию. Лёжа в этой жиже, я смотрю в чёрный потолок трубы и думаю: «А может, не вставать? Может, так и сдохнуть? Здесь, в темноте, в дерьме. Это будет легче. Не нужно будет больше бояться. Не нужно будет чувствовать эту боль. Не нужно будет притворяться». Мысль показалась удивительно сладкой. Тёплой. Она обволакивала, как та грязь, в которой я лежал. «Встань», - сказал кто-то внутри. Голос был мой - старый, мужской, командирский. Но он звучал далеко, как из другого мира. «Зачем?» - ответил я себе. - «Зачем вставать? Ты никогда не выберешься отсюда. Даже если выживешь - ты навсегда останешься в этом теле. Девочкой. Никчёмной, слабой, битой девочкой. Жена тебя не узнает. Дочь будет бояться. Ты - никто». Я закрыл глаза. Жижа затекала в уши. Было почти тепло. - Воронина! - голос Маркова ударил снаружи. - Ты там сдохла, что ли? Я открыл глаза. «Нет. Не сегодня». Я упёрся руками в скользкое дно и поднялся. Пошатываясь, ударяясь головой о свод трубы, я пошёл вперёд. Каждый шаг - «нет». Каждый шаг - «я ещё жив». Высокая стена. Два с половиной метра гладкого бетона. Без верёвок, без ступеней. Просто стена. Я смотрю на неё и понимаю, что не перелезу. Это тело не умеет подтягиваться - у него нет сил. Но сзади уже слышны шаги охранника. Я разбегаюсь, прыгаю, цепляюсь пальцами за край. Вишу. Пальцы скользят, ноги болтаются в воздухе. Я подтягиваюсь - раз, другой. Мышцы горят, в глазах темнеет. Я почти наверху, но руки разжимаются, и я лечу вниз. Приземляюсь на спину. Воздух выбит. Я лежу, глядя в серое небо, и снова думаю: «Встань». Я встаю. Снова бегу. Снова прыгаю. Снова вишу. В этот раз я не пытаюсь подтянуться - я просто вишу, раскачиваясь, как тряпка. - Помоги ей, - вдруг говорит чей-то голос сбоку. Я не вижу, кто это сказал. Но охранник хватает меня за шкирку и перебрасывает через стену, как мешок. Я падаю на ту сторону, разбивая колени и локти. Лежу в грязи и не могу пошевелиться. - Время - четыре минуты двадцать секунд, - равнодушно объявляет Марков. - Не прошла. Повтор. Я не плачу. У меня нет на это сил. Повтор. Второй раз я прохожу быстрее. Не потому, что стал сильнее - потому что я делаю это на автомате, отключив сознание. Тело движется само, спотыкаясь, падая, поднимаясь. Кровь течёт из разбитых губ, из содранных ладоней, из старой раны на спине. Второй раз я перелезаю стену. Падаю, но перелезаю. Марков смотрит на секундомер, потом на меня. В его глазах - удивление. Он не ожидал, что Воронина выдержит. - Приемлемо, - цедит он. - Иди в барак. Я иду. Шатаясь, как пьяный, волоча левую ногу. Сзади слышны крики - другие дети проходят полосу. Я не оборачиваюсь. Вечер. Барак. Я сижу на своей койке, прислонившись спиной к стене, и смотрю в одну точку. Тело ломит. Каждый сустав, каждая мышца кричит. Я подношу руку к лицу - пальцы трясутся так, что я не могу их унять. «Это пройдёт», - говорю я себе. - «Ты просто устал. Завтра будет легче». Но внутри я понимаю, что не будет. Завтра будет то же самое. И послезавтра. И через месяц. И через год, если я доживу. Мочевой пузырь напоминает о себе. Я встаю и иду к туалету - небольшой кабинке в конце коридора, где вместо унитаза просто дыра в бетонном полу. Сажусь на корточки, как учит это тело, и пытаюсь расслабиться. Моча выходит тонкой струйкой. Жжёт. Я думаю - от обезвоживания, от того, что мало пил. Но потом смотрю вниз. Моча красная. Кровь. Я замираю. Удар в почку вчера, падение на спину сегодня - это могло повредить что-то внутри. Я понимаю, что это опасно. Без лечения - смерть. «Если они узнают, - думаю я, - они не поведут меня к врачу. Они спишут меня. Как бракованную деталь. Отправят в подвал - или просто добьют». Я зажимаю рот рукой, чтобы не застонать от боли и страха. Затем аккуратно, насколько могу, вытираюсь куском туалетной бумаги - единственной, которая здесь есть. Кровь на бумаге - алая, яркая. Живая. Я прячу бумагу в рукав, выхожу из кабинки и бросаю её в общую кучу мусора в углу. Никто не заметит. Я сажусь на койку, скрещиваю ноги и делаю вид, что сплю. «Никому ни слова. Никогда. Если спросят - скажу, что всё нормально. Буду пить больше воды. Авось пройдёт». Я знаю, что не пройдёт. Но другого выхода нет. На следующий день меня вызвали первым. Я уже знал, что это значит. За неделю до меня увели четверых. Вернулись двое. Мальчик по кличке Череп раньше был задиристым, почти агрессивным. После «процедуры» он сидел в углу и часами смотрел в одну точку. Иногда вздрагивал без причины. Больше он не разговаривал - только смотрел. Девочку, которую я называл Лисой, увели на два дня. Вернулась она с дрожащими руками и новым тиком - постоянно моргала, будто пыталась стряхнуть что-то с ресниц. Глаза стали бешеными. И двое не вернулись. Пашка - тот восьмилетний, которого утешал Фантом. И ещё одна девочка, имени которой я не знал. Марков сказал: «Не прошли отбор». Я не знал, что это значит. Но по тому, как дрогнуло лицо Фантома - а этот мальчик никогда не показывал эмоций - я понял: они не вернутся никогда. И вот теперь - моя очередь. - Воронина! - рявкнул охранник, даже не заходя в барак. - К выходу. Тело дёрнулось прежде, чем я успел подумать. Мышечная память этой девочки знала: если зовут - нужно идти. Сразу. Без вопросов. Иначе… Я встал. Ноги дрожали - не от страха, от слабости. За это время я почти привык к этому телу, но «почти» не значит «совсем». - Не тупи, - шепнул Седьмой, сидевший на соседних нарах. Он не смотрел на меня. - Что бы ни делали - не кричи. Если закричишь - они поймут, что ты слабая. - А если я не закричу? - спросил я так же тихо. - Тогда, может, оставят в покое. На время. Я кивнул. Вышел в коридор. Меня привели в подвал. Белый кафель на стенах - холодный, стерильный, с жёлтыми пятнами на стыках. Запах - спирт, железо, и ещё что-то сладковатое, тошнотворное. Посередине - кресло. Зубоврачебное, старое, с подлокотниками, к которым пристёгивали руки. На спинке - бурые пятна. - Садись. Голос - спокойный, почти равнодушный. Я поднял глаза. Мужчина в белом халате. Лет сорока, лысеющий, с оспинами на щеках. Очки в тонкой оправе. Он не смотрел на меня. Он смотрел на столик на колёсиках, где лежали шприцы, ампулы, зажимы. И что-то ещё - металлическое, с проводами. - Я сказал: садись. Я сел. Спина коснулась холодной пластмассы. Охранник быстро, привычно затянул ремни на запястьях, лодыжках, на шее. Я дёрнулся - бесполезно. Мужчина в белом взял со столика шприц. Длинный, с толстой иглой. Из ампулы набрал мутноватую жидкость - тягучую, с пузырьками. - Что это? - спросил я. Голос сорвался - не от страха, от ненависти, которую я едва сдерживал. - Не твоё дело, - ответил он. И воткнул иглу мне в руку. Я закусил губу. Не закричал. Жидкость разлилась по вене холодом. А потом - жаром. Тело расслабилось помимо моей воли. Руки обмякли, голова упала на грудь. Я не мог поднять веки. Не мог пошевелить пальцами. - Отлично, - услышал я его голос как сквозь вату. - Теперь - следующее. Он взял со столика металлический предмет - два электрода на проводах. Приложил один к моему виску, второй - к шее. Я попытался дёрнуться. Ремни держали крепко. - Терпи, - сказал он. - Это быстро. Он включил ток. Это было не больно. Сначала. Сначала - просто покалывание, как если бы отлежал руку. Потом - жжение. Потом - судорога. Мои пальцы сжались в кулаки сами собой. Челюсть свело. Я закричал. Я не хотел. Я приказывал себе молчать. Но рот открылся сам, и из горла вырвался тонкий, заходящийся в визге крик - крик десятилетней девочки, которой причиняют боль. Я слышал его со стороны и ненавидел себя за этот звук. - Тише, - сказал доктор. - Почти готово. Он выключил ток. Потом взял со столика маленький скальпель - блестящий, одноразовый. Сделал надрез на моём предплечье - быстрый, точный. Кровь потекла по руке, капая на пол. Я не почувствовал боли - только тепло. - Хорошо, - пробормотал он. - Реакция в норме. Он зашил надрез - три стежка, быстрых, почти небрежных. Наложил повязку. Потом подошёл к столику, взял второй шприц. Большой, с иглой толщиной в спицу. В ампуле была тёмно-красная жидкость - густая, почти чёрная. - Это последнее, - сказал он. - Не двигайся. Он нашёл вену на локтевом сгибе. Ввёл иглу. Я почувствовал, как что-то холодное, а потом обжигающе-горячее вливается внутрь. Вена вздулась, покраснела. - Всё, - он вынул иглу, бросил шприц в лоток. - Забирайте. Охранник отстегнул ремни. Я попытался встать - ноги не слушались. Меня вырвало прямо на пол. Желчью, водой, чем-то чёрным. - Обычная реакция, - сказал доктор, не глядя на меня. Он уже снимал перчатки. - Отведите в барак. Охранник схватил меня за шиворот и потащил вверх по лестнице. Я волочил ноги, как тряпичную куклу. Внутри всё горело - но уже не огнём. Чем-то другим. Чем-то, что я не мог назвать. В бараке я рухнул на кровать и потерял сознание. Очнулся через несколько часов. Рядом сидел Сергей - смотрел на меня внимательно, изучающе. - Живая, - сказал он. - Это хорошо. Двое сегодня не вернулись. - Кто? - прохрипел я. Голос был чужим - ещё более тонким, но с каким-то новым обертоном. Жёстким. - Мальчик с четвёртого яруса. И та девочка, которая всегда стояла рядом с тобой в строю. Я попытался вспомнить её лицо. Не смог. Память вдруг стала странной - одни вещи я помнил ярко, другие расплывались. - Что они со мной сделали? - спросил я. Сергей пожал плечами. - Не знаю. Никто не знает. Доктор не говорит. Но после этого… - он помолчал. - После этого мы уже не будем прежними. Я сел. Тело слушалось - как обычно. Никакой новой силы я не чувствовал. Только странную, непривычную легкость. И ещё - тишину в голове. Мысли стали чётче, быстрее. Но это могло быть просто от шока. - Ничего не изменилось, - сказал я. Сергей криво усмехнулся. - Пока нет. Я слышал, что изменения приходят не сразу. С возрастом. Кто-то становится сильнее. Кто-то быстрее. А кто-то… - он запнулся. - Кто-то не доживает до этого возраста. Я лёг обратно. Смотрел в потолок. «Никто не знает, что они вкололи. Даже Сергей. Доктор молчит. Марков молчит. Но смертность - пятьдесят процентов. И я прошёл. Почему?» Я закрыл глаза, пытаясь отключиться. Но тело, измученное полосой и «процедурой», требовало воды. Я спустился с кровати. В углу барака, на самодельной полке, стояла жестяная кружка. Моя. Единственная личная вещь, которую я успел «закрепить» за собой. Я подошёл к столику. Протянул руку. Полка была выше моей головы на двадцать сантиметров. Я встал на цыпочки - не достал. Подпрыгнул - пальцы скользнули по жести, кружка качнулась, но не сдвинулась. Внутри закипело глухое, беспомощное бешенство. В прошлой жизни я доставал вещи с антресолей не напрягаясь. А теперь я - карлик, которой нужна стремянка, чтобы попить воды. Я огляделся. В углу стоял ящик из-под патронов. Я подтащил его, забрался, взял кружку, слез. Вода была тёплой, отдавала железом. Я пил и чувствовал, как трясутся пальцы. Не от слабости. От ярости. На это тело. На этот мир. На то, что самое простое действие - достать кружку - превращается в унизительную задачу. Я поставил кружку на место. Ящик убрал. Лёг обратно. Никто не заметил. Никто не мог заметить. Но я запомнил. Этот гнев стал ещё одним гвоздём в крышке моего старого «я». Я попытался представить лицо дочери. Оно было - но какое-то плоское, как фотография. Без тепла. Я попытался вспомнить запах дома - ничего. Только запах этого барака - мочи, сырости, страха. «Может, это побочка? Или так и должно быть?» Я закрыл глаза. Где-то за стеной кашлял ребёнок. Кашель был сухим, надрывным. Я слышал его слишком отчётливо - будто кашляли рядом с ухом. Это было странно. Раньше я не различал такие звуки. «Или это просто тишина?» Я не знал. И не мог проверить. Я лежал прислушиваясь к себе. Тело казалось прежним - худым, слабым, с больной спиной и ноющей коленкой. Но что-то было не так. Я не мог понять, что именно. Сердце билось ровно. Дыхание - спокойное. Я попытался сжать кулак - та же сила, что и утром. Ничего сверхъестественного. «Может, они вкололи пустышку? Может, это просто тест на выживаемость?» Я вспомнил слова Сергея: «С возрастом». Значит, изменения придут не сейчас. Может, через год. Может, через пять. А может, не придут никогда. «Или я просто не чувствую их. Потому что изменения - не в мышцах. В чём-то другом». Я попытался представить Маркова. Его лицо. Его запах. Ничего. Только холодная, пустая ярость. Чистая, как дистиллированная вода. «Может, это и есть изменение? Они убрали страх. Или притупили. Или…» Я не додумал. Потому что понял: я не знаю. Ничего не знаю. Я - подопытная крыса, которой не говорят, какой яд ей вкололи. Крыса, которая может умереть завтра. Или стать сильнее через десять лет. А может, просто сойти с ума. Как Череп. Как Лиса. Я перевернулся на бок. Сергей спал в двух метрах от меня - тихо, без снов. Рядом с ним лежал Фантом. Он не спал. Смотрел в стену пустыми глазами. - Ты как? - спросил я шёпотом. - Жив, - ответил он. - Пока.- Жив, - ответил он. Утро после карцера было хуже, чем я ожидал. Бетонный пол отбил спину окончательно - каждое движение отзывалось тупой, ноющей болью в пояснице. Я не ел восемнадцать часов. Желудок сводило от голода, но тошнота перебивала всё. Я сидел на корточках у стены, сжимая голову руками, и пытался заставить себя дышать ровно. - Встать! - рявкнул охранник. - Построение во дворе! Я поднялся. Ноги слушались плохо - левая немела после каждого шага. Вчерашняя грязь засохла на одежде коркой, в волосах хрустело. Я вышел на улицу, щурясь от серого, но яркого утра. Детей построили в две шеренги. Марков стоял в центре, держа в руке секундомер. - Сегодня - бег, - сказал он без предисловий. - Три километра. По пересечённой местности. Круг обозначен красными флажками. Трассу не знает никто - будете бежать за проводником. Он кивнул, и из леса вышел Сергей. В спортивном костюме, с повязкой на рукаве. Он не смотрел ни на кого - только вперёд, в лес. - Номер семь покажет дорогу, - продолжил Марков. - Те, кто отстанет больше чем на минуту после финиша седьмого - в карцер без ужина. Те, кто сойдёт с дистанции - в карцер на двое суток. Те, кто упадёт и не встанет… - он усмехнулся, - таких у нас не бывает. Вопросы? Вопросов не было. - Начали! Сергей побежал. Не быстро - размеренно, экономно. За ним рванула вся стая - кто-то резво, кто-то с места в карьер, но почти сразу сбиваясь на тяжёлое дыхание. Я побежал последним. Первый километр дался легче, чем я думал. Карцер, как ни странно, закалил - или просто я уже не чувствовал боли. Ноги двигались автоматически, лёгкие работали на пределе, но я держался. Держался за спиной Сергея, который маячил впереди метрах в пятидесяти. Лес был сырым, пахло прелыми листьями и грибами. Тропа петляла между деревьями, то поднимаясь на пригорки, то ныряя в низины. Красные флажки мелькали в кустах - ориентиры. Я старался их запоминать, но голова была пустой. Только бег. Только вдох-выдох. Только не упасть. На втором километре я начал сдавать. Ноги налились свинцом. Каждый шаг давался через «не могу». Дыхание сбилось - воздух со свистом врывался в горло, царапая его как наждак. Перед глазами поплыли чёрные точки. Я перешёл на шаг - не специально, просто ноги отказали. - Воронина! - крикнул кто-то из охранников, ехавших следом на квадроцикле. - Бегом! Или хочешь в карцер? Я попытался ускориться. Не получилось. Тело было на пределе. И тогда я увидел Малыша. Он лежал в кювете, метрах в десяти от тропы. Маленький, лет восьми, в такой же серой робе, как у всех. Он не двигался. Глаза были открыты, но смотрели в небо - пусто, без мысли. Я остановился. Охранник на квадроцикле тоже остановился. - Что с ним? - спросил я, задыхаясь. - Не твоё дело, - ответил охранник. - Беги дальше. - Он мёртв? Охранник вздохнул, слез с квадроцикла, подошёл к телу, наклонился. Пощупал шею. Выпрямился. - Мёртв. - Он посмотрел на меня. - Теперь беги, или будешь следующим. Я смотрел на мальчика. Я не знал его имени. Мы никогда не разговаривали. Он сидел в углу барака, всегда один, и кашлял - сухо, надрывно, по ночам. Я называл его про себя «Малыш». Только сейчас понял, что даже не спросил, как его зовут. «У нас нет имён, - вспомнил я слова Сергея. - Есть только номера и функция». Я развернулся и побежал. Не потому, что испугался карцера. А потому что понял: если я сейчас упаду - меня тоже оставят здесь. В грязи, под дождём, с открытыми глазами. И никто не вспомнит моего имени. Потому что у меня его нет. Я финишировал предпоследним. Последним был Фантом - он тащил на себе девочку, которая упала и сломала ногу. Марков посмотрел на них, поморщился и махнул рукой - в лазарет. Больше ничего не сказал. Я рухнул на мокрую траву, глотая воздух ртом. Сердце колотилось где-то в горле. Мышцы тряслись. Я закрыл глаза. «Он умер. Просто умер. Почему?» Я не знал ответа. Ночь. Барак. В углу барака несколько детей играли в карты - потрёпанная колода, углы загнуты. Волк жульничал, но никто не спорил. Лиса крала карту из рукава, улыбалась уголком губ. Фантом отдал выигрыш одному из детей, даже не посмотрев на него. Я сидел в стороне, наблюдал. Никто не тренировался, не бежал кросс. Просто дети. На минуту мне показалось, что мы - не мясо, не номера. Потом пришёл охранник, рявкнул, и игра рассыпалась. Но тот миг остался. Я лежал и смотрел в потолок. Рядом спал Сергей - его грудь мерно вздымалась. Фантом, вернувшийся из лазарета, сидел у стены, обхватив колени руками. Он не спал. Он никогда не спал. Перед глазами стояло лицо Малыша. Пустые глаза, смотрящие в небо. Губы, посиневшие от холода. Руки, сжатые в кулаки, - он умер, сжав кулаки. Будто боролся до последнего. «Как его звали? - спросил я себя. - Его же как-то называли другие дети. Я слышал…» Я перебирал в памяти обрывки разговоров. Кто-то окликал его - мальчик постарше, кажется, когда давал хлеб. «Эй, ты…» Нет. Не вспомнить. Я закрыл глаза. И вдруг - неожиданно, остро, как пощёчина - меня накрыло. Лицо дочери. Моей дочери. Из другой жизни. Насте было семь, когда я лёг спать в последний раз. Семь лет, русая косичка, родинка над губой. Она смеялась, когда я подбрасывал её к потолку. Она плакала, когда я уезжал на службу. Она звала меня «папа» - и в этом слове было всё. «Ей сейчас семь. Или уже восемь? Я не знаю. Я не знаю, сколько времени прошло. Может, год. Может, десять лет. Может, её уже нет». Я почувствовал, как что-то поднимается изнутри - горячее, липкое, невыносимое. Я сжал край матраса, чтобы не закричать. Слёзы текли по щекам - я не мог их остановить. Не детские слёзы, нет. Взрослые. Которые копились и теперь рвались наружу сквозь это хрупкое, чужое тело. «Настя, прости. Я не знаю, где ты. Я не знаю, жив ли я вообще. Но я помню тебя. Я помню твой смех. Я помню, как ты боялась темноты и спала с ночником. Я помню…» Лицо Малыша снова встало перед глазами - и наложилось на лицо Кати. Они были одного возраста. Одинаково беззащитные. Один умер в кювете, никому не нужный. Другая - жива ли? Ждёт ли? Помнит ли? Я вытер лицо рукавом. Встал. Подошёл к Фантому. - Тот мальчик, который умер сегодня. У него было имя? Фантом поднял на меня глаза. В них не было удивления - только усталость. - Номер четырнадцать, - сказал он. - Ещё его называли «Чахлый». Но он не любил. Он говорил, что его зовут Толя. Я не знаю, правда или нет. - Толя, - повторил я. - Запомни. Я запомню. Фантом пожал плечами и отвернулся к стене. Я вернулся на кровать, лёг на спину и уставился в потолок. «Толя. У него было имя. Он не был просто номером. И я не буду». Я закрыл глаза. Перед внутренним взором снова встала Катя - живая, смеющаяся, тянущая ко мне руки. А следом - Толя, лежащий в кювете, с открытыми глазами и сжатыми кулаками. «Я не знаю, смогу ли я выбраться отсюда. Я не знаю, увижу ли я тебя, доча. Но я обещаю: я запомню их всех. Каждого, кто умрёт здесь. Каждого, у кого не было имени. Я стану их памятью. А потом - их местью». Я сжал кулаки - маленькие, детские, с обломанными ногтями. И в этом жесте была вся моя ярость. Вся боль. Вся надежда. За окном завывал ветер. Где-то далеко лаяла собака. А в бараке, в темноте, были мы, у которых отняли всё - кроме права умирать без имени. Прошло семнадцать дней. Я считал их по царапинам на внутренней стороне койки - по ночам, когда барак погружался в тяжёлый, больной сон. Семнадцать дней ада. Моё тело изменилось. Неузнаваемо. Там, где были впалые, бледные щёки, появился слабый румянец. Руки, ещё тонкие, обрели подобие рельефа - мышцы, которых не было в первую неделю, теперь твердели под кожей. Ноги перестали дрожать после кросса. Лёгкие научились брать воздух глубже, экономнее. «Оно адаптируется, - с холодным удовлетворением отмечал я. - Это тело - не бракованное. Его просто никогда не тренировали. Система забрала детей не из благополучных семей. Здесь все - отказники, сироты, “потерянные”. Их не жалко. Их можно гнуть до тех пор, пока они либо сломаются, либо станут оружием». Сегодня утром Марков выстроил нас на плацу в темноте - за полчаса до рассвета. Октябрьский ветер пронизывал до костей, но я уже не дрожал. Не потому, что привык. Потому что научился отключать чувства, когда они мешают. - Сорок пятые сутки вашей перековки, - голос Маркова был ровным, почти скучающим. - Половина из вас уже отсеялась. Остальные… - он сделал паузу, обводя нас взглядом, - пока живы. Но этого мало. Вы должны стать не живыми - полезными. Он щёлкнул пальцами. Охранники выкатили перед строем железный стол, на котором лежало оружие. Автоматы. Калашниковы. Я узнал модель - АК-74. - С сегодняшнего дня - огневая подготовка, - Марков взял автомат, передёрнул затвор. Звук - сухой, резкий - заставил некоторых детей вздрогнуть. - Вы научитесь разбирать и собирать его, чистить, стрелять. Не для того, чтобы защищать Родину. Для того, чтобы защищать себя. Но только в моих интересах. После теории - снова кросс. Три километра по пересечённой местности, но теперь - с рюкзаками, набитыми песком. Вес - килограммов пять. Для взрослого - пустяк. Для десятилетнего тела - почти непосильная ноша. Я бежал в середине группы, как всегда. Ритмично дышал: вдох на два шага, выдох на три. Руки работали. Спина прямая. Глаза смотрят вперёд. Справа, метрах в пяти, бежала Лиса. Её рюкзак был набит явно меньше моего - я заметил, как один из охранников шепнул ей что-то перед стартом. Привилегии за стукачество. «Она - инструмент. Её можно использовать. Но осторожно». Слева, чуть впереди, тяжело дышал Волк. Он пытался бежать быстрее, рвался вперёд, но его тело, накачанное, но неподготовленное к длительным нагрузкам, начинало сдавать. На втором километре он замедлился, и я обогнал его - не специально, просто продолжая свой ровный темп. - Ты… - прохрипел он мне в спину, - заплатишь… Я не обернулся. Финиш. Я остановился, согнувшись, упираясь руками в колени. Пульс зашкаливал, в глазах темнело, но я не упал. Не позволил себе. Марков прошёл вдоль финиширующих, занося что-то в планшет. Когда он поравнялся со мной, я услышал: - Воронина - восьмая. Прогресс. Ни похвалы, ни даже намёка на одобрение. Просто констатация факта. Но для меня это был сигнал: я делаю всё правильно. Я не выделяюсь, но и не отстаю. Я - серая масса. Безликая. Незаметная. На финише, когда мы сгрудились у ржавого флагштока, ожидая команды на отжимания, я случайно увидел его руку. Волк закатал рукав выше локтя - вытирал пот с лица. И на предплечье, на бледной, ещё по-детски гладкой коже, я заметил нечто иное. Не татуировка. Клеймо. Рубцы, сложенные в грубый узор - несколько параллельных линий, пересечённых одной поперечной. Сделано, видимо, раскалённым металлом или тупым лезвием, которое резало в несколько проходов. Края вздутые. Такое не заживает годами. Волк поймал мой взгляд. Не дёрнулся, не одёрнул рукав. Наоборот - чуть повернул руку, показывая лучше. И усмехнулся. - Нравится? - спросил он тихо, чтобы не слышал инструктор. - Сам себе сделал. За каждую победу - полоска. Пока только пять. Но будет больше. Он не врал. Я видел свежие, розовые шрамы поверх старых, белесых. Он резал себя сам. Методично. Намеренно. Превращая боль в знак отличия. Днём во дворе двое старших приставали к двенадцатому - отбирали хлеб, толкали. Волк вышел из тени. Не сказал ни слова - просто встал между ними. Один попытался ударить - Волк сломал ему палец, хрустнуло громко. Второй отступил. Волк поднял хлеб, бросил Пашке. «Жри, шкет». И ушёл. Я смотрел и не понимал. Зверь - и вдруг защитник. Я отвёл взгляд. Внутри что-то неприятно кольнуло. «Ему двенадцать. И он уже выбрал. Не просто выживает - выбирает этот путь. Насилие над собой как атрибут силы. Он не жертва обстоятельств. Он сам куёт свою монструозность, шрам за шрамом. Его не заставляли. Он встал на эту дорожку добровольно. И чем дальше - тем страшнее будет сойти». Меня пугала не угроза Волка. Меня пугало, что этот мальчик не сломлен системой - он с ней слился. Он стал её частью. И таких здесь, наверное, большинство. «А я? Я тоже выбираю. Только я выбираю притворяться. Но надолго ли меня хватит, если каждый день я вижу, как человек превращает себя в оружие с согласия своей детской души?» Вечером - снова спарринги. Моим противником стал второй, по кличке «Молот». Тринадцать лет, коренастый, с короткими мощными руками. Он не умел драться - он просто давил массой, размахивая кулаками как дубинами. «Такой опасен только в первые секунды. Если пережить его натиск - он выдохнется». Мы вышли в круг. Инструктор поднял руку, опустил. Молот бросился на меня, пытаясь схватить за ворот. Я шагнул в сторону. Его инерция сделала своё дело - он пролетел мимо, едва не упав. Я не стал добивать. Отступил на два шага, подняв руки в защите. - Дерись! - заорал инструктор. Молот развернулся, взбешённый, и снова ринулся. На этот раз - с широким замахом правой. Я присел - его кулак просвистел над головой. И в этот момент я ударил. Не сильно, но точно - ребром ладони в незащищённое горло. Молот захрипел, схватился за шею, рухнул на колени. Я замер, глядя на инструктора. - Достаточно, - бросил тот. - Победила Воронина. Я вернулся на место. Лиса смотрела на меня с новым выражением - не насмешливым, а оценивающим. Волк - с ненавистью. Фантом, как всегда, бесстрастно. «Я только что показал, что умею драться. Ошибка. Нельзя было так явно. Теперь они будут следить за мной внимательнее». Но поздно. Сделано. Ночь. Барак. Я лежал на спине и смотрел в потолок. Семнадцать дней. Я выжил. Но впереди - месяцы, а может, годы. Сколько эта программа длится? Марков не говорил. Никто не говорил. В соседней койке заворочался Седьмой. Он не спал - я слышал его дыхание, слишком ровное для сна. - Воронина, - прошептал он, - ты сегодня зря это сделала. Молот - младший брат Волка. Теперь они оба будут охотиться на тебя. - Знаю, - ответил я так же тихо. - И что будешь делать? Я повернул голову и посмотрел на него. В темноте его лицо казалось маской - белой, безжизненной. - Выживать, - сказал я. - Как и всегда. Он помолчал, потом усмехнулся: - Ты странная, Воронина. Очень странная. Наступила тишина. Я уже хотел закрыть глаза, когда он заговорил снова. Голос его вдруг стал другим - не жёстким, не расчётливым. Тихим. Почти детским. - Знаешь, Воронина… до того, как меня сюда привезли, у меня была собака. Дворняжка. Я назвал её Баксом. Она спала у меня в ногах и воровала колбасу со стола. Я молчал. Он не ждал ответа. - Мать говорила: «Избавься от неё, грязная». А я не мог. Она была… единственной, кто меня не бил. - Сергей замолчал. Я слышал, как он сглатывает. - Потом меня забрали. Я даже попрощаться не успел. Иногда думаю: она ждёт? Или уже забыла? Я лежал, глядя в потолок. Внутри что-то зашевелилось - тёплое, болезненное, давно запертое на ключ. «Собака. Он вспомнил собаку. А я…» Перед глазами встало лицо Насти. Дочь. Жена. Дом. Дача. Всё, чего больше нет. Я хотел рассказать Сергею. Хотел сказать: «У меня тоже кто-то был. Не собака. Дочь. Семь лет. Она звала меня папой». Но слова не шли. Горло сдавило. Я открыл рот - и услышал свой голос, чужой, детский, ломкий: - У меня тоже кто-то был. Сергей ждал. Я молчал дальше. Не мог. Не здесь. Не сейчас. Потому что если я начну говорить о дочери - я сломаюсь. А ломаться нельзя. - Понятно, - сказал Сергей после долгой паузы. Он не стал спрашивать. Здесь никто не спрашивает. - Спокойной ночи, Воронина. - Спокойной ночи, Седьмой. Я закрыл глаза. Я прокручивал возможные варианты развития событий, как шахматную партию. Волк и его брат - прямая угроза. Лиса - скрытая. Фантом - информационная. Марков - главный враг, но до него пока не добраться. Но поверх всего этого - лицо Сергея, каким оно было секунду назад. Не маска. Живой мальчишка, который скучает по собаке. «Я - пешка в этой игре. Но пешка, которая дойдёт до конца и превратится в ферзя. И когда я выберусь отсюда - я найду его мать. И спрошу, почему она не искала сына». Снаружи завыл ветер. Кто-то во сне заплакал - тонко, по-щенячьи. Никто не проснулся. Здесь никто не просыпается на чужой плач. Марков построил нас на лесной просеке за час до рассвета. Туман стелился по земле, делая фигуры детей призрачными. Я стоял в первой шеренге, чувствуя, как под робой холодеет спина. - Сегодня - экзамен, - голос Маркова был спокоен, даже скучающ. - Двое лучших покажут, чему научились. Один уйдёт живым. Другой останется здесь. Он махнул рукой. Охранник выкатил ящик, открыл. Внутри - два армейских ножа. Не муляжи. Настоящие, с чёрными рукоятками и окровавленными желобами - старые, но остро наточенные. - Воронина, - Марков посмотрел на меня. - Выходи. Я шагнул вперёд. Ноги не дрожали. За четыре месяца я научился отключать страх. Тело окрепло - мышцы проступили под кожей, движения стали быстрее, точнее. Инъекция доктора Заречного, сделанная тогда, в подвале, никак себя не проявляла, но я чувствовал: что-то изменилось. Я восстанавливался быстрее других. Заживление организма ускорилось. Но Марков не знал. Никто не знал. - Волк, - Марков кивнул в сторону строя. За четыре месяца он стал ещё массивнее - плечи раздались, шея исчезла. На его предплечье, поверх старых келоидных шрамов, добавились новые. Он сам себя клеймил после каждой победы. Теперь их было четырнадцать. Он ухмыльнулся, увидев меня. - Давно хотел разобраться с тобой по-настоящему, - сказал он, беря нож. - Тогда, ты опозорила меня. Я взял свой нож. Холодный, тяжёлый. Рукоятка скользкая - от росы или от пота. Я не знал. «Он сильнее, - подумал я. - Быстрее? Нет. Но у него звериная ярость. У меня - холодный расчёт. И двадцать лет боевого опыта в прошлой жизни. Этого достаточно?» Марков поднял руку. - Правила простые: насмерть. Побеждает тот, кто останется стоять. Остальные - смотрят и запоминают. Он опустил руку. Волк бросился сразу. Без разведки, без финтов - просто рванул вперёд, занося нож для удара сверху. Я ждал этого. За четыре месяца спаррингов я изучил его: он всегда начинал одинаково, надеясь на массу и скорость. Я шагнул влево, пропуская его мимо. Нож Волка распорол воздух в сантиметре от моего плеча. Я не стал контратаковать - откатился, увеличивая дистанцию. - Опять бегаешь? - прохрипел он, разворачиваясь. - Трусиха! Он пошёл на меня медленнее, теперь пригибаясь, выставив нож вперёд. Умно. Кое-чему научился. «Хорошо. Тогда - другой приём». Я сделал ложный выпад - шаг вперёд, нож на уровне живота. Волк отбил, и в этот момент я ударил ногой в колено. Не сильно - не сломать, а сбить равновесие. Он качнулся, но устоял. И в ответ рубанул ножом горизонтально - по корпусу. Я не успел уйти полностью. Лезвие полоснуло по левому боку - сквозь робу, сквозь кожу. Боль пришла не сразу - сначала тепло, потом жжение. Я отскочил, прижав руку к ране. Кровь просочилась между пальцами. - Первая кровь моя, - Волк облизал лезвие. - Следующая - последняя. Я молчал. Дышал ровно. Рана была неглубокой - мышцы не задето. Но кровь шла. Нужно было кончать быстро. «Он самоуверен. Он думает, что уже победил. Ошибка». Я шагнул навстречу, изображая, что теряю равновесие. Волк клюнул - бросился добивать, целя ножом в горло. Я упал на спину - сознательно, расчётливо - и в тот момент, когда он навис надо мной, занося удар, я всадил свой нож ему в бедро. Там, где артерия. Волк заорал. Не от боли - от неожиданности. Он попытался ударить меня в падении, но я уже перекатился в сторону, выдёргивая нож из его ноги. Кровь хлынула - тёмная, густая. Он рухнул на колено. Второй ногой попытался встать - не смог. - Сучка, - прошептал он. - Ты… сучка… Я поднялся. Подошёл к нему сзади. Он пытался развернуться с ножом, но я схватил его за волосы, откинул голову назад, открывая горло. Один удар. В сонную артерию. Я сделал это. Быстро, чисто, как учили на курсах выживания. Нож вошёл легко - мягкая плоть, хрящи, тёплая кровь хлынула на мою руку. Волк дёрнулся. Хрипнул. Нож выпал из его пальцев. Он повалился лицом в траву и затих. Я стоял над ним, тяжело дыша. В руке - нож, весь в крови. Бок горел. В ушах шумело. «Сделано. Он мёртв». Марков подошёл, наклонился над телом, пощупал пульс. Выпрямился. - Воронина победила. Экзамен сдан. Я не слышал аплодисментов. Не видел лиц других детей. Я смотрел на Волка. Он лежал лицом вниз, раскинув руки. Большой, сильный, мёртвый. Трава вокруг него почернела от крови. И в этот момент я заметил - его голова чуть повернулась набок, и губы зашевелились. Я замер. Он был мёртв. Сердце остановилось, кровь не текла. Но губы двигались. Беззвучно, медленно, как в замедленной съёмке. Глаза его были открыты и остекленевшие. Но губы шептали. Одно слово. Повторяли его снова и снова, даже когда жизнь уже ушла. «Мама». Я не знал, правда ли это. Может, мне показалось. Может, это предсмертная судорога - мышцы сокращаются сами. Но я видел, как его рот произносит это слово. «Ма-ма». Я выпрямился. Рука с ножом дрожала. Не от холода - от того, что внутри меня что-то сломалось. «Он звал маму. Тринадцатилетний монстр, который сам себя клеймил, который хотел меня убить - он умер с этим словом на губах. Он был ребёнком. Просто ребёнком». Меня вырвало. Прямо на траву, рядом с его телом. Я стоял на четвереньках, и меня рвало желчью, пока в животе не осталось ничего. - Заберите её, - услышал я голос Маркова. - В лазарет. Рану обработать. Чьи-то руки подхватили меня. Я не сопротивлялся. Я смотрел на Волка - на его лицо, на застывшие губы, которые уже не шевелились. «Мама». Ночь. Я лежал на койке, пристёгнутый ремнями - чтобы не сбежал, сказал фельдшер. Рана на боку зашита, бинты белые, пахнут йодом. Я смотрел в потолок и не мог закрыть глаза. Каждый раз, когда я моргал, я видел его губы. «Мама». - Ты как? - голос Седьмого. Он был на соседней койке, тоже пристёгнутый. - Нормально, - сказал я. - Врёшь. Я повернул голову к нему. В полумраке его лицо казалось старым - слишком старым для двенадцати лет. - Он звал маму, - сказал я. - Перед смертью. Я видел. Сергей молчал. Потом сказал: - Может, тебе показалось. - Может. Но теперь я это вижу. Всё время. Я замолчал. И тогда, в тишине лазарета, на меня нахлынуло воспоминание. Несколько ночей назад, когда Волк был ещё жив. Я спал плохо и вдруг услышал бормотание. Волк метался на нарах, сжав кулаки. «Мама… я не хотел… прости…» Он не плакал - он задыхался, как будто кто-то давил ему горло. Я замер тогда. Впервые я увидел не монстра, не врага. Ребёнка, который тоже сломался. Просто выбрал другую сторону. А теперь этот ребёнок лежал там, на лесной просеке, с перерезанным горлом. И я - я перерезал. - Ты чего замолчала? - спросил Сергей. - Ничего, - ответил я. - Вспомнил кое-что. Я закрыл глаза. Внутри поднималось что-то горячее, липкое - желание рассказать. Про Катю. Про дом. Про всё. Но я сдержался. Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. - Ты странная, Воронина, - повторил он свою любимую фразу. - Может, так и есть, - ответил я. - Ты поэтому не сдаёшься? - Поэтому. - А теперь? После того, как убила? Я открыл глаза. Посмотрел на свои руки - маленькие, чужие руки, с обломанными ногтями. На одной из них засохла кровь Волка. Я не смыл её. - Теперь я убийца, - сказал я. - Такой же, как они. Сергей отвернулся к стене. - Завтра будет новый день, - сказал он. - Ты выжила. Это главное. - А Волк - нет. Тишина. За окном лазарета завывал ветер. Где-то лаяла собака - может, та самая, которую Марков натравливал на детей. - Ты запомнишь его имя? - спросил Седьмой. - У него не было имени. Только кличка. - Вот и не мучайся. У нас нет имён. И мам у нас нет. Иначе нас бы здесь не было. Я хотел что-то сказать, но он закрыл глаза, давая понять, что разговор окончен. Я закусил край подушки, чтобы не закричать. Семьдесят процентов. Цифра, которую Марков однажды обронил в разговоре с охранником, стала моим внутренним счётчиком. Семьдесят процентов отсева за первые три месяца. Списанные. Неудачники. Мусор, который не смог перестать быть мусором. Я помнил их всех. Не по именам. По номерам, по лицам, по тому, как они умирали. Номер 4, мальчик по кличке «Тихий». Он просто перестал вставать по утрам. Его глаза были открыты, но он не реагировал на крики, не вставал на построение. Его унесли через три дня, когда он начал мочиться под себя. Диагноз - «отказ психики». В системе не было психологов. Номер 11, девочка по кличке «Стрекоза». Она была быстрой, очень быстрой. Но на полосе препятствий она сорвалась с бревна и упала на спину. Позвоночник. Её унесли в тот же вечер. Я видел, как она смотрела в потолок, когда её тащили мимо моей койки. В её глазах не было боли. Только облегчение. Номер 19, «Бычок». Тот самый, который сорвался с канатной переправы. Он был сильнее меня, крепче, выносливее. Но он боялся высоты. Марков знал об этом и отправил его на переправу без страховки. «Слабость нужно искоренять», - сказал он. Бычок пролетел три метра вниз, на врытые в землю колья. Он не кричал. Просто хрустнул. Я стоял в очереди за ним и видел всё. И Волк. Я не называю его номером. Не могу. Он приходит по ночам. Я закрываю глаза - и вижу его губы. «Мама». Он был монстром, да. Но монстры тоже умирают с этим словом. Я убил его на экзамене. Чисто, быстро, по инструкции. А потом меня рвало в кустах, пока другие дети разбирали его вещи. Лучше бы он кричал. Или молчал. Но эти шевелящиеся губы… Я просыпаюсь в холодном поту, и внутри, там, голос шепчет: «Убийца». И не знаю, жив ли я сам. Смерть стала рутиной. Фоном. Мы перестали вздрагивать, когда уносили очередное тело. Мы перестали спрашивать, куда их уносят. Мы просто занимали их койки, если они были удобнее, и забирали их пайки, если успевали. Я выживал. Не потому что был сильнее или быстрее. А потому что мой разум работал как механизм по поиску лазеек. У нас было три приёма пищи в день. Утром - жидкая каша и кружка теплой воды. Днём - баланда с кусками жира и хлеб. Вечером - повторение утреннего меню. Калорийность была рассчитана так, чтобы мы не умирали с голоду, но и не набирали силы. Маркову нужны были голодные, злые, готовые на всё дети. Я заметил, что повар - кривой мужик с татуировкой на шее - каждый раз, разливая баланду, отворачивался влево, чтобы сплюнуть. Это длилось ровно три секунды. За это время его черпак замирал в воздухе, и ведро с гущей оказывалось без присмотра. Я вставал в очередь так, чтобы оказаться перед ним в момент, когда он отворачивался. Моя рука, тонкая и быстрая, ныряла в ведро и выхватывала кусок жира или хлебную корку. Я делал это не каждый день - только когда чувствовал, что силы на исходе. Не жадность, а расчёт. Лишние пятьдесят калорий могли стать разницей между жизнью и смертью на утреннем кроссе. Однажды меня чуть не поймала Лиса. Её глаза, всегда всё замечающие, остановились на моей руке, когда я прятал кусок хлеба в рукав. Она ничего не сказала, но после обеда подошла ко мне и прошептала: - Я видела. - И что? - спросил я, не оборачиваясь. - Ничего. Я тоже так делаю. - Она усмехнулась. - Только я беру больше. Мы не стали союзниками в этом вопросе, но заключили молчаливый договор: не мешать друг другу. Это было важнее любых слов. Когда я понял, что не выдержу темп. Когда Марков увеличил нагрузки, готовя нас к «зимнему экзамену» - трое суток в тайге без еды и тепла. Моё тело, даже окрепшее, не было готово к такому. Нужно было выпасть из обоймы. Но не навсегда - на время. Я выбрал момент, когда мы спускались по лестнице из класса в подвал. Ступени были бетонными, скользкими от постоянной сырости. Я «случайно» оступился - не сильно, не театрально, а как делают уставшие дети: нога соскользнула, корпус дёрнулся, я упал на колено, подвернув лодыжку. Боль была настоящей. Лодыжка хрустнула, и я на секунду испугался, что переборщил. Но нет - просто растяжение. Я заскулил - негромко, сдержанно, как ребёнок, который боится наказания. - Воронина, встать! - рявкнул охранник. - Не могу, - прошептал я. - Нога… болит. Охранник подошёл, пихнул меня сапогом. Я вскрикнул - на этот раз искренне. Он нахмурился и пошёл к Маркову. Марков осмотрел меня с высоты своего роста. Его глаза скользнули по моей ноге, по лицу, по тому, как я зажимал лодыжку руками. - В лазарет, - бросил он. - На сутки. Потом - на пересдачу кросса. Если не пробежишь - спишем. Я кивнул, сдерживая улыбку. Лазарет - это тепло, это койка, это гарантированная пайка без бега и спаррингов. Это тактическая пауза, которая даст телу восстановиться. В лазарете я провёл сутки, изучая медсестру. Пожилая женщина с усталыми глазами, она не задавала вопросов. Просто наложила повязку, дала таблетку и оставила меня в покое. Я лежал и слушал, как за стеной другие дети бегут кросс по болотам. Считал минуты. И готовился к возвращению. Самое трудное было не красть и не симулировать. Самое трудное было хоронить свою человечность. Я помнил, кем я был. Я помнил запах жареного кофе по утрам, голос жены, смех дочери. Теперь я сам был сломан. Каждый раз, когда я проходил мимо умирающего ребёнка и не останавливался, я хоронил кусочек себя. Каждый раз, когда я крал еду у того, кто был слабее, я хоронил ещё один кусочек. Каждый раз, когда я смотрел в глаза Маркову и говорил «есть, товарищ инструктор», я забивал очередной гвоздь в крышку своего старого «я». Я стал идеальным продуктом системы «Сиротка». Внешне - послушный, эффективный, безэмоциональный солдат. Внутри - холодный, расчётливый механизм, единственная цель которого - выжить. Но система не знала, что этот механизм имеет собственный разум. И собственную цель. Вечер, за неделю до зимнего экзамена. Марков обходил строй на вечерней поверке. Дождь сменился первым снегом - мелким, колючим, он падал на наши головы и таял, смешиваясь с потом и грязью. Марков остановился напротив меня. Я стоял смирно, глядя прямо перед собой. - «С-17», - сказал он. - Ты не провалилась. Ни разу. Это не было похвалой. Это было констатацией факта, которую он, возможно, заносил в свой блокнот. - Я учусь, товарищ инструктор, - ответил я ровно. Голос Насти, но интонация - стальная, взрослая. - Учишься выживать? - Учусь не быть мусором, - повторил я его собственную фразу. Марков замер на секунду. Его глаза сузились. Он наклонился ко мне, и я снова почувствовал запах махорки. - Ты странная, Воронина. Очень странная, - сказал он тихо. - Но полезная. Пока. Он выпрямился и пошёл дальше. «Естественный отбор продолжается, - подумал я. - И я сделаю всё, чтобы моим главным эволюционным преимуществом стал разум, спрятанный под маской покорного ребёнка». В соседней шеренге Лиса посмотрела на меня. В её глазах - вопрос. Я не ответил. Скоро зимний экзамен. Трое суток в тайге. И там, в лесу, где нет камер, нет Маркова, нет системы, - там я смогу быть собой. Хотя бы на мгновение.