Roseland Ballroom на 52-й улице

Два месяца, отделявшие наших героев от заветного вечера в Roseland Ballroom, пролетели со скоростью, свойственной времени, когда его намерены использовать с максимальной пользой. В первые же выходные после обнаружения афиши Гитлер, чей мозг в минуты душевного подъёма работал как печатный станок, выдавая идеи одну фантастичнее другой, изрёк: — Мы купим лотерейный билет. Август, лежавший на матрасе с журналом трёхмесячной давности, поднял глаза. В его голове, устроенной по образу и подобию бухгалтерской книги, идея эта отразилась сомнительной проводкой — списать охота, да нельзя. — Ты веришь в лотереи? — спросил он. — Я верю в нашу удачу, — отрезал Гитлер. — Это разные вещи. И Август, имея способность сопротивляться напору друга примерно столько же как бумажный зонтик урагану, согласился. Они оделись и вышли на улицу, где осенний ветер гонял по тротуару обрывки газет и сухие листья. Август, повинуясь хозяйственному инстинкту, направился было к корейскому магазинчику на углу — тому самому, где они обычно покупали лапшу, а заодно, по логике Августа, могли бы приобрести и билет. Но Гитлер, чья рука вдруг оказалась у него на локте, развернул его в противоположную сторону с неколебимой настойчивостью магнита, разворачивающего стрелку компаса. — К Хоффману, — сказал Гитлер. — У него тоже есть. Август открыл рот. Губы его, повинуясь рефлексу, уже начали складываться в вопрос — о пластинках, о профиле магазина, о том, с каких это пор Хоффман торгует лотерейными билетами, — но из горла выбралось лишь короткое, сиплое «А?», похожее на писк мыши, угодившей в ведро. Он осёкся. За последние дни Гитлер вёл себя до того странно и раздражённо, что задавать ему сейчас лишний вопрос значило нарываться на вспышку. И Август, чей инстинкт самосохранения был развит куда лучше, чем можно было предположить по его кроткой внешности, мысленно произвёл короткую калькуляцию рисков и решил, что рот лучше закрыть. Он просто побрёл следом, пока направление — мимо корейской бакалеи, через перекрёсток, налево у облупленного газетного киоска, с витрины которого на мир взирала физиономия Тома Йорка на обложке «Spin», — не подтвердило его догадку. Магазин «Phonograph» встретил их привычным полумраком и запахом старой бумаги; к этому запаху примешивалось что-то трудноуловимое — не то ладан, не то пачули, не то тревога. Генрих Хоффман, восседавший за прилавком, поднял голову, и на его широком, обветренном лице расцвела улыбка — улыбка особого рода. Она была обращена к Гитлеру и содержала в себе нечто, чему Август, стоявший чуть позади, не мог подобрать названия. Не то сообщничество. Не то осведомлённость. Не то насмешка. Гитлер, заметив эту улыбку, нахмурился. Его острые скулы заострились ещё больше, а в голубых глазах мелькнуло раздражение. — Мне нужен лотерейный билет, — объявил Гитлер, подходя вглубь и стукнул ладонью по прилавку и уставился Хоффману прямо в глаза будто пытался напугать. — Лотерейный? — переспросил Хоффман с интонацией, присущей фокуснику. — С каких это пор? — С сегодняшних, — отрезал Гитлер. Хоффман извлёк из-под прилавка коробку с билетами. Это была старая картонная упаковка, обычно служившая для перевозки грампластинок, но теперь вмещавшая бумажные прямоугольники с серебристым напылением, блестевшие в тусклом свете лампы, как рыбья чешуя. Гитлер склонился над коробкой. Он не просто выбирал билет — он священнодействовал. Его длинные, бледные пальцы зависали над бумажным веером, перемещаясь туда-сюда с медлительностью человека, прислушивающегося к голосам, недоступным окружающим. Глаза его сузились, дыхание замедлилось, и в этом напряжённом внимании было что-то от провидца, вглядывающегося в хрустальный шар. Наконец, повинуясь шестому чувству он выхватил один билет — резко и театрально. — Этот, — произнёс он голосом, не допускавшим возможности ошибки. Хоффман перевёл взгляд на Августа. Улыбка его не исчезла, но приобрела новое качество — теперь она была чуть понимающей, чуть сочувственной. Август, игравший в этой немой сцене роль зрителя, ровным счётом ничего не понимал, но на всякий случай полез в карман своих необъятных джинсов за бумажником. Гитлер в этот момент, словно вдруг заинтересовавшись чем-то в дальнем конце магазина, отошёл к стеллажам с винилом и принялся перебирать пластинки с преувеличенным вниманием, не желающие участвовать в финансовой части сделки. Тонкие пальцы его скользили по корешкам конвертов, но взгляд то и дело возвращался к прилавку, где Август отсчитывал мелочь — тот самый доллар, способный обернуться хлебом или банкой консервированного супа, но вместо этого угодивший в кассу Хоффмана в обмен на прямоугольник с серебристым напылением и обещанием неслыханных богатств. — Удачи, — произнёс Хоффман, протягивая билет Августу, но глядя при этом на Гитлера. Гитлер не обернулся. Только плечи его едва заметно напряглись под чёрной тканью рубашки, и он, пробормотав что-то неразборчивое, двинулся к выходу быстрее, чем того требовали приличия. Август, прижимая билет к груди и всё ещё пытаясь расшифровать странное поведение друга, поспешил за ним на улицу, где осенний ветер немедленно принялся трепать его светлые кудри, словно тоже хотел поучаствовать в этом предприятии. — Ты понимаешь, — заявил Гитлер, когда уже дома вечером разглядывал, — что это практически беспроигрышный вариант? Сама вселенная хочет, чтобы мы попали на этот концерт. В его логике имелся прореха размером с Гудзон, но Август, заворожённый уверенностью друга, эту прореху предпочёл не замечать. Более того, на волне этого иррационального оптимизма они отправились в магазин альтернативной одежды на Сент-Маркс-плейс, дабы обзавестись нарядами, приличествующими случаю. Гитлер, с безошибочным чутьём пустынного водоноса, обращённым на поиски сокровищ в секонд-хендовых завалах, извлёк из недр магазинного хлама чёрную кожаную косуху — классический biker jacket, гладкий, точно панцирь жука, с широким воротником. Под косуху полагалась чёрная футболка с огромным принтом белого мишки Radiohead глядящего с афиш тура «The Bends» пустыми, слегка жутковатыми глазами, а на шею легла толстая серебряная цепь, блестевшая так, словно её владелец только что ограбил ювелирный, хотя на деле она была куплена за три доллара в том же магазине. Низ довершали камуфляжные штаны — свободные military cargo, настоящий staple панк-сцены девяностых, — заправленные в высокие кожаные ботинки на шнуровке, и широкий ремень с массивной металлической пряжкой; вниз с ремня свисала классическая wallet chain, позвякивавшая при каждом шаге. Август, со своей стороны, представлял собою вариацию на ту же тему, но в более расслабленном, skate-punk изводе: та же чёрная футболка с мишкой Radiohead, под неё — лонгслив в чёрно-белую полоску, создававший слоёный эффект, стоивший в девяностые последних денег; на шее вместо цепи — тонкий чокер; камуфляжные шорты cargo до колена, чёрный ремень с металлическими кольцами, отягощённый свисавшим карабином, высокие белые носки до середины икры и красно-чёрные кеды а-ля Converse, делавшие его долговязую фигуру похожей на оживший граффити-рисунок. Оба стояли теперь посреди подвала — две фигуры в унисон, две вариации одного панк-аккорда, и если бы кто-то заглянул в этот момент в подвальное окошко, впрочем отсутствовавшее, он бы увидел не двух провинциалов из Пенсильвании, а готовый промо-снимок для журнала «Alternative Press». В день, когда объявляли результаты лотереи, они сидели уставясь в маленький пузатый телевизор, чья антенна была обмотана фольгой в попытке улучшить сигнал. Ведущий, мужчина с улыбкой, от которой веяло фальшью на расстоянии, зачитывал номера. С каждым названным числом, с каждой цифрой, не совпадавшей с их билетом, лицо Гитлера менялось — от сосредоточенного ожидания через недоверие к чему-то, напоминавшему ярость вулкана перед извержением. Когда прозвучала последняя цифра, он встал. Молчание его было страшнее крика. — Мошенничество, — произнёс он наконец голосом, которым, вероятно, прокуроры зачитывают смертные приговоры. — Всенародное, узаконенное, транслируемое в прямом эфире мошенничество. Они используют тех, кому нечего терять. Им выгодно, чтобы мы верили. Чтобы покупали эти бумажки, пока они делят деньги где-то там, в своих офисах со стеклянными стенами. Лотерея — это налог на надежду, и я больше никогда, слышишь, никогда не позволю этой системе наживаться на моих мечтах! Август слушал, не перебивая. Билет, ещё утром казавшийся ключом к новой жизни, теперь валялся на полу — смятый, жалкий, утративший всё своё серебристое напыление вместе со смыслом. Чем ближе подступал день концерта, тем более странные процессы происходили в душах обоих. Август, который привык смотреть на мир сквозь призму практических соображений, постепенно погружался в апатию. Каждый вечер, возвращаясь из музыкальной школы, он проходил мимо того самого столба, где висела афиша, и каждый раз его шаг невольно замедлялся. Он предполагал и догадывался, что билетов у них нет, денег на билеты нет, и взяться им неоткуда, если только миссис Гольдблюм не решит вдруг продать одну из своих фарфоровых слоников, а на вырученные средства профинансировать их культурный досуг, что было маловероятно. Но сказать об этом Гитлеру он не мог. Гитлер, со своей стороны, вёл себя с точностью до наоборот. Чем меньше времени оставалось до концерта, тем неколебимее становилась его вера в благополучный исход. — Ты слишком много волнуешься за практическую сторону, — говорил он Августу, когда тот в очередной раз замирал над пустым конвертом из-под квартплаты с лицом, которое у него всегда появлялось при мыслях о финансах. — Пойми, есть вещи выше денег. Выше логистики. Выше, в конце концов, билетов! Когда тысячи людей хотят попасть на концерт, всегда находится способ. Те, кто действительно должен там быть, всегда проходят. — Каким образом? — тихо спрашивал Август. — Разными, — отвечал Гитлер, и в его голосе появлялась ускользающая интонация, что не предвещала ничего юридически одобряемого. И вот настал вечер концерта. Нью-Йорк середины девяностых в час, когда деловая жизнь уступает место жизни ночной, являл собою зрелище, равное по драматургической насыщенности хорошей опере, с тою лишь разницей, что оркестром здесь служил гул автомобильных двигателей, а хором — гомон толпы. Улицы пахли бензином, разогретой пиццей из тележек уличных торговцев, сигаретным дымом, что слоями повисал в вечернем воздухе, и ещё чем-то металлическим — не то озоном перед грозой, не то предчувствием. Жёлтые такси, все до единого «Checkers» модели, напоминавшей очертаниями раздувшегося жука, сигналили друг другу и пешеходам, создавая какофонию, в которой опытное ухо различало отдельные ноты отчаяния: вот водитель, опустив стекло, выкрикивает что-то непечатное велосипедисту, вот старушка с собачкой перебегает дорогу на красный, вызывая хор клаксонов. На углах стояли газетные киоски, выкрашенные в грязно-жёлтый цвет будки с откидными деревянными прилавками, где продавец сидел, точно отшельник в пещере, погребённый под грудами журналов. «Rolling Stone» выставил напоказ группу Oasis с заголовком, обещавшим новую эру британского рока; «NME» пестрел перечислением групп, половина которых не переживёт следующего года. Билборды над крышами, подсвеченные прожекторами, рекламировали «Pepsi Generation» (все юные, все в джинсовом, все почему-то прыгают), «Sony Discman» (на картинке бодрый юноша бежал по пляжу, хотя любой владелец знал, что диск перескакивает от малейшего толчка) и новый фильм Тарантино «Pulp Fiction», чей постер с Умой Турман, затянутой в чёрный парик, всё ещё не сошёл со стен. Телефонные будки, эти стеклянные исповедальни девяностых, были обклеены стикерами и флаерами подпольных концертов слоями, точно годовые кольца, по которым археолог будущего мог бы восстанавливать хронологию музыкальной жизни города. Клуб Roseland Ballroom располагался на 52-й улице и выглядел ровно так, как полагается выглядеть заведению, пережившему и расцвет джаза, и лихолетье диско, и нашествие гранжа, — с достоинством и лёгкой обветшалостью. Кирпичный фасад, выкрашенный в тёмно-бордовый, хранил на себе отметины, оставленные десятилетиями бурной ночной жизни; а над всем этим хозяйством сияла неоновая вывеска — «ROSELAND» — горящая тем розоватым светом, который в девяностые годы считался верхом элегантности. Вокруг входа, на асфальте, лежала мозаика из граффити и наклеек: чьи-то логотипы, чьи-то признания в любви, чьи-то неразборчивые лозунги. Толпа у входа представляла собою зрелище само по себе. Это не был хаотичный сброд, осаждающий стадион ради поп-звезды; это было собрание посвящённых, узнававших друг друга по неуловимым признакам. Девушки с чёлками, уложенными в «indie» изгиб, требующий не менее получаса перед зеркалом, но должный выглядеть так, словно ветер сделал это случайно. Юноши в рваных джинсах, являвших собою не признак бедности, но изысканный продукт дизайнерской мысли. Фланелевые рубашки поверх футболок с логотипами. Тяжёлые ботинки «Dr. Martens», в которых ноги потели, но душа пела. Длинные плащи, развевавшиеся на ветру. Рюкзаки, из которых торчали наушники видавших виды Walkman’ов. В руках — пачки «Marlboro» и зажигалки «Zippo», чей характерный щелчок служил чем-то вроде пароля для своих. Билеты, которые счастливчики сжимали в руках, были отпечатаны на плотной бумаге пастельных тонов — бледно-зелёные, розоватые, жёлтые, — с названием группы, датой и обязательной надписью мелким шрифтом на обороте: «VOID IF TORN» «NO RE-ENTRY». Охрана на входе состояла из двух типов, словно вышедших из каталога «Боксёры и вышибалы Америки, осенний выпуск»: оба в чёрных куртках, оба с бритыми затылками, оба с выражением лиц, обещавшим ничего хорошего. Они проверяли билеты, ставили на запястья лиловые штампы, иногда заглядывали в сумки, и никаких металлоискателей не было в помине — технический прогресс ещё не дошёл до той стадии, когда на концертах боялись больше оружия, чем несовершеннолетних проносящих алкоголь или камеры. Август и Гитлер приближались к этому месту с разных эмоциональных полюсов, но с одинаково молчаливыми лицами. Гитлер, облачённый в дебютную, шёл чуть впереди. Лицо его заострилось, глаза сузились, подбородок выдвинулся — весь он являл собою портрет человека, принявшего решение и отринувшего сомнения, как отринул бы путник лишний груз перед трудным подъёмом. Внутренне он был сосредоточен до такой степени, что даже не комментировал окружающую толпу — а это, знал Август, было верным признаком надвигающейся катастрофы. Август плёлся сзади, длинные ноги его заплетались, шорты хлопали на ветру, а в животе поселился холод, имевший мало общего с осенней погодой и далее голодом. Он знал, что билетов у них нет. Он знал это так же твёрдо, как знал расположение ладов на грифе. Но сказать об этом сейчас, в нескольких метрах от дверей, над которыми горела заветная вывеска, было всё равно что вылить бензин в огонь. Гитлер, не оборачиваясь и не замедляя шага, свернул за угол здания. Здесь, в стороне от главного входа, было тише и темнее: уличный фонарь не горел, мусорный бак источал аромат, напоминавший о бренности всего сущего, а у стены сиротливо стояли несколько пустых ящиков из-под оборудования. Прямо перед ними оказалась дверь — чёрная, без вывески, без таблички, без каких-либо признаков того, что она вообще существует в правовом поле. — Сюда, — прошипел Гитлер. — Подожди, — начал Август, чувствуя, как сердце проваливается куда-то в район коленных чашечек. — Это уголовно наказуемо. Там охрана. — Там вход, — отрезал Гитлер. Он уже взялся за ручку, когда Август, движимый инстинктом самосохранения, схватил его за плечо. Гитлер дёрнулся, обернулся, и взгляды их встретились — пронзительный голубой, полный яростной, нечеловеческой убеждённости, и растерянный, светло-карий, в котором плескалась мольба. — Адольф, — прошептал Август. — Нас арестуют. — Не арестуют, если не поймают! Крик Гитлера вдруг привлек внимание девушки из очереди, что тянулась вдоль главного входа. Девушка эта, обладательница винтажного плаща и причёски а-ля «я только что вылезла из фургона после тридцатичасового переезда на концерт», уже некоторое время наблюдала за странной парочкой, исчезнувшей за углом. И когда Гитлер с силой рванул ручку, и дверь, неожиданно легко, подалась, девушка, обладавшая громкостью оперной певицы и бдительностью церковного сторожа, закричала: — Эй! Охрана! Эти двое лезут через чёрный ход! Вопль её разрезал вечерний воздух с точностью хирургического скальпеля.