Пролог. Ибо небеса станут колыбелью

      Она падала. Не вниз, нет — в космосе, сотканном из людских снов и божественного равнодушия, понятия верха и низа были такой же условностью, как и клятвы смертных. Она падала в глубокую бездну, имя которой было выжжено на скрижалях реальности лишь одним словом: ⬛⬛⬛⬛⬛⬛⬛⬛. Не пытайтесь прочесть — ваши голосовые связки ещё не готовы воспроизвести звук сворачивающейся в трубочку галактики.       Лишь золотая кровь, густая и горячая, словно растопленный янтарь всех потерянных эпох, омывала её уставшее тело. Тело, измученное тысячью веками, бесконечной пляской агонии и экстаза. Каждый мускул помнил рождение и смерть миллиардов звезд, каждая клетка была колыбелью угасших цивилизаций. Слез уже не было — их выжгла та самая страсть, что когда-то двигала континентами и заставляла само Время нервно курить в сторонке. Теперь эта страсть тлела в сердце, как забытый уголек в промозглую ночь. К чему приведут нескончаемые циклы? Она больше не задавалась этим вопросом. Для неё это было так же важно, как для вас — вчерашний завтрак. Для неё вообще мало что оставляло важности.       Холод. Нет, не тот физический холод межзвездной пустоты. Это был метафизический холод, холод забвения и апатии, который медленно, как улитка, ползущая по лезвию бритвы, закрывал все чувства. Сон её длился много лет. Или мгновений. В масштабах Эонов это была бы одна бесконечно затянувшаяся пауза между вдохом и выдохом. Наверное, никто не сможет пробудить её. Особенно сейчас, когда нежные объятия горячего золота так ласково, так настойчиво пытаются выжечь её бледную, почти прозрачную кожу, оставляя на ней письмена новых, нерассказанных мифов.       — Когда конец истории? ⬛️⬛️⬛️⬛️⬛️⬛️, ты где? — её гулкий шёпот раздавался по бездне не звуковой волной, а рябью на самой ткани бытия. Это был не зов о помощи, а усталый риторический вопрос, брошенный в лицо бесконечности.       Но она, бездна, не отвечала. Бескрайняя тьма была не более чем сном одинокой девы, похороненной заживо в сердце проклятой планеты. Планеты, чьё имя вскоре станет синонимом чуда и ужаса — Амфореус. А пока, в этой колыбели небытия, тишину разорвал лишь сухой, бесстрастный голос, идущий ниоткуда и отовсюду одновременно. Голос, от которого у любого бюрократа случился бы приступ умиления:       ___Внимание! Объект SKyRai067 загружен в базу данных. Статус: критически низкий уровень бодрствования. Рекомендация: не беспокоить до наступления тепловой смерти вселенной. Пароль от капсулы гибернации: ⬛️⬛️⬛️⬛️⬛️⬛️⬛️⬛️ (Подсказка для восстановления: девичья фамилия вашей первой загубленной цивилизации).___       И вновь тишина. Но ненадолго.       Акт первый: «Шут, который ошибся дверью»       (Или «Иммерсивный театр кусается в ответ»)       Акт первый начнется, когда шут снимет маску. Это не метафора. Это прямое указание к действию. Проблема была в том, что участники (то есть зрители) должны быть уже на сцене, чтобы показать представление, которого не видывал ни Аха, ни даже Акивили. Представление, от которого сам Зефир, будь он неладен, подавился бы своим попкорном из чёрных дыр.       Иммерсивный театр — это звучит гордо. Для большинства разумных существ это означало «мы поставили пару голографических проекторов, и актёр швыряет в зал пепел». Но для планеты Амфореус иммерсивный театр был тихой колыбельной для Спящего Внизу. Он никогда не падёт за окраину небосвода огненной звездой, не прояснит вечную ночь лучами восточного солнца. Он просто будет висеть над городом Охемой, как самая грандиозная и самая бессмысленная декорация во Вселенной. Декорация, которая иногда скрипит, ворчит и переписывает законы физики от скуки.       Охема, Священный Город. Единственное место на Амфореусе, где можно найти горячий суп, колкие взгляды местных аристократов и относительное спокойствие. Относительное — потому что небо за его пределами сегодня окрасилось в багровый. Не в тот романтично-закатный, а в тот багровый, который кричит: «Беги, прячься, готовь запасные штаны!». Красная краска разрушения медленно, но верно капала с зенита на шпили храмов.       В самом сердце Охемы, в Зале Прядения Судеб, царила Аглая. Она не обращала на багровое небо никакого внимания. Её стихией был порядок. Златиуса поймали на горячем? Она знала. Провидец напортачил с пророчеством? Она знала. У кого-то из героев развязался шнурок в самый неподходящий момент битвы с титаном? О да, она знала и об этом, и уже вплела эту досадную мелочь в гобелен чьей-то трагической судьбы.       — Слишком много красного, — произнесла она, не оборачиваясь, когда в зал вошёл Фаенон. Его белые волосы были слегка опалены, на лице застыло выражение «я-только-что-спас-мир-но-поскользнулся-на-банановой-кожуре». — Это не та красная нить, что связывает влюблённых. Это нить артериального кровотечения. Фаенон, на твоем плече дымится твоя же мантия.       — Знаю, — вздохнул герой, безуспешно пытаясь затушить ткань. — Это Мидей. Он сказал, что нашёл «нетравматичный способ ведения переговоров с огненным големом». Теперь я знаю, что на языке Кремноса «нетравматичный» означает «с вертушки в жерло вулкана, пока я отвлекаю». Я ему это ещё припомню.       — Не припомните. Согласно нити вашей судьбы, следующие три часа вы будете заняты тем, что будете вытаскивать Цифер из дворцовой сокровищницы. Она решила, что «Закон сохранения энергии» — это личное оскорбление от Титана Разума, и пытается его опровергнуть, украв всё, что не приколочено. А что приколочено — отдирает и тоже крадёт.       — А почему я?! — взвыл Фаенон. — Почему не Анакса? Он ученый, у него должен быть подход к заблудшим душам!       — Анакса сейчас занят. Он пытается доказать Трибби, что пророчества — это статистическая погрешность, и что он сам только что нагадал себе по ромашке великую мудрость. Ромашка, к слову, была ядовитой. Судьба иронична. Идите, мой герой. И постарайтесь не умереть от рук воровки. Это будет очень глупо выглядеть в финальном отчете.       Пока Фаенон, проклиная всё на свете, топал в сторону сокровищницы, из тени выскользнула Цифер. В руках у неё была та самая золотая нить из станка Аглаи.       — Слышала, ты меня ищешь, — усмехнулась она, наматывая драгоценную нить судьбы на палец. — Решила, что использовать героя как отвлекающий маневр — это верх профессионализма. Школа Делоса такого не прощает, знаешь ли.       Аглая на мгновение прикрыла глаза. Вот оно. Хаос всегда приходит в багровых тонах. Оронис пытается похоронить время, Керкес уже, наверное, вычислила миллионы исходов, включая тот, где она запускает в Цифер особо тяжелым веретеном. И только Кефал окрасит этот падший город сумерек в ещё более багровый, если она сейчас не проявит чудеса дипломатии.       — Цифер, душа моя, — Аглая улыбнулась улыбкой, от которой у бывалых генералов седели волосы. — Если ты сейчас же не вернешь нить, я сделаю так, что твоя судьба будет вечно спотыкаться о все пороги этой вселенной. Ты будешь единственным межзвёздным вором с хроническим плоскостопием судьбы. Выбирай.       Повисла пауза. Где-то вдали послышался грохот — это Мидей в очередной раз что-то «нетравматично» уронил. Небо за окном окрасилось новым оттенком красного. Представление, которого не видел Аха, только начиналось.       Акт второй: «Скептик, Святая и Сломанный Чайник»       (Или «Как Анакса случайно изобрёл научный атеизм для троих»)       Храм Священного Пламени — место тихое, благоговейное. Идеальное для медитаций, молитв и… громких научных дебатов, которые сотрясали его стены прямо сейчас. Трибби, точнее, её ипостась Вестницы, сидела на мраморном полу, обложившись свитками с пророчествами. Перед ней, словно демон-искуситель из древних легенд, расхаживал Анакса. Его полное имя, Анаксагор, он давно сократил, потому что считал, что суффикс «-гор» звучит слишком божественно для того, кто намерен развенчать всех богов до статуса «особо надоедливых атмосферных явлений».       — Смотри, Трибби, — вещал он, чертя пальцем в воздухе уравнения, которые тут же вспыхивали и гасли. — Пророчество номер 3948-А: «И разверзнется небо, и прольётся свет на избранного». Я проанализировал метеосводки за последние триста лет. В указанный день над Охемой была облачность с прояснениями. Любое небо разверзнется, если подождать достаточно долго. Это не пророчество, это прогноз погоды, обёрнутый в пафос!       Трибби моргнула. Потом моргнули, по очереди, две другие её личности где-то внутри. Это выглядело как сбой в матрице.       — Но… божественное откровение… Оно же не только о погоде! — запротестовала она голосом, который внезапно стал чуть ниже. Видимо, в разговор вступила Трианна, Привратница. — Оно о надежде! О том, что тьма не вечна!       — О, надежда! — подхватил Анакса, потирая руки с видом маньяка, дорвавшегося до любимой диссертации. — Давай разберем надежду эмпирически! Я поставил эксперимент. Взял сто обречённых душ, пятидесяти из них дал надежду, а пятидесяти — паёк и чёткий план эвакуации. Угадай, кто выжил с большей вероятностью? Выжили те, у кого был план! А остальные так и сидели, надеясь, пока их не съел Зверь Забвения. Вывод: надежда — это низкокалорийная, непитательная форма самоуспокоения!       От такого святотатства даже Кастория, тихо дремавшая в углу, завернутая в свой саван, приоткрыла один глаз. В заснеженной Айдонии к смерти относились с почтением, но такую интеллектуальную казнь пророчеств она видела впервые. Это было… завораживающе. И очень шумно.       — Ты!.. Ты!.. — у Трибби, Жрицы, от возмущения перехватило дыхание. — Ты просто богохульный златиус, отрицающий свет!       — Я не богохульный, я — скептик! — гордо заявил Анакса, поправляя очки. — Богохульство подразумевает веру в объект хулы. Я же считаю, что все эти ваши «Титаны» — просто сгустки экзистенциальной энергии с завышенной самооценкой. Взять, к примеру, этот чайник...       Он схватил с алтаря священный чайник, который использовался для ритуальных возлияний.       — Вот! Пророчество гласит: «Чайник не закипит, пока не придёт Избранный». Я утверждаю, что он не закипит, потому что его забыли поставить на огонь! Это, — он театрально перевернул чайник, из которого с жалким «пиньк» выпала одинокая, давно остывшая заварка, — не чудо! Это халатность местного клира!       В храме воцарилась гробовая тишина. А потом тишину разорвал тихий, хриплый смех Кастории. Звук был настолько редким, что Анакса забыл о своей тираде и уставился на нее. Трибби тоже замерла, забыв о смене личностей.       — Простите, — прошелестела Кастория, и её голос был похож на звон погребальных колокольчиков. — Просто… «халатность клира». Я думала о том, сколько душ я проводила за грань, слыша их последние молитвы. И никто, ни один, не молился о том, чтобы чай был горячим. Мы слишком усложняем, правда?       Она встала, подошла к алтарю и, взяв из рук опешившего Анаксы чайник, просто прикоснулась к нему своей холодной, как речной камень, ладонью. Вода внутри, под воздействием её связи с Рекой Душ, мгновенно вскипела, и из носика вырвалась струйка пара, пахнущая морозной свежестью и немного — грустью.       — Прошу, — сказала она, наливая чай в три ритуальные чашки. — Горячий чай. Не божественный, но согреет.       Трибби, потрясённая до глубины своей триединой души, приняла чашку. Анакса, философ-скептик, чьи уравнения только что были повержены простым актом заботы, стоял с открытым ртом. А где-то на окраине Охемы Мидей опять что-то взорвал, и красная краска разрушения на небе стала чуть ярче.       — Знаешь, Анаксагор, — прошептала Трибби, делая глоток, — иногда пророчество — это не предсказание, а инструкция. И ты только что её выполнил. «Чайник закипит, когда придет Избранный, отвергающий веру и принимающий истину». Ты пришёл, отверг всё, и чай готов. Наслаждайся.       Лицо Анаксы медленно вытянулось. Его переиграли. Его, адепта чистой логики, только что уели на поле священной герменевтики! Скрипя зубами, он взял чашку. Память похоронит это время, Керкес вычислит миллионы исходов, включая тот, где он сейчас подавится от злости. Но Раздор… нет, Раздор сегодня отдыхает. Сегодня на небесах его замещает Ирония.       Акт третий: «Императрица, Лев и Кот-С-Императором»       (Или «Как Керидра чуть не завоевала вселенную из-за плохого гороскопа»)       Шатёр Императрицы Керидры был разбит на самом краю Охемы, прямо на границе с теми землями, где багровое небо уже начинало шипеть и плеваться молниями. Сама императрица, восседавшая на походном троне из обледенелого обсидиана, изучала свиток. Её многочисленные титулы — «Пламенный венец», «Тиран Севера», «Владычица утраченного» и, наконец, просто «Керидра, будьте так любезны» — были выгравированы на её наплечниках, которые весили, казалось, больше, чем вся остальная она вместе взятая.       Перед ней стоял Мидей. Он был всё ещё в крови (не своей), всё ещё мрачен, и всё ещё излучал ту особую ауру «бессмертного льва, который только что пережил тысячу первую смерть и не выспался». Его задача была проста: убедить Керидру не начинать вторжение на Янусополис прямо сейчас. Проблема была в том, что Керидра никогда не слышала слова «нет». Она слышала только «да, моя госпожа» и «пожалуйста, не превращайте мою деревню в ледяную статую».       — Императрица, — начал Мидей, и его голос звучал как скрежет меча о ножны, — планета в кризисе. Багровая хмарь, Златиусы, которые не могут найти общий язык... Ваш поход может подорвать и без того хрупкую...       — Мой поход, — перебила его Керидра, не поднимая глаз от свитка, — продиктован звёздами. Вот, слушай: «Сегодня рожденным в месяц баланса стоит быть решительными. Не откладывайте на завтра то, что можно отвоевать сегодня. Удачный день для крупных приобретений». Рожденным в месяц баланса, Мидей! Я по гороскопу под белансом. И это знак!       Мидей медленно перевел взгляд со свитка на императрицу, потом обратно. В его голове, затуманенной яростью и жаждой искупления, что-то щёлкнуло. Он ожидал коварного плана, древнего пророчества, манипуляции титанами… но не гороскопа из утренней листовки, которую разносят уличные мальчишки.       — Вы… Вы хотите начать войну… из-за гороскопа? — его голос дал петуха, что для бессмертного воина было унизительно.       — Не просто из-за гороскопа! — возмутилась Керидра, наконец, подняв взгляд. Её глаза сверкали холодным огнём. — Из-за благоприятного расположения звёзд! Трибби сказала, что я должна слушать знаки вселенной! А вселенная говорит: «Керидра, иди и возьми своё». И я пойду. Если, конечно, ты не предложишь мне что-то более интересное, чем сидение в этом затхлом городишке.       Мидей, наученный горьким опытом «нетравматичных переговоров», понял, что логика здесь бессильна. Нужна была тяжелая артиллерия. В прямом смысле. Он отступил на шаг и сделал знак рукой. В шатёр, зевая и облизываясь, вошёл... кот. Обычный, пушистый, рыжий кот. Он был самым страшным оружием Охемы, потому что у него была одна особенность. Этого кота боялся Ликург.       Кот подошел к трону Керидры, посмотрел на неё взглядом, полным презрения ко всем её титулам, и громко, требовательно мяукнул.       — Что это? — спросила Императрица, и в её голосе впервые послышалось замешательство.       — Это, — сказал Мидей, чувствуя себя полным идиотом, но продолжая, — администратор планеты. Кот.       — Ты мне угрожаешь котом? — прошептала Керидра, и её императорская бровь поползла вверх.       В этот момент кот, видимо, решив, что аудиенция затянулась, прыгнул прямо на колени к Императрице, потоптался там, выпуская когти в драгоценную ткань мантии, и громко заурчал. Урчание заполнило шатёр. Керидра замерла. Она, покорительница Севера, тиран и гроза богов, впервые в жизни не знала, что делать. Свергнуть короля — пожалуйста. Казнить советника — с радостью. Но согнать с колен урчащее пушистое существо, которое, кажется, начало пускать слюни от удовольствия, было выше её сил.       — Он… он метит меня своей шерстью, — потерянно произнесла она.       — Да, — кивнул Мидей, с трудом сдерживая улыбку. — Это знак высшего доверия. Вселенная ясно говорит: «Останься дома, вычеши кота, отложи завоевания на завтра». Ваш гороскоп не настаивает на немедленных действиях, он просто рекомендует их. А рекомендациям можно и не следовать.       Керидра, не сводя глаз с кота, который уже нагло устроился на её коленях, словно на законном троне, тихо сказала:       — Принесите расчёску. И отмените сбор войск. Скажите им, что знаки изменились. Теперь у нас… э-э-э… объявляется праздник Великой Урчащей Кошки. И попробуйте только сказать, что я поддалась на шантаж! Я просто слушаю знаки судьбы. А судьба, кажется, линяет.       Мидей с поклоном удалился. Пусть небо за стенами шатра окрашивалось красной краской разрушения, пусть Эрудиция вычисляла миллионы исходов этой сцены. Но сейчас, здесь, в шатре, благословенная Память запечатлела навеки, как Императрица Керидра, с лицом каменной статуи, неловко и очень осторожно гладит рыжего кота, чьё урчание заглушало далёкие раскаты грома.       Акт четвертый: «Совесть Машины и Сбой в Коде»       (Или «Как Герта пыталась взломать Вселенную, а Скрюллум ей мешал»)       Место действия: Лаборатория в сердце бури, которая на самом деле была тихой, стерильно чистой комнатой управления, спрятанной глубоко под одним из заброшенных храмов. Герта, чья гениальность была сравнима только с её раздражительностью, висела в воздухе, окружённая голографическими панелями. Она походила на дирижёра оркестра данных, и оркестр играл симфонию чистого хаоса.       — Язык Древних Механизмов, — бормотала она, перебирая пальцами строки кода, которые светились тусклым золотом. — Это не язык, Скрюллум, это кулинарная книга шизофреника! Смотри, команда «включить свет» записана как «попроси нежно у бабочки, что спит в сердце вулкана». Какая, к чертям собачьим, бабочка?! Где тут интерфейс прямого управления?!       Скрюллум, её верный механический спутник и голос разума, стоял рядом. Его оптические сенсоры светились ровным, успокаивающим синим. В отличие от Герты, для которой каждая нерешаемая задача была личным оскорблением, нанесённым Вселенной лично ей, Скрюллум обладал почти безграничным терпением.       — Возможно, Герта, «бабочка в сердце вулкана» — это не поэтическая метафора, а указание на конкретный биологический или энергетический объект, — произнес он своим обычным, чуть надтреснутым, но всё же благородным тоном. — Предлагаю не форсировать систему, а попытаться понять её внутреннюю логику. В конце концов, этот мир — сновидение. А логика сна отличается от нашей.       — Не учи меня логике, жестянка! — огрызнулась Герта, сверкнув на него глазами. — Логика — это моя профессия! И если этот чёртов мир думает, что может меня запутать своими метафорами, он глубоко заблуждается. Я просто введу команду администратора!       Она, недолго думая, ввела в консоль ряд символов, которые подсмотрела у алтаря: ⬛️⬛️⬛️⬛️⬛️⬛️⬛️⬛️. Система на мгновение зависла, а затем по лаборатории разнёсся ледяной, бездушный голос, от звука которого у обоих исследователей волосы встали дыбом (у Скрюллума — антенны слегка завибрировали):       Пароль администратора принят. Запуск протокола «Конец Колыбельной». До пробуждения Объекта SKyRai067 осталось: 10… 9… 8…       — Что ты наделала?! — воскликнул Скрюллум, впервые за долгое время повысив голос.       — Я просто… хотела разблокировать интерфейс! — прокричала в ответ Герта, судорожно пытаясь отменить команду. — Отмена! Отмена, я тебе говорю! Ctrl+Z!!! Выйти в главное меню! Alt+F4, чтоб тебя!!! Система, мать твою, отмена!       …5… 4…       Скрюллум отодвинул Герту от консоли. Его процессор работал с невероятной скоростью. Логика подсказывала, что, если система требует пароль, у неё должна быть и функция сброса. Он вспомнил слова древнего текста, которые бормотал себе под нос Анакса: «Мир полон лжи, и только я являюсь истиной». Сомнение! Это был ключ!       — Система! — резко произнёс он, глядя прямо в центр консоли. — Я сомневаюсь в корректности вашего запроса!       …3… Ошибка. Запрос неясен.       — Я, Скрюллум, представитель Эрудиции, сомневаюсь, что пробуждение сейчас является оптимальным сценарием! — продолжал он. — Уровень внешней угрозы не определён. Объект нестабилен. Запуск преждевременен! Логическое противоречие!       …2… Логическое противоречие обнаружено. Анализ… Анализ утверждения «Герта — гений».       — Эй! — возмутилась Герта. — Это тут при чём?!       Анализ завершён. Утверждение неоспоримо, но в данный момент нерелевантно. Запуск протокола приостановлен. Требуется подтверждение второй стороны для пробуждения.       Герта и Скрюллум застыли. Таймер исчез. Лабораторию вновь заполнила тишина, нарушаемая лишь их тяжелым дыханием. Герта медленно сползла по стене, её лицо было бледнее обычного.       — Ты спас этот дурацкий мир, — прошептала она. — С помощью сомнения.       — И признания твоей гениальности, — добавил Скрюллум, и его сенсоры на мгновение мигнули теплым жёлтым. — Видимо, это и есть та самая «незримая связь». Твой талант — создавать проблемы, мой — их решать. Идеальный баланс.       — Заткнись, — беззлобно ответила Герта, и в её голосе впервые послышалось что-то, отдаленно напоминающее благодарность. — Иди сюда, поможешь мне подняться. И давай больше никогда, слышишь, никогда не будем использовать пароли, которые нашли на стене древнего храма. Плохая практика.       Скрюллум помог ей встать. Пусть память запомнит этот день как день, когда эрудиция почти вычислила конец света, а спасла всех простая бюрократическая ошибка и логическое противоречие. Багряное небо за окном лаборатории на мгновение показалось им самым прекрасным зрелищем во Вселенной.       Акт пятый: «Свадьба в Охеме и Поминки по Здравому Смыслу»       (Или «Где Шут всё-таки появляется, но его просят уйти»)       Финал был неизбежен. Не тот апокалиптический, с трубным гласом и падающими звёздами, а тот, который обычно случается в конце долгого, выматывающего приключения: свадьба. Вернее, три свадьбы. А еще поминки. Но не по кому-то, а по Здравому Смыслу, который тихо скончался при переписи населения Амфореуса и был торжественно похоронен под алтарем Храма Священного Пламени. Отпевал его лично Анакса, который наконец-то нашел повод произнести речь без возражений.       Главный зал Охемы был украшен. Аглая, конечно, была в своей стихии. Золотые нити судьбы, которые она так долго плела, теперь служили праздничной гирляндой. Она соединила ими столы, стулья и незадачливого Фаенона, который умудрился запутаться в них и выглядел как очень героический кокон.       — Я соединяю ваши судьбы! — торжественно объявила Аглая, стоя на возвышении перед Гертой и Скрюллумом. — Не как ткачиха, а как… ну, как представитель загса. Герта, обещаешь ли ты любить, уважать и не взламывать системный код Скрюллума по ночам ради забавы?       — Это часть моего любовного языка! — фыркнула Герта, но под тяжестью взгляда Скрюллума сдалась. — Ладно, обещаю только по праздникам и с его письменного согласия.       — Скрюллум, обещаешь ли ты быть для неё опорой, защитой и голосом разума, даже когда она утверждает, что дважды два — это пять, потому что она только что переписала законы математики?       — Я попытаюсь, — с достоинством ответил Скрюллум. — Но вы не представляете, с каким трудом это даётся моим логическим цепям. Они нагреваются.       Зал взорвался аплодисментами. Мидей, который был шафером, умудрился хлопнуть так, что сломал скамью. Цифер, пользуясь всеобщим весельем, ловко обчистила карманы половины гостей, но тут же была поймана Касторией за шкирку. Кастория просто прошептала: «Помни о смерти», и Цифер, побледнев, всё вернула. Керидра, всё ещё с котом на руках (кот был в крошечном галстуке-бабочке), ворчала, что её императорская свадьба была бы в сто раз пышнее, но кот мяукнул, и она умолкла.       Пока Химеко и Вельт Янг обменивались клятвами у алтаря, а Стелла пыталась надеть кольцо Дань Хэну не на тот палец, в зале возникло странное колебание воздуха. Пространство свернулось в замысловатый узел, запахло попкорном и палёными перьями, и перед гостями предстал Он.       Шут. Смех.       Он был огромен, но умещался в зале. Он был ужасен, но при этом напоминал сбежавшую с карнавала марионетку. Его многоликая маска вращалась, и каждый лик кривлялся, хихикал или рыдал от смеха.       — ПРЕДСТАВЛЕНИЕ!!! — взревел Шут, и от его голоса зазвенели кубки. — ГДЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ?! МНЕ СКАЗАЛИ, ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ НЕЧТО НАСТОЛЬКО НЕЛЕПОЕ! ГДЕ?! А, ВИЖУ! ВЫ ВСТУПАЕТЕ В БРАК! ЭТО ЖЕ ВЕРШИНА ИДИОТИЗМА! ОБЕЩАТЬ ВЕЧНУЮ ЛЮБОВЬ СУЩЕСТВУ, КОТОРОЕ ЗАВТРА МОЖЕТ СЛУЧАЙНО ВЗОРВАТЬ ЛАБОРАТОРИЮ ИЛИ ЗАРАЗИТЬСЯ ВИРУСОМ! ВЕЛИКОЛЕПНО! Я БУДУ ПЛАКАТЬ ОТ СМЕХА ТЫСЯЧУ ЛЕТ!       Все замерли. Даже те, кто не знал, кто это, поняли — гость незваный и очень шумный. Шут потянулся своей гигантской рукой к свадебному торту, намереваясь то ли благословить его, то ли размазать по лицам молодожёнов.       И тут вперед вышла Март 7. До этого момента она тихо сидела в углу, что для неё было совершенно нехарактерно, и пыталась вспомнить, выключила ли она утюг на Экспрессе. Но его вид, который собирается испортить её друзьям праздник, пробудил в ней нечто. Не Память прошлого, а решимость будущего.       Она подошла к громадному Шуту и, уперев руки в боки, громко, чтобы слышали все, сказала:       — Эй, ты! Шут! Представление окончено! Здесь тебе не цирк, а частная вечеринка! У нас тут свадьба, а не твой дурацкий иммерсивный театр! Ты в программе не заявлен! И торт мы тебе не дадим, он с кремом, а от сладкого ты, я смотрю, и так слишком буйный!       Повисла тишина. Такой тишины в Охеме не было с момента её основания. Аха замер. Его маски перестали вращаться. Один из ликов уставился на Март 7 с выражением крайнего изумления.       — ТЫ… ТЫ ДЕЛАЕШЬ МНЕ ЗАМЕЧАНИЕ? — пророкотал он. —ЭТО… ЭТО НЕВЕРОЯТНО! ЭТО ЕЩЁ НЕЛЕПЕЕ, ЧЕМ СВАДЬБА! КАКАЯ ДЕРЗОСТЬ! КАКАЯ ПРЕЛЕСТЬ!       И Шут расхохотался. Но на этот раз его смех не был разрушительным. Он был искренним, почти детским. Отсмеявшись, он щёлкнул пальцами, и на столе материализовался новый, огромный торт.       — ПРИМИ МОЙ ДАР, СМЕРТНАЯ, ПОСМЕВШАЯ ДАТЬ МНЕ ПИНКА! — прогремел он. — ПРОДОЛЖАЙТЕ СВОЙ ПРАЗДНИК. ЭТО ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЛУЧШЕЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ, ЧТО Я ВИДЕЛ. ОСОБЕННО ВОН ТОТ ГЕРОЙ В КОКОНЕ ИЗ ГИРЛЯНД. Я БУДУ ХРАНИТЬ ЭТО ВОСПОМИНАНИЕ ВЕЧНО. АХА-ХА-ХА!       И так же внезапно, как появился, Эон исчез. В зале остался только запах попкорна и ощущение вселенского абсурда. Фаенон наконец-то выпутался из нитей. Стелла надела кольцо на правильный палец. Где-то в глубине планеты, в золотой колыбели бездны, спящая дева впервые за долгое время улыбнулась во сне. Ей, кажется, тоже понравилось представление.       Небо за пределами Охемы начало светлеть. Нет, не от лучей восточного солнца — до рассвета было ещё далеко. Это просто Иммерсивный Театр наконец-то выключил красную лампу Разрушения и включил уютный, приглушённый ночник Памяти. Пусть Акт пятый закончился, и занавес опустился. Главная драма — совместная жизнь, полная нелепостей и любви — только начиналась.       И это было чертовски смешно.       Смех Шута оборвался, словно кто-то выдернул шнур из вселенского усилителя. Застыли улыбки на лицах гостей; повисла в воздухе нога Мидея, занесённая над очередной несчастной скамьёй; замерла капля кремового торта, сорвавшаяся с пальца Стеллы и так и не долетевшая до пола. Даже кот на коленях Керидры перестал мурлыкать, превратившись в совершенную рыжую статую с приоткрытой пастью. Мир Охемы стал выцветшим дагеротипом, а багряное небо за окнами потускнело до цвета старой запёкшейся крови на забытой странице летописи.       И в этой мёртвой, абсолютной тишине — тишине, какая бывает только между двумя ударами сердца умирающей звезды, — раздался шёпот.       Он шёл не из какого-то конкретного места. Он просачивался сквозь стены Храма Священного Пламени, сочился из швов между реальностями, вибрировал в костях у каждого застывшего гостя. Голос был женским, но бесплотным, как эхо, заблудившееся в лабиринте вечности. Слова были тихи, но каждое из них падало в сознание с тяжестью золотого слитка.       — Что за… бред?       Пауза. Запах озона — резкий, как перед грозой, которой не будет ещё миллион лет.       — Опять твои больные фанфики, Шут? Я прошу тебя поставить мне колыбельную, а ты устраиваешь… что это вообще? Свадьбу? С котом? С Гертой, которая чуть не разбудила меня, потому что решила, что пароль от капсулы гибернации — это «⬛️⬛️⬛️⬛️⬛️⬛️⬛️⬛️»? Шут, мать твою, это был номер моей прошлой кредитки!       Где-то в углу зала, там, где секунду назад он хохотал, воздух дрогнул и сконфуженно свернулся в позорную спираль. Шут, всё ещё невидимый, попытался что-то возразить, но получилось лишь жалкое похрюкивание — так оправдывается перед бабушкой внук, застуканный за кражей варенья.       Голос из бездны продолжил, и теперь в нём звучала вековая усталость пополам с сарказмом, который мог бы испепелить парочку галактик:       — Я сплю, понимаешь? Сплю! А ты, не спрашивая, врываешься в мою голову и устраиваешь тут иммерсивный театр абсурда под название «Бредфореус»! «Императрица, поддавшаяся шантажу кота», «Скептик, уевшийся божественным чайником», «Цифер, крадущая нити судьбы и спотыкающаяся о пороги вселенной»… Это что, сценарий для ситкома «Златиусы в большом городе»? Я просила у тебя трагедию, эпос, космическую драму, а ты мне подсунул балаган!       Снова тишина. Затем тихий, виноватый скрип — будто кто-то трёт затылок, будучи не в силах придумать достойное оправдание. И снова шёпот, но теперь мягче, словно успокаивая саму себя:       — Ладно. Ладно, Шут. Ты своё представление показал, посмешил зрителей — точнее, одного конкретного зрителя, — и спасибо, что хоть не разбудил до конца. Но теперь позволь мне рассказать настоящую историю. Ту, которая началась задолго до твоих глупых свадеб, и ту, которая не закончилась вовсе.       Воздух перед застывшей сценой начал сгущаться. Зритель — тот самый, кто всё это время наблюдал за балаганом, — не мог видеть говорившую. Но он мог ощутить её присутствие. Сначала пришёл запах. Густой, древний, обволакивающий: ладан, пропитавший каменные храмы забытых цивилизаций; мирра, которую жгли на похоронах богов; и под ними — едва уловимый, железистый шлейф золотой крови, горячей, как ядро новорождённой планеты. Затем — звук. Лёгкий, ритмичный перестук, словно кто-то медленно спускается по бесконечной лестнице, и каждый шаг отдаётся эхом в бесчисленных мирах одновременно. Это был звук шагов босых ног по холодному мрамору реальности.       И, наконец, из сгустившейся тьмы прямо к зрителю протянулась рука. Тонкая, бледная, с длинными изящными пальцами, на которых переливались татуировки созвездий — тех, что ещё не были открыты. В руке она держала карту. Не голографический планшет, не звёздный атлас, а старую, потрёпанную перфокарту из неземного материала, по краям которой бежали строчки машинного кода и рукописные пометки на мёртвом языке. В центре карты золотом был выгравирован силуэт Звёздного Экспресса — маленький, детальный, с крошечными искорками в окнах.       — Позволь показать тебе настоящую историю, — произнёс голос, и в нём не осталось ни гнева, ни сарказма. Только печальная нежность, подобная свету угасающей звезды. — Не то балаганное кривлянье, что устроил мой неугомонный братец, а то, что случилось на самом деле, когда Звёздный Экспресс прибыл на Амфореус. Я была там. Я видела всё — каждую слезу, каждую улыбку, каждую вспышку гениальности и каждое предательство. И я расскажу тебе, как было на самом деле. Без дурацких комедийных вставок. Ну, почти без них.       Пауза. Где-то вдалеке Шут пискнул: «Но кот — это моя лучшая импровизация, Мана-Йуд-Сушаи!», и тут же заткнулся, потому что бездна недвусмысленно щёлкнула челюстями.       — Итак, — продолжила Мана-Йуд-Сушаи, и карта в её руке развернулась, заполняя всё пространство перед глазами зрителя звёздной россыпью, — начнём сначала. Пролог закончен. Акт первый… будет сейчас. Смотри.       И Звёздный Экспресс на карте ожил, дёрнулся и устремился вперёд, рассекая золотую кровь чернил, прочь от балагана в Охеме, туда, где в холодной пустоте космоса пробуждался зов Неизведанной Орбиты — истинный зов, не искажённый фанфиками безумного Шута.