Глава 2. Прибытие в Вечную Землю

      На Окраине Времени не было тишины — здесь никогда не было тишины, сколько бы Шут ни притворялся, что его театр нуждается в паузах. Тишина — это отсутствие звука, а здесь отсутствовало само понятие отсутствия. Вместо тишины здесь царил непрерывный, едва уловимый гул — словно где-то за границами восприятия вращались гигантские шестерни, отсчитывая такты вечности, которые никто и никогда не слышал, но все ощущали.       Стол оставался на месте — срез реальности, застывшей в янтаре. Доска на нём по-прежнему была чёрной дырой, притворившейся плоскостью. Но фигуры на ней пришли в движение.       Шут не сидел — он никогда не сидел. Он то возникал над доской, нависая гротескной тенью, то стелился вдоль её края, словно туман, ползущий по болоту. Его многоликая маска вращалась медленно, лениво — так крутится флюгер в предгрозовой тишине, когда ветер ещё не решил, с какой стороны дуть, но уже пробует воздух на вкус. Лики сменяли друг друга: хохочущий уступал место плачущему, плачущий — ухмыляющемуся, ухмыляющийся — тому, что не выражал ничего, а лишь пучил пустые глазницы, и этот был самым жутким, потому что в его пустоте читалось не отсутствие, а присутствие — присутствие чего-то, что не должно было иметь лица.       Пальцы Шута — если это можно было назвать пальцами; скорее, сгустки тени, которым он придал форму пальцев, — порхали над фигурами, не прикасаясь к ним. Иногда он замирал, и тогда казалось, что вся Окраина Времени задерживает дыхание. Потом он делал молниеносный выпад, хватал фигуру и переставлял её — и в этот момент где-то в реальном мире, за триллионы миль отсюда, чья-то судьба делала крутой поворот.       Сейчас он держал в руке две фигуры. Одну — женскую, с золотой нитью, обмотанной вокруг пальцев. Он поставил её на центральную клетку, ту самую, которую освободил в прошлый раз, и отступил, любуясь. Вторая фигура — миниатюрная троица, три сестры, слитые в одну форму, — была водружена чуть левее, на пересечении линий, образующих крест.       — Аглая, — произнёс Шут, и его голос прозвучал как скрежет мела по грифельной доске, если бы эта доска была сделана из костей. — И Трибиос. Ткачиха и Пророчица. Одна плетёт нити, другая их читает. А вместе они...       Он осёкся. Маска на мгновение застыла на лике, выражающем крайнюю степень задумчивости — брови сведены, рот приоткрыт, — но это выражение было настолько преувеличенным, что казалось пародией на саму идею размышления.       — А вместе они мне всю партию портят! — закончил он и расхохотался. Эхо его смеха заметалось между несуществующими стенами Окраины, множась и искажаясь, пока не превратилось в какофонию из тысячи голосов, каждый из которых смеялся над своей собственной, отдельной шуткой.       — Ты слишком громкий.       Голос, произнёсший это, не был громким. Он был тихим — настолько тихим, что, казалось, он не звучал вовсе, а просто возникал прямо в сознании, минуя уши. Но он перекрыл какофонию смеха Шута так же легко, как океанская волна перекрывает плеск ручейка.       Запах пришёл вместе с голосом. Густой, тяжёлый, обволакивающий. Ладан, пропитавший каменные храмы забытых цивилизаций. Мирра, которую жгли на похоронах богов. И под ними — едва уловимый, железистый шлейф золотой крови, горячей, как ядро новорождённой планеты.       Мана-Йуд-Сушаи не появилась — она никогда не появлялась полностью, предпочитая оставаться на периферии зрения, в слепой зоне, куда не дотягивались даже тени. Но её присутствие заполнило Окраину Времени так, как вода заполняет сосуд — до краёв, до последней щели, до самого предела, за которым начинается разрушение формы. Воздух — если то, чем дышала Окраина, можно было назвать воздухом — стал плотным, вязким, как расплавленный янтарь. Дышать им было почти невозможно, но здесь никто и не дышал.       Шут замер. Его маска перестала вращаться, зафиксировавшись на лике, выражающем оскорблённое достоинство — нижняя губа оттопырена, брови подняты домиком.       — Я репетирую, — произнёс он тоном капризного ребёнка, у которого отняли любимую игрушку. — Между прочим, это сложный акт. Массовка, спецэффекты, выход главных героев... Ты вообще представляешь, как трудно заставить смертных делать то, что тебе нужно, не прибегая к прямым вмешательствам? Это же как играть в шахматы, где фигуры постоянно спорят с тобой о правилах!       — Я представляю, — ответила Мана-Йуд-Сушаи. В её голосе не было насмешки — только бесконечная, вселенская усталость, какая бывает у того, кто видел слишком много шахматных партий и знает, чем заканчивается каждая из них. — Я представляю это лучше, чем кто-либо.       Шут склонил голову набок. Его маска сменилась — теперь на ней был лик с широко раскрытыми глазами и ртом, растянутым в неестественно широкой улыбке.       — Ах да, — протянул он, и в его голосе появилась новая нота — едкая, как уксус. — Ты же у нас специалист по смертным, не так ли? Великая дарительница, щедрая покровительница, мать вечной жизни... Ты, мерзость Изобилия.       Последние слова он выплюнул с особым смаком, словно пробуя их на вкус и находя этот вкус отвратительным и восхитительным одновременно. Тень его дёрнулась, исказилась, и на мгновение показалось, что за его спиной распахнулись невидимые крылья — не ангельские и не демонические, а какие-то совершенно чуждые, состоящие из одних только углов и острых граней.       Мана-Йуд-Сушаи не ответила сразу. Тишина, повисшая на Окраине, была тяжелее любого слова. Потом она заговорила, и её голос был спокоен — слишком спокоен для того, кого только что назвали мерзостью.       — Мерзость Изобилия, — повторила она, и в её устах это словосочетание прозвучало не как оскорбление, а как титул. — Ты находишь это оскорбительным, Шут? Я всего лишь даю то, что они просят. Вечную жизнь, вечную землю. Разве это не милосердие?       — Милосердие! — взвизгнул Шут и залился смехом — на этот раз искренним, почти детским, лишённым обычной желчи. — О да, конечно! Милосердие! Знаешь, что говорят о милосердии в моём театре? Это когда ты даёшь нищему монету, а потом смотришь, как он роняет её в сточную канаву и лезет за ней головой вниз, и тонет в дерьме, потому что не умеет плавать! Вот что такое милосердие! А ты — ты даёшь целым мирам бессмертие и смотришь, как они захлёбываются в нём! Это не милосердие, это... это...       — Это Изобилие, — закончила за него Мана-Йуд-Сушаи. — Разве Яоши не дарует бессмертие без оглядки на последствия? Разве Древо Амброзии не дало Сяньчжоу вечную жизнь, превратив её в вечное проклятие? Я всего лишь следую тому же пути. Пути щедрости. Пути даров, которых никто не просил, но которые получают все.       Она сделала паузу, и воздух в Окраине Времени стал ещё тяжелее. Если бы здесь были стены, они бы затрещали.       — Ты называешь это мерзостью. А я называю это честностью. Я не обещаю спасения. Я не обещаю исцеления. Я просто даю. И беру. Как сама жизнь. Как сама смерть. Как всё, что существует между ними.       Шут перестал смеяться. Его маска медленно, очень медленно повернулась, и на ней проступил новый лик — тот, что не выражал ничего, кроме пустоты. Той самой пустоты, которая страшнее любой угрозы.       — Ты говоришь о честности? — переспросил он, и его голос впервые прозвучал почти серьёзно. — Ты? Честность? О, это великолепно! Это нужно записать! «Мерзость Изобилия рассуждает о честности»! Я поставлю это отдельным номером в следующем акте!       Он хлопнул в ладоши — звук был похож на треск ломающихся костей, — и над доской вспыхнула крошечная проекция. Звёздный Экспресс, зависший перед золотой рекой. Крошечные фигурки внутри.       — Но давай поговорим о честности начистоту, — продолжил Шут, и его палец указал на одну из фигурок — женскую, сереброволосую, стоящую у обзорного окна. — Ты знаешь, кто это? Это та самая смертная, которая носит в себе Стелларон. Та самая, которую создали, чтобы она стала оружием. И она сейчас смотрит на твою драгоценную золотую реку и думает: «О, какой красивый барьер! Кто бы мог его создать? Наверное, кто-то очень заботливый!» А ты сидишь здесь и говоришь о честности!       Мана-Йуд-Сушаи не ответила. Или ответила, но не словами — запах мирры усилился, и к нему примешался новый аромат: что-то похожее на палёное железо, запах кузницы, где куют не мечи, а цепи.       Шут, казалось, не заметил этого — или сделал вид, что не заметил. Он схватил с доски ещё одну фигуру — мужскую, с едва заметным драконьим хвостом, — и поднёс её к своему лицу-маске.       — А этот? Драконий отпрыск, хранитель знаний, который понятия не имеет, что его собственная кровь резонирует с этим миром так, словно она отсюда родом! Он сейчас сидит в своём архиве и ломает голову над сообщением, которое ты — ты! — позволила просочиться через барьер! И ты называешь это честностью?       — Я не позволяла, — произнесла Мана-Йуд-Сушаи. В её голосе впервые прорезалось что-то похожее на эмоцию — не гнев, не раздражение, а скорее досада, как у мастера, обнаружившего брак в своей работе. — Это была ошибка. Барьер истончился. Слишком много времени прошло. Слишком много... вмешательств.       — Вмешательств! — подхватил Шут и снова расхохотался. — О, ну конечно! Во всём виноваты вмешательства! А то, что ты сама оставила лазейку — потому что тебе, глубоко в твоей золотой душе, хотелось, чтобы кто-то всё-таки пришёл? Это не в счёт?       Он сделал театральную паузу, а затем добавил, понизив голос до заговорщицкого шёпота:       — Я знаю, что ты чувствуешь. Одиночество. Оно гложет даже богов. Даже тех, кто притворяется, что спит. Даже тех, кто называет себя мерзостью, чтобы их не называли кем-то другим.       Мана-Йуд-Сушаи молчала. Потом заговорила, и её голос был холоден, как поверхность луны, никогда не видевшей солнца:       — Ты многого не знаешь, Шут. Ты видишь только доску. Фигуры. Ходы. Ты не видишь того, что за доской. Того, что было до первой партии.       — О, просвети меня! — взмолился Шут, картинно складывая руки в молитвенном жесте. — Поведай мне, о великая Мерзость, что же было до первой партии? Может быть, другая партия? Или другая доска? Или, может быть, ты просто сидела в своей золотой колыбели и смотрела, как...       — Заткнись.       Это слово упало в тишину Окраины Времени, как камень падает в воду — с той лишь разницей, что вода здесь была не водой, а расплавленным свинцом, и круги от падения расходились не кругами, а спазмами.       Шут осёкся. Его маска замерла — ни один лик не появлялся на ней, словно сам механизм вращения дал сбой.       А потом пространство изменилось снова.       Второй запах пришёл не сразу — он накатывал постепенно, как волна, которую видишь издалека и которая приближается неумолимо, неотвратимо, но без угрозы. Лёгкое дуновение весеннего ветра, колышущего лепестки цветов, которые никогда не существовали в реальности. Талая вода с горных вершин, которые никто никогда не видел. Свежий озон только что отгремевшей грозы.       И голос — не женский и не мужской, не молодой и не старый, а какой-то совершенно запредельный, как будто сама идея красоты обрела способность говорить:       — Ты слишком резка к ним.       Мана-Йуд-Сушаи не обернулась на голос — то ли потому, что знала его слишком хорошо, то ли потому, что не хотела видеть его источник.       — Резка? — переспросила она. — Я реалистична. Эти Безымянные дураки. Как и их драгоценный Акивили. Вечно лезут туда, куда их не просят. Прокладывают рельсы там, где должны быть стены. Строят мосты над пропастями, в которые даже богам заглядывать страшно.       Её голос не дрогнул, когда она произнесла это имя. Напротив — в нём появилась нотка презрения, как у старого учителя, вспоминающего самого бестолкового ученика.       — Акивили думал, что исследует неизведанное, — продолжала она. — Ха! Он понятия не имел, что такое настоящее неизведанное. Он летел сквозь галактики на своём поезде, прокладывал свои драгоценные рельсы и думал, что открывает мир. А на самом деле он просто царапал поверхность. Как слепой, который водит пальцами по лицу статуи и думает, что знает, как она выглядит.       — Но он пытался, — мягко возразила Хранительница хрупкого. Она не была названа по имени, но её присутствие было так же узнаваемо, как присутствие Маны-Йуд-Сушаи — разве что вместо тяжести и золота от неё исходили свет и лёгкость. — Он проложил рельсы туда, куда никто до него не добирался. Он дал смертным возможность путешествовать между мирами. Разве это не достойно уважения?       — Уважения? — фыркнула Мана-Йуд-Сушаи. — Ты говоришь об уважении к тому, кто оставил свои рельсы гнить в пустоте? К тому, кто исчез, бросив свой драгоценный Экспресс на произвол судьбы? К тому, кто даже не удосужился...       Она осеклась — резко, словно кто-то захлопнул книгу на середине предложения.       Шут, который внимательно слушал, склонив голову набок, немедленно оживился:       — Кто даже не удосужился — что? — вкрадчиво поинтересовался он. — Закончить начатое? Вернуться? Попрощаться? Что именно не удосужился сделать наш драгоценный Основатель?       — Заткнись, Шут, — повторила Мана-Йуд-Сушаи. На этот раз её голос был тише, но в нём звенела сталь — та самая сталь, из которой куют не просто мечи, а экзекуционные мечи, предназначенные для одной-единственной цели.       Но Шут уже ухватился за нить.       — Ах, прости, — протянул он с притворным раскаянием. — Я всё время забываю. Это же запретная тема! Особенно — когда речь заходит о том, кто носит наследие Эона Освоения. Или о том, кто носит в себе Стелларон. Или о том, в ком течёт драконья кровь. Интересно, почему это запретная тема? Может, потому что кто-то здесь не хочет вспоминать о...       — Достаточно.       Хранительница хрупкого произнесла это мягко, но её слово прозвучало как приказ — не тот, что отдаётся голосом, а тот, что заложен в самой структуре бытия. Шут осёкся, его маска дрогнула, и на мгновение показалось, что за ней мелькнуло что-то, не предназначенное для посторонних глаз.       — Мы здесь не для того, чтобы спорить о прошлом, — продолжила Хранительница хрупкого. — Мы здесь, чтобы наблюдать за настоящим. Эти двое, Стелла и Дань Хэн, сейчас готовятся войти в Бездну Судьбы. Разве не это важно? Разве не за этим мы следим за доской?       Мана-Йуд-Сушаи помолчала. Потом вздохнула — и этот вздох был таким тяжёлым, что, казалось, сама ткань Окраины Времени пошла рябью.       — Ты права, — произнесла она. — Прошлое — это прошлое. Но эти двое... Они не должны были сюда попасть. Я сделала всё, чтобы этот мир оставался скрытым. Я разрушила рельсы. Я возвела барьер. Я стёрла координаты из всех навигационных систем, до которых смогла дотянуться. И всё равно они здесь. Почему?       — Потому что никакой барьер не вечен, — ответила Хранительница хрупкого. — Потому что никакая тьма не может длиться вечно. Потому что даже ты, при всём твоём могуществе, не можешь остановить тех, кто действительно хочет найти дорогу.       — Или потому, что кто-то им помог, — вставил Шут, и его голос сочился ехидством. — Кто-то, кто послал им то самое загадочное сообщение с подсказкой. Кто бы это мог быть? Уж точно не я — я бы написал что-нибудь более забавное. Может, ты? — он повернулся к Хранительнице хрупкого. — Или ты? — он повернулся к Мане-Йуд-Сушаи. — Хотя нет, ты бы написала: «Убирайтесь отсюда, пока я не превратила вас в золотые статуи». Или что-то в этом духе.       Мана-Йуд-Сушаи не ответила. Но воздух вокруг неё сгустился ещё сильнее, и Шут счёл за благо перевести разговор в другое русло.       — Ладно, ладно, — затараторил он, потирая руки — или то, что их заменяло. — Не будем ссориться! У нас тут, в конце концов, премьера! Второй акт! «Прибытие в Вечную Землю»! Звучит как название дешёвого романа, но я над ним ещё поработаю. А пока — давайте посмотрим, как наши герои готовятся к выходу на сцену!       Он схватил с доски две фигуры — женскую с серебряными волосами и мужскую с драконьими чертами — и поставил их на край доски, туда, где линии обрывались, уходя в незаполненное пространство.       — Стелла и Дань Хэн, — объявил он тоном конферансье. — В главных ролях! Спешат навстречу судьбе! Не подозревая, что за ними наблюдают три пары глаз! Четыре, если считать мою маску за две!       — Твоя маска не считается, — заметила Мана-Йуд-Сушаи.       — О, ты делаешь мне больно! — Шут картинно схватился за сердце, которого у него не было. — Но я прощаю тебя, потому что ты — моя любимая Мерзость! И потому что шоу должно продолжаться!       Он взмахнул рукой, и над доской вспыхнула новая проекция — на этот раз показывающая внутренности Звёздного Экспресса. Экипаж собирался в капитанской рубке.       — Смотрите, смотрите! — воскликнул Шут. — Сейчас начнётся самое интересное!       Капитанская рубка Звёздного Экспресса была заполнена до отказа — не людьми (экипаж, даже в полном составе, насчитывал всего несколько человек), а напряжением. Оно висело в воздухе, как грозовая туча, готовая разразиться молниями, и каждый из присутствующих ощущал его по-своему: Химеко — как тяжесть на плечах, ставшую за годы капитанства почти привычной; Вельт — как холодок у основания черепа, предвестник грядущих решений; Март 7 — как противное дрожание в кончиках пальцев, от которого хотелось постоянно нажимать на спуск фотоаппарата; Дань Хэн — как усилившуюся боль в висках; а Стелла — как странное, почти радостное возбуждение, причину которого она не могла объяснить даже самой себе.       Пом-Пом стоял у главной голографической панели, и его пушистые уши подрагивали от волнения. Перед ним парила трёхмерная схема золотой реки — той самой, что окружала Амфореус непроницаемым кольцом. Схема пульсировала, меняла цвета, и на ней то и дело вспыхивали красные предупреждающие маркеры.       — Пом-Пом завершил анализ! — объявил кондуктор, и его голос звенел от возбуждения пополам с тревогой. — Золотая река представляет собой барьер, состоящий из неизвестной субстанции, которая не является ни материей в привычном понимании, ни чистой энергией. Это... это что-то среднее. Что-то, чему Пом-Пом не может подобрать название!       — Попробуй, — мягко предложила Химеко. Она стояла, скрестив руки на груди, и её взгляд был прикован к схеме.       — Это как если бы кто-то взял биологический материал — кровь, если верить предварительному анализу, — и превратил его в силовое поле! — выпалил Пом-Пом. — Но не в обычное силовое поле, которое просто отражает атаки или блокирует проход. Это поле... оно активно. Оно реагирует на приближение. Оно анализирует то, что к нему приближается. И оно принимает решения!       — Живой барьер? — уточнил Вельт, поднимая бровь.       — Не совсем живой! — Пом-Пом замотал головой. — Скорее... запрограммированный. Как автоматическая система обороны, но настолько сложная, что кажется разумной. Пом-Пом зафиксировал паттерны в её поведении. Когда основной состав Экспресса приближается к реке, она уплотняется и отталкивает его. Но когда мы отходим на достаточное расстояние, она... расслабляется? Да, расслабляется — это подходящее слово!       — Как мышца, — тихо произнёс Дань Хэн. — Сжимается при угрозе, расслабляется в покое.       Все посмотрели на него. Он сидел в углу рубки, откинувшись в кресле, и его лицо было бледнее обычного. Боль в висках не отпускала, и к ней теперь примешивалось новое ощущение — словно кто-то натягивал невидимую струну где-то глубоко внутри его существа, и струна эта вибрировала в такт с пульсацией золотой реки.       — Именно! — подтвердил Пом-Пом. — Это биологический механизм защиты. Но кто-то очень, очень могущественный адаптировал его для космических масштабов. Пом-Пом не знает, кто это мог быть. Даже Эон Освоения...       Он осёкся, но все поняли, что он хотел сказать. Даже Эон Освоения не смог пробиться сквозь этот барьер. Рельсы обрывались перед ним, словно натолкнувшись на непреодолимую стену.       — Но есть одна странность, — продолжил Пом-Пом, справившись с собой. — Хотя основной состав не может пройти сквозь реку, отдельные, менее массивные объекты могут! Если их правильно синхронизировать с темпоральной частотой барьера!       — Темпоральная синхронизация, — задумчиво повторил Вельт. — Об этом говорилось в том загадочном сообщении. «Ищите проход не в пространстве, а во времени».       — Да! Это была подсказка! — воскликнул Пом-Пом, подпрыгивая. — Барьер существует только в настоящем времени! Если объект движется достаточно быстро и его темпоральная частота сдвинута относительно барьера, он может проскользнуть сквозь него, как... как...       — Как рыба сквозь сеть? — подсказала Март 7.       — Как пуля сквозь воду! — закончил Пом-Пом. — Но для этого нужен специальный аппарат. Целый Экспресс слишком массивен и имеет слишком сложную темпоральную структуру. А вот отдельный вагон...       — Отделяемый вагон, — произнесла Химеко, и в её голосе прозвучала смесь понимания и тревоги. — Ты предлагаешь использовать протокол отделения для особых миссий.       Пом-Пом кивнул.       В рубке повисла тишина. Все знали, что означает этот протокол. Экспресс, при всех его чудесах, не был неуязвим, и отделяемый вагон был одной из его самых старых и самых рискованных систем. Созданный ещё в эпоху Первого Прокладывателя, он предназначался для миссий, где основной состав не мог пройти — в узкие пространства, в агрессивные среды, в миры, закрытые для крупных кораблей. Вагон отсоединялся от состава, проходил через препятствие, выполнял задачу — и возвращался обратно. Теоретически. На практике же...       — Сколько раз мы использовали эту систему? — спросил Вельт, хотя знал ответ.       — Трижды за всю историю Экспресса, — ответила Химеко. — Из них дважды вагон возвращался с серьёзными повреждениями. Один раз он не вернулся вовсе — экипаж пришлось эвакуировать через аварийные порталы, а вагон был потерян.       — Но сейчас вагон нам не нужен для возвращения, — заметил Дань Хэн. — Если мы проникнем на Амфореус через барьер, мы сможем найти способ открыть проход с другой стороны. Или, в худшем случае, использовать порталы для эвакуации.       — Это если порталы сработают, — мрачно сказал Вельт. — Мы не знаем, какие силы действуют внутри этого мира. Барьер — лишь первая линия обороны. Что, если за ним есть что-то ещё? Что-то, что блокирует телепортацию, связь, любые попытки выбраться?       — Поэтому мы отправим только двоих, — произнесла Химеко, и её тон не допускал возражений. — Стелла. Дань Хэн. Вы — минимальный отряд, способный провести разведку и, в случае необходимости, быстро отступить. Стелла обладает устойчивостью к большинству известных типов энергетических воздействий благодаря Стелларону. Дань Хэн —Архиватор, и его навыки анализа могут оказаться решающими в незнакомой среде. Кроме того...       Она сделала паузу, и все поняли, что она хотела сказать.       Кроме того, они двое были теми, кого загадочное послание назвало «Безымянными» — наследниками Пути Освоения, Первопроходцами в самом прямом смысле этого слова. Если кто-то и мог пройти там, где не прошёл даже Эон Освоения, то это были они.       — Но... — начала было Март 7, и её голос дрогнул.       — Март, — Химеко повернулась к ней, и её взгляд был мягким, но твёрдым, — твоя связь с Памятью — это бесценный дар, но в этом секторе она может стать помехой. Мы не знаем, как барьер реагирует на различные типы энергии, и энергия Памяти здесь особенно нестабильна. Вспомни, что случилось с твоим фотоаппаратом.       Март 7 опустила голову. Она помнила. Золотой свет на снимках, искажающий реальность. Голос Чёрной Лебеди, которая пыталась дотянуться до них и не могла. Если её собственная сила могла привлечь внимание чего-то, что скрывалось в этом секторе, или, хуже того, нарушить тонкую темпоральную синхронизацию, на которую они рассчитывали при проходе сквозь барьер, — она не имела права рисковать.       — Я понимаю, — тихо сказала она. Потом подняла голову и посмотрела на Стеллу. — Но ты вернёшься, да? Ты обещаешь?       Стелла улыбнулась — той самой улыбкой, которая всегда успокаивала Март 7, даже когда всё шло наперекосяк.       — Конечно, вернусь, — сказала она. — У меня ещё куча несделанных снимков с тобой. Ты же знаешь, я не упущу возможность попозировать.       — И я, — добавил Дань Хэн, и в его голосе прозвучала редкая теплота, — прослежу, чтобы она вернулась. Как Хранитель Знаний, я не могу допустить, чтобы ценный член экипажа потерялся на неисследованной планете. Слишком много бумажной работы.       Шутка вышла суховатой — Дань Хэн никогда не был мастером юмора, — но Март 7 слабо улыбнулась, и напряжение в рубке немного спало.       — Тогда решено, — подвела итог Химеко. — Пом-Пом, начинай подготовку вагона к отсоединению. Вельт, проверь системы связи и аварийной эвакуации — даже если мы не сможем пробиться сквозь барьер, мы должны иметь возможность принять сигнал бедствия и открыть портал, как только они окажутся внутри. Стелла, Дань Хэн — у вас есть час на подготовку. Возьмите всё, что может понадобиться для разведки в неизвестной среде. И... будьте готовы к чему угодно. Мы не знаем, что ждёт нас за барьером. Возможно, там нет ничего. Возможно, там есть всё.       Она не стала добавлять: «Возможно, вы не вернётесь». Все и так это понимали.       На Окраине Времени Мана-Йуд-Сушаи наблюдала за происходящим с напряжением, которое не соответствовало её обычному, ледяному спокойствию. Её присутствие, до этого заполнявшее всё пространство ровным, тяжёлым давлением, теперь пульсировало — то усиливаясь, то ослабевая, словно сердцебиение невидимого гиганта.       На шахматной доске появилась новая проекция — Звёздный Экспресс с высоты птичьего полёта. Можно было разглядеть, как в его хвостовой части открываются панели, как выдвигаются механизмы сцепления, как крошечные фигурки экипажа движутся внутри, готовясь к тому, что для них было прыжком в неизвестность, а для неё — вторжением.       — Они всё-таки нашли способ, — произнесла Мана-Йуд-Сушаи, и в её голосе прозвучало раздражение — то самое, которое испытывает страж, обнаруживший, что замок, который он считал неприступным, кто-то пытается взломать.       — Они нашли подсказку, которую ты не смогла скрыть, — поправила её Хранительница хрупкого. В её голосе не было упрёка — лишь констатация факта, произнесённая с мягкостью, которая граничила с сочувствием.       — Я скрыла всё, что могла! — резко ответила Мана-Йуд-Сушаи. — Я разрушила рельсы. Я возвела барьер. Я стёрла координаты из всех навигационных баз данных, до которых смогла дотянуться. Мне следовало разрушить эти рельсы до конца. До самого основания. Чтобы никакой сигнал, никакое эхо, никакая память о них не осталась!       — Но ты этого не сделала, — тихо заметила Хранительница хрупкого.       Мана-Йуд-Сушаи замолчала. Тишина, повисшая на Окраине Времени, была тяжелее любого ответа. Потом она заговорила снова, и её голос звучал иначе — в нём появилась нотка, которую Шут, внимательно прислушивавшийся к разговору, не смог сразу идентифицировать. Позже он понял, что это была горечь.       — Никто не должен был попасть на Амфореус, — произнесла она. — Это место не для них. Оно не для кого-либо. Я создала его как убежище. Как колыбель. Как тюрьму — называй как хочешь. Но я не создавала его как туристическую достопримечательность для Безымянных дураков, которые лезут, куда их не просят!       — Убежище, колыбель, тюрьма, — задумчиво повторил Шут, почесав подбородок — если то, что у него было, можно было назвать подбородком. — Три определения одного и того же. Интересно, какое из них правильное? Или, может быть, все три?       — Заткнись, Шут, — привычно бросила Мана-Йуд-Сушаи, но на этот раз в её голосе не было настоящей злости. Только усталость.       — Ты не можешь винить их, — произнесла Хранительница хрупкого. — Они следуют тому же зову, что и ты когда-то.       Мана-Йуд-Сушаи резко обернулась — или, по крайней мере, её присутствие сделало движение, которое можно было интерпретировать как резкий разворот. Запах мирры усилился, и в нём появилась новая нота — что-то похожее на горечь полыни.       — Зов? — переспросила она, и её голос дрогнул. — Это не зов. Это проклятие. Изобилие — это не дар, это...       Она осеклась — снова, в который раз. Фраза повисла в воздухе, неоконченная, как мост, обрывающийся над пропастью. Шут подался вперёд, предвкушая откровение, но Мана-Йуд-Сушаи лишь качнула головой.       — Неважно, — произнесла она. — Они всё равно не поймут. Никто из них не понимает. Они видят золотую реку и думают: «О, какой красивый барьер!» Они не понимают, что это не барьер, а... а...       — А что? — с интересом спросил Шут.       — А предупреждение, — закончила Мана-Йуд-Сушаи. — «Не входите». Написанное кровью. На самой громкой громкости, какую только можно себе представить. Но они всё равно входят. Потому что они — Первопроходцы. Потому что для них нет разницы между «не входи» и «войди, если осмелишься». Потому что их драгоценный Акивили вбил им в головы, что любая стена — это всего лишь дверь, которая ещё не открыта.       Она помолчала, а потом добавила, почти шёпотом:       — Как же я устала от этих дверей.       Шут, который до этого момента сохранял относительную тишину, внезапно разразился смехом — на этот раз не ехидным, а каким-то почти сочувственным.       — О, бедная Мерзость! — воскликнул он. — Ты построила самый грандиозный запертый дом во вселенной, а теперь обнаружила, что к нему подобрали отмычку! Какой позор! Какое разочарование! Но не волнуйся — я позабочусь о том, чтобы твои непрошеные гости получили достойный приём!       Он метнулся к доске и схватил новую фигуру — маленькую, изображающую отделяемый вагон Экспресса. С театральной торжественностью он поставил её на край доски, туда, где линии обрывались, уходя в пустоту.       — Акт второй, сцена первая! — объявил он. — «Прибытие в Вечную Землю»! Занавес поднимается!       Мана-Йуд-Сушаи не ответила. Она просто смотрела на фигурку вагона, и воздух вокруг неё становился всё тяжелее и тяжелее, пока даже Шут не почувствовал, что его маска начинает трескаться от давления.       — Тише, — прошептала Хранительница хрупкого, обращаясь не к Шуту и не к Мане-Йуд-Сушаи, а к самому пространству. — Пусть идут. Так надо.       И пространство послушалось.       В хвостовом отсеке Звёздного Экспресса царила особая, рабочая тишина — та, что состоит из приглушённых команд, ритмичного стука инструментов и мерного гула механизмов, готовящихся к сложной операции. Пом-Пом сновал туда-сюда, проверяя крепления, системы жизнеобеспечения, аварийные протоколы — и его пушистые уши подрагивали в такт каждому движению.       Отделяемый вагон был меньше основных вагонов Экспресса, но достаточно просторен для двоих. Его интерьер напоминал каюту космического корабля — функциональную, лишённую излишеств, но не лишённую своеобразного уюта. Два кресла перед панелью управления, узкая койка у стены, шкафчики с аварийным снаряжением, небольшой терминал для связи с основным составом. И, конечно, обзорный иллюминатор — широкий, во всю стену, дающий панорамный вид на золотую реку, которая теперь, когда они находились так близко к ней, казалась не рекой, а стеной расплавленного солнца.       Стелла стояла у иллюминатора, прижав ладонь к холодному стеклу. Золотой свет заливал её лицо, и в его отблесках её серебряные волосы казались почти белыми — как у призрака, ещё не решившего, хочет ли он быть увиденным. Она думала о голосе, который слышала в прошлый раз. «Ты долго. Я ждала». Кто бы ни говорил с ней, он был там, за этой золотой стеной. Ждал. И теперь она шла к нему.       — Волнуешься? — спросил Дань Хэн, появляясь у неё за спиной. Он двигался бесшумно, как всегда, но Стелла уже научилась чувствовать его приближение — по едва заметному изменению температуры воздуха, по лёгкому запаху старых книг и озона, который всегда сопровождал его.       — Нет, — ответила она, не оборачиваясь. — То есть да. Но не так, как обычно. Это не страх. Это... предвкушение. Как будто я всю жизнь шла к этому моменту и только сейчас поняла, что он настал.       Дань Хэн ничего не ответил. Он встал рядом с ней и тоже посмотрел в иллюминатор. Золотая река текла медленно, величественно, и в её движении было что-то гипнотическое — как в танце пламени, на которое можно смотреть бесконечно.       — Моя кровь гудит, — тихо произнёс он. — С того самого момента, как мы вошли в этот сектор. Не боль — хотя боль тоже есть. Скорее... резонанс. Как будто что-то здесь узнаёт меня. Или я узнаю что-то здесь. Не могу объяснить.       — А ты попробуй, — предложила Стелла.       Дань Хэн помолчал, подбирая слова.       — Ты знаешь, что я — Видьядхара. Дракон. Моя драконья сущность — это не просто метафора. Это наследие, которое передаётся через поколения, через реинкарнации. Каждый Видьядхара несёт в себе память своих предков. Но моя память... неполна. Я помню прошлые жизни, но не помню самую первую. Откуда мы пришли. Кто был первым драконом. Почему мы такие, какие есть.       Он сжал кулак, и на тыльной стороне его ладони проступили едва заметные чешуйки — признак того, что его драконья кровь отреагировала на что-то.       — А сейчас я чувствую, — продолжил он, — что ответ где-то здесь. На этой планете. Или под ней. Или в ней самой. Не знаю. Но моя кровь... она поёт. Так, как никогда раньше. И это пение — оно древнее. Древнее меня, древнее моих предков. Древнее, возможно, самой концепции драконов.       Стелла посмотрела на него с интересом. Дань Хэн редко говорил о себе — ещё реже о своём драконьем наследии. То, что он открылся сейчас, означало, что он действительно был потрясён.       — Может, это не совпадение, — сказала она. — Может, нас позвали не просто так. Может, мы оба здесь не случайно. Ты — со своей драконьей кровью. Я — со своим Стеллароном. Как будто кто-то знал, что мы придём. И ждал.       — Или боялся, — добавил Дань Хэн. — И готовился.       Их разговор прервал голос Пом-Пом, раздавшийся из интеркома:       — Внимание! Подготовка к отсоединению завершена! Всему экипажу занять свои места! Стелла, Дань Хэн — вам пора!       Они переглянулись. Момент настал.       — Готова? — спросил Дань Хэн.       — Всегда, — ответила Стелла.       Они заняли места в креслах перед панелью управления. Перед ними загорелись голографические дисплеи, показывающие состояние систем вагона, траекторию движения, параметры барьера и расчётное время синхронизации. Пом-Пом, оставшийся в основном составе, управлял процедурой дистанционно, но финальное решение о старте должны были принять они сами.       — Последняя проверка, — произнесла Химеко по каналу связи. Её голос звучал спокойно, но те, кто знал её достаточно долго, могли различить в нём нотку напряжения. — Системы жизнеобеспечения?       — В норме, — ответил Дань Хэн.       — Темпоральный синхронизатор?       — Активирован и откалиброван, — отозвалась Стелла.       — Аварийные порталы?       — Заряжены и готовы к активации.       — Связь?       — Пока держится, но после прохода через барьер может прерваться. Мы будем пытаться восстановить её с другой стороны.       Химеко помолчала. Потом добавила:       — Хорошо. Тогда... удачи. Пом-Пом, начинай отсчёт.       — Есть! — отозвался кондуктор. — Отсчёт от десяти! Десять... девять... восемь...       В рубке основного состава все затаили дыхание. Март 7 вцепилась в свой фотоаппарат так, что костяшки пальцев побелели. Вельт стоял, скрестив руки на груди, и его взгляд был прикован к голографической схеме, на которой медленно разделялись две точки — основной состав и отделяемый вагон. Химеко положила ладонь на шапку Пом-Пом, словно пытаясь передать ему частицу своего спокойствия.       — ...три... два... один... Отделение!       Раздался глухой металлический лязг — звук, с которым размыкались гигантские сцепления, соединявшие вагон с составом. Потом — низкий, утробный гул, когда миниатюрный двигатель вагона запустился на полную мощность. И наконец — ощущение падения, свободного полёта, которое захлестнуло Стеллу и Дань Хэна, когда их вагон отделился от Экспресса и устремился в золотую бездну.       На голографической схеме точка вагона медленно, но верно приближалась к границе барьера. Красные предупреждающие маркеры вспыхивали один за другим — «опасная зона», «неизвестная субстанция», «темпоральная нестабильность», — но вагон продолжал двигаться вперёд.       И вот, наконец, его нос коснулся золотой реки.       Первое, что почувствовала Стелла, была теплота. Не жар — жар обжигает, причиняет боль, заставляет отдёрнуть руку. Это была именно теплота — мягкая, обволакивающая, как вода в ванне, нагретая ровно до температуры тела. Она проникала сквозь обшивку вагона, сквозь одежду, сквозь кожу — и уходила куда-то глубже, туда, где, как она знала, покоился Стелларон.       Золотая субстанция за иллюминатором двигалась — не как жидкость, а как живое существо. Она обтекала вагон, сгущаясь в одних местах и истончаясь в других, словно пробуя его на вкус, изучая, проверяя. В её толще мелькали странные тени — не рыбы, не растения, а что-то совершенно иное, не поддающееся классификации. Узоры, складывающиеся в осмысленные символы и тут же рассыпающиеся. Линии, напоминающие письменность, но такую древнюю, что даже Дань Хэн, видевший множество мёртвых языков, не мог опознать ни одного знака.       — Темпоральный синхронизатор держит частоту, — произнёс он, сверяясь с приборами. — Мы движемся со смещением в 0,3 секунды относительно реального времени. Этого достаточно, чтобы барьер воспринимал нас как эхо, а не как материальный объект.       — Как призрак, — прошептала Стелла.       — Да. Мы — призрак, проходящий сквозь стену. Если синхронизация собьётся...       Он не договорил. Стелла и так знала, что случится, если синхронизация собьётся. Призрак станет материей — материей, запертой внутри непроницаемого барьера, который сожмётся вокруг неё, как кулак, сжимающий яйцо.       Но синхронизация держалась. Вагон погружался всё глубже и глубже, и золотой свет за окнами становился всё ярче, всё ослепительнее, пока не заполнил собой всё пространство, стирая границы между верхом и низом, правым и левым, прошлым и будущим.       И в этом свете Стелла снова услышала голос.       «Ты пришла».       На этот раз он был не шёпотом, не эхом — он звучал ясно, отчётливо, как будто кто-то стоял прямо за её спиной и говорил ей на ухо. Стелла вздрогнула и обернулась, но позади никого не было — только Дань Хэн, сосредоточенно следивший за приборами.       «Наконец-то».       Голос был женским — или, по крайней мере, Стелле казалось, что он женский. В нём слышались и радость, и печаль, и что-то ещё, чему она не могла подобрать названия. Облегчение? Да, пожалуй. Облегчение от того, что долгое, очень долгое ожидание подошло к концу.       «Я ждала так долго. Так бесконечно, невыносимо долго. Ты даже не представляешь, что такое ждать, когда время течёт сквозь тебя, как вода сквозь пальцы, и каждый миг длится вечность, и каждая вечность длится миг. Я уже начала забывать, как звучит мой собственный голос. Я уже начала забывать, что значит — говорить с кем-то, кто может ответить».       Стелла хотела спросить: «Кто ты?» — но слова застряли в горле. Она не могла говорить. Она могла только слушать.       «Ты не можешь ответить. Я знаю. Ты ещё не здесь — не полностью. Ты — эхо, проходящее сквозь мою кровь. Призрак, скользящий по границе моего сна. Но скоро ты придёшь по-настоящему. Скоро ты будешь здесь. Я чувствую это».       Голос замолчал — но не исчез. Он остался где-то на краю сознания Стеллы, как радио, приглушённое, но не выключенное. И вместе с ним осталось странное чувство — не угрозы, не страха, а чего-то похожего на узнавание. Как будто она знала этот голос. Как будто она слышала его раньше — не в этой жизни, может быть, и не в прошлой, а где-то за пределами жизней, в том пространстве, где души встречаются до того, как обрести тела.       — Стелла! — голос Дань Хэна вырвал её из оцепенения. — Смотри!       Она подняла взгляд и ахнула.       Золотой свет за иллюминатором внезапно расступился, словно занавес, и за ним открылась чернота — глубокая, звёздная, усеянная мириадами огней. Но это были не те звёзды, которые они видели снаружи, не холодные светила межзвёздного пространства. Эти звёзды были другими — они горели ярче, ближе, и их свет имел странный, почти фиолетовый оттенок.       А в центре этой черноты, прямо по курсу вагона, висела планета.       Она была похожа на ленту Мёбиуса — бесконечную, перекрученную, уходящую в саму себя. Её поверхность переливалась всеми оттенками синего, зелёного, золотого, и на ней можно было различить континенты, океаны, горные хребты — но все они были искажены, свёрнуты в невозможную для трёхмерного пространства геометрию. Это было прекрасно и ужасно одновременно — как смотреть на отражение реальности в разбитом зеркале и понимать, что отражение реальнее, чем сама реальность.       — Амфореус, — выдохнула Стелла.       И в этот момент вагон рванулся вперёд с такой скоростью, что их обоих вдавило в кресла. Золотой свет вокруг исчез — они вырвались из барьера. Теперь они летели сквозь открытое пространство, прямо к планете-ленте, и та росла с каждой секундой, заполняя собой весь обзор.       — Входим в атмосферу! — крикнул Дань Хэн, пытаясь перекричать рёв двигателей. — Держись!       Вагон задрожал. За иллюминатором заплясали языки пламени — они входили в плотные слои атмосферы, и обшивка начала нагреваться. Но это был не тот жар, что сжигает космические корабли, падающие на планеты, — это был странный, холодный огонь, который не обжигал, а скорее обволакивал, словно приветствуя их.       И сквозь грохот, сквозь вибрацию, сквозь вой ветра за бортом раздался механический голос — спокойный, бесстрастный, идущий, казалось, отовсюду одновременно:       «Внимание: вход в Бездну Судьбы. Протокол "Колыбель" активирован. Траектория посадки рассчитана. Корректировка курса... выполнена. Приветствую вас, путники. Добро пожаловать... в Вечную Землю».       Вагон клюнул носом вниз и понёсся к поверхности планеты, туда, где в скалах зиял тёмный провал — огромный, как пасть древнего чудовища, и такой же древний, как сама идея пещер.       Посадка вышла на удивление мягкой. Вагон, ведомый автоматической системой, которой, казалось, было столько же лет, сколько самой планете, плавно опустился на каменный пол колоссальной пещеры и замер. Двигатели стихли, и наступила тишина — такая глубокая и всеобъемлющая, что Стелла и Дань Хэн могли слышать биение собственных сердец.       Первым наружу вышел Дань Хэн. Он спрыгнул с подножки вагона на каменный пол, и звук его шагов разнёсся по пещере многократным эхом. Следом выбралась Стелла.       То, что предстало их глазам, не поддавалось описанию. Пещера была огромна — настолько огромна, что её своды терялись где-то вверху, в темноте, которую не мог рассеять даже свет, исходящий откуда-то снизу. Этот свет был странным — не золотым, не белым, а каким-то перламутровым, переливающимся, словно внутренняя поверхность раковины. Он исходил от стен, от пола, от каждого камня, и в нём можно было различить тысячи оттенков — от нежно-розового до глубокого фиолетового. Казалось, сама пещера была живой и дышала этим светом.       — Где мы? — прошептала Стелла, и её голос прозвучал неестественно громко в тишине.       — Бездна Судьбы, — ответил Дань Хэн. Он указал на стену, покрытую фресками. — Смотри.       Фрески были древними — настолько древними, что сам воздух вокруг них, казалось, был пропитан временем. Но краски на них не потускнели, не выцвели, не осыпались — они сияли так, словно были нанесены только вчера, и в этом сиянии было что-то сверхъестественное.       Стелла подошла ближе и начала рассматривать изображения.       Первая фреска изображала трёх гигантских существ, стоящих вокруг алтаря. Их лица были скрыты, но руки — огромные, сильные — сплетались над алтарём, и в их пальцах светились золотые нити. Нити расходились во все стороны, образуя сложный узор, в котором угадывались очертания мира — горы, реки, города, люди. Три Титана сплетают нити судьбы.       Вторая фреска показывала ещё трёх существ — эти стояли на вершинах гор и простирали руки к небу и к земле. Один держал в ладонях солнце, другой — луну, третий — звёзды. Под их ногами земля расступалась, образуя континенты, а над их головами небо сворачивалось в купол. Три Титана высекают небо и землю.       Третья фреска была более сложной. На ней три существа склонялись над чем-то, что напоминало колыбель. Из колыбели поднимались крошечные фигурки — люди, животные, деревья, реки. Три Титана формируют жизнь.       Четвёртая фреска изображала трёх последних существ. Эти стояли перед вратами — тёмными, зловещими, из которых вырывались языки пламени и клубы дыма. Но они не отступали. Они держали врата закрытыми своими телами, и их лица были полны боли и решимости. Три Титана ведут к вратам бедствия.       — Двенадцать Титанов, — прошептал Дань Хэн. — Древние легенды говорят, что мир был создан двенадцатью богами. Но здесь они изображены не как боги — скорее как стражи. Или как творцы, которые чем-то пожертвовали.       — Чем? — спросила Стелла.       — Не знаю, — ответил Дань Хэн. — Но посмотри на их лица — тех, у кого видны лица. Они не торжествуют. Они страдают. Создание этого мира стоило им чего-то. Возможно, всего.       Он помолчал, а потом добавил:       — Эти фрески... они старше, чем сама идея звёздных рельсов. Я чувствую это. Они были созданы тогда, когда ни Освоения, ни Разрушения, ни Памяти ещё не существовало. Когда не было Эонов. Когда были только они — Титаны.       Стелла обвела взглядом пещеру и заметила в её центре алтарь. Тот самый, что был изображён на первой фреске. Он был сделан из того же светящегося камня, что и стены, и на его поверхности лежали три золотые нити, переплетённые в сложный узел. Нити пульсировали мягким, тёплым светом, и в их пульсации угадывался ритм — медленный, мерный, как сердцебиение спящего.       — Здесь всё дышит, — прошептала она.       — Да, — согласился Дань Хэн. — Как будто сама планета живая. Или спит. Не могу понять.       Они стояли в тишине Бездны Судьбы, и каждый думал о своём. Стелла — о голосе, который привёл её сюда. Дань Хэн — о крови, которая пела в его жилах, узнавая этот мир как свой собственный. А где-то высоко над ними, в Окраине Времени, три пары глаз — и одна маска — следили за каждым их движением.       Тишину нарушил звук шагов.       Они раздались откуда-то из глубины пещеры — лёгкие, почти детские шаги, но в них слышалась странная многогранность, как будто шли не двое и не трое, а несколько существ одновременно, и каждое ступало чуть по-своему.       Стелла и Дань Хэн напряглись. Рука Дань Хэна легла на рукоять клинка — движение, ставшее рефлексом за долгие годы приключений. Стелла внутренне приготовилась активировать Стелларон, хотя знала, что не может контролировать его полностью и что использование его силы может привлечь нежелательное внимание.       Из тени выступили две фигуры.       Первая была девочкой — или, по крайней мере, выглядела как девочка. Маленькая, хрупкая, с волосами цвета пшеницы и глазами, в которых, казалось, отражалась целая вселенная. Но главное, что бросалось в глаза, — это аура множественности, окружавшая её. Она была одна — и в то же время их было трое. Три силуэта, наложенные друг на друга, сливающиеся и расходящиеся, как отражения в трёх зеркалах, поставленных под разными углами.       Вторая фигура была мужской. Высокий, широкоплечий, с белыми волосами и открытым, почти мальчишеским лицом, на котором читалась смесь решимости, скепсиса и какой-то застарелой печали. Он был одет в дорожный плащ, явно знававший лучшие дни, и на его поясе висел меч, чья рукоять была украшена символами, напоминавшими те, что Стелла видела на фресках.       — Вы пришли, — произнесла девочка, и её голос звучал троекратно, словно три певца пели в унисон. — Как и было предсказано. Двое из-за пределов, несущие пламя в Вечную Землю.       Стелла и Дань Хэн переглянулись.       — Кто вы? — спросил Дань Хэн, не убирая руки с клинка.       Девочка улыбнулась — три улыбки, слитые в одну, — и сделала шаг вперёд.       — Я — Трибби, — ответила она. — Или, если быть точной, Трибиос. Святая дева Янополиса. Посланница пророчеств. Та, кто видит нити судьбы, сплетённые Титанами в этой самой Бездне.       Она указала на алтарь с золотыми нитями.       — А это, — продолжила она, поворачиваясь к своему спутнику, — Фаенон. Герой Амфореуса.       Фаенон фыркнул. Это был не злой, а скорее усталый звук — как у человека, который слышал слишком много красивых слов и научился не доверять ни одному из них.       — Пророчества — это слова, — произнёс он, и его голос был низким, с хрипотцой, выдававшей долгие часы тренировок с мечом. — А слова могут лгать. Кто вы на самом деле?       — Мы — Первопроходцы, — ответила Стелла, решив, что лучше говорить прямо. — Мы прибыли со Звёздного Экспресса. Мы следовали за зовом, который привёл нас сюда.       — Зовом? — переспросил Фаенон, и его бровь поползла вверх. — Какой ещё зов?       — Мы не знаем, — призналась Стелла. — Мы просто... почувствовали, что должны быть здесь. Что кто-то ждёт нас.       Трибби кивнула — трижды, как будто каждая из её личностей кивала по очереди.       — Я знаю, — произнесла она. — Я видела вас. Всеми тремя парами глаз. Вы — те самые, о ком говорится в пророчестве. Двое из-за пределов, несущие огонь. Вы поможете нам. Вы поможете Златиусам вернуть Ядра Пламени и спасти этот мир.       — Подожди, — остановил её Дань Хэн. — Златиусы? Ядра Пламени? О чём ты говоришь?       Трибби открыла рот, чтобы ответить, но Фаенон опередил её.       — Позже, — сказал он. — Здесь не место для долгих разговоров. Бездна Судьбы — священное место, но и опасное. Чёрное Течение может проникнуть даже сюда. Мы должны идти в Охему. Там вы получите ответы на все свои вопросы.       — Охема? — переспросила Стелла.       — Священный Город, — пояснила Трибби. — Последний оплот человечества на Амфореусе. Там вас ждёт Аглая. Она всё объяснит.       Стелла и Дань Хэн снова переглянулись. Выбора, похоже, не было — они попали в мир, который не значился ни на одной карте, и единственными проводниками здесь были эти двое: девочка с тремя душами и герой, который не верил в пророчества.       — Хорошо, — кивнула Стелла. — Ведите.       Они вышли из Бездны Судьбы через узкий проход в скале, и то, что открылось их глазам, было одновременно прекрасным и пугающим.       Амфореус лежал перед ними, как развернутая карта несуществующего мира. Небо здесь было не голубым и не чёрным, а каким-то сиреневым, с проблесками золота на горизонте — словно где-то далеко за краем мира постоянно заходило солнце. Земля, насколько хватало глаз, была испещрена трещинами, шрамами, следами какой-то древней битвы, но в этих трещинах росла трава — не зелёная, а серебристая, светящаяся в сумерках собственным, приглушённым светом. Деревья — если это можно было назвать деревьями — напоминали гигантские кристаллы, чьи ветви позвякивали на ветру, как стеклянные колокольчики.       — Красиво, — прошептала Стелла.       — Опасно, — поправил её Фаенон. — Не обманывайся красотой. Этот мир умирает. То, что ты видишь — последние искры жизни. Через несколько лет, если ничего не изменится, здесь не останется ничего, кроме тьмы.       Они двинулись по тропе, петлявшей между кристаллическими деревьями. Трибби шла впереди — её тройственная аура мерцала в полумраке, и временами казалось, что она не идёт, а парит над землёй. Фаенон замыкал строй, держа руку на мече и постоянно оглядываясь.       — Расскажи нам об этом мире, — попросил Дань Хэн, обращаясь к Трибби. — С самого начала.       Трибби кивнула.       — В начале были Титаны, — начала она. — Двенадцать божественных существ, рождённых из самой ткани бытия. Трое из них сплели нити судьбы здесь, в Бездне — Оронис, Титан Времени; Янус, Титан Врат; и Талант, Титан Правосудия. Они создали основу мира — его прошлое, его будущее, его законы.       — Затем трое других высекли небо и землю, — продолжала она. — Аквила, Титан Неба; Геориос, Титан Земли; и Фагуса, Титан Океана. Они дали миру форму, наполнили его воздухом, водой, твердью.       — Третья троица создала жизнь, — её голос стал тише, торжественнее. — Мнестия, Титан Романтики; Кефал, Титан Опора Мира; и Керкес, Титан Разума. Они вдохнули души в смертных, дали им способность любить, мыслить, творить.       — И, наконец, последние трое, — в голосе Трибби появилась горечь. — Никадор, Титан Раздора; Танатос, Титан Смерти; и Загрей, Титан Коварства. Они создали врата бедствия, за которыми скрывается тьма. Они не были злыми — они были стражами. Но тьма, которую они стерегли, оказалась сильнее.       — Чёрное Течение, — произнёс Фаенон, и его голос был мрачен.       — Да, — подтвердила Трибби. — Чёрное Течение. Проклятие, которое поразило Титанов. Оно исказило их разум, превратило их из защитников в угрозу. Те, кто некогда оберегал человечество, теперь уничтожают его. Земли, которые они создали, теперь пожираются тьмой. И единственный способ остановить это...       — Ядра Пламени, — закончил Дань Хэн.       Трибби кивнула.       — Каждый Титан обладает Ядром Пламени — сущностью своей божественной силы. Если собрать все двенадцать Ядер, можно восстановить баланс мира. Можно исцелить Титанов. Или... заменить их.       — Заменить? — переспросила Стелла.       — Мы, Златиусы, — пояснила Трибби. — Мы — те, кто принял ихор богов. Золотую божественную кровь. Мы призваны собрать Ядра Пламени и либо вернуть их Титанам, либо занять их место, если Титаны уже не подлежат исцелению.       — То есть вы... убьёте богов? — уточнил Дань Хэн.       — Если придётся, — спокойно ответил Фаенон. — Мы уже потеряли многих из них. Кефал ещё держится — благодаря ему Охема стоит, — но он умирает. Другие уже мертвы или безумны. Мы теряем наших богов. А вместе с ними — и наш мир.       Они прошли ещё немного, и Стелла вдруг спросила:       — Вы говорите о Титанах. Но что насчёт Эонов? Что насчёт Освоения, Разрушения, Памяти?       Трибби и Фаенон переглянулись. На их лицах отразилось искреннее недоумение.       — Эоны? — переспросила Трибби. — Кто это?       Стелла и Дань Хэн обменялись взглядами. Это было неожиданно. За всю историю их путешествий они ещё не встречали цивилизации, которая не знала бы об Эонах. Даже самые изолированные миры, даже те, что были отрезаны от звёздных рельсов на тысячелетия, хотя бы слышали легенды о великих существах, что управляют Путями.       Но здесь, на Амфореусе, об Эонах не знали. Вообще.       — Это... высшие существа, — попытался объяснить Дань Хэн. — Те, кто определяют законы вселенной. Пути, по которым движется всё сущее. Освоение. Разрушение. Память. Гармония. Изобилие. И другие.       Трибби нахмурилась.       — Я никогда не слышала о таких, — призналась она. — Амфореус — это всё, что мы знаем. За его границами — Бездна. Мы всегда считали, что за пределами нашего мира нет ничего. Что Амфореус — единственный мир, созданный Титанами, и что за его краями царит вечная тьма.       — Это не так, — сказала Стелла. — За пределами Амфореуса есть тысячи миров. Миллионы. Целые галактики. И все они связаны Звёздными Рельсами.       Фаенон долго молчал, переваривая услышанное. Потом покачал головой.       — Вы говорите странные вещи, — произнёс он. — Но я видел Бездну Судьбы. Я видел, как Титаны сплетали нити нашего мира. Если то, что вы говорите — правда, то почему Титаны никогда не упоминали об Эонах? Почему они никогда не говорили о мирах за пределами?       — Может быть, они не знали, — предположил Дань Хэн. — Или не хотели, чтобы знали вы.       Эта мысль повисла в воздухе тяжёлым, невысказанным вопросом.       На Окраине Времени шахматная доска мерцала, отражая продвижение крошечных фигур по поверхности Амфореуса. Мана-Йуд-Сушаи стояла неподвижно, скрестив руки на груди — или, по крайней мере, её присутствие делало жест, который можно было интерпретировать как скрещивание рук. Она смотрела на фигурки Стеллы и Дань Хэна, которые медленно, но верно двигались к Охеме.       — Посмотри на них, — произнесла она, и в её голосе звучала смесь презрения и чего-то, что при желании можно было принять за жалость. — Идут, ничего не понимая. Как и все вы.       — Они напоминают мне тебя, — мягко отозвалась Хранительница хрупкого. — Такую же упрямую. Такую же несгибаемую. Такую же... одинокую.       Мана-Йуд-Сушаи фыркнула.       — Я не упрямая, — возразила она. — Я разумная. Единственная, кто видит картину целиком. Этот мир не должен был принимать гостей. Особенно этих. Особенно...       Она снова осеклась. Шут, внимательно слушавший, немедленно оживился:       — Особенно? Особенно кого? Особенно — ходячего Стелларона? — он ткнул пальцем в фигурку Стеллы. — Или особенно — драконьего отпрыска? — его палец указал на Дань Хэна. — А может, особенно — того, кто носит наследие Эона Освоения? Ах, прости, я всё время забываю — это же запретная тема!       Мана-Йуд-Сушаи резко развернулась к нему, и воздух вокруг неё сгустился до такой степени, что даже тени Шута начали корчиться, как от боли.       — Заткнись, Шут, — произнесла она, и на этот раз в её голосе не было ни капли усталости. Только чистая, незамутнённая угроза.       Но Шут, казалось, ничуть не испугался. Он расхохотался — на этот раз почти искренне, без обычной желчи.       — О, я попал в точку! — воскликнул он. — Я вижу это по твоей реакции! Запретная тема! Наследие Акивили! Что такого ты скрываешь, Мерзость? Что такого ты не хочешь, чтобы они узнали?       — Она не обязана тебе отвечать, — вмешалась Хранительница хрупкого. — Ты здесь не судья и не прокурор. Ты здесь зритель. Так будь им.       Шут хотел было возразить, но что-то в голосе Хранительницы хрупкого заставило его передумать. Он склонил голову в шутовском поклоне и отступил назад, к краю доски.       — Как скажешь, — протянул он. — Но я всё равно узнаю. Рано или поздно. Все тайны раскрываются в моём театре. Это лишь вопрос времени.       — Времени, — эхом повторила Мана-Йуд-Сушаи. — Времени, которого у нас всех слишком много. И слишком мало.       Она снова повернулась к доске. Фигурки Стеллы и Дань Хэна приближались к Охеме.       Охема открылась им внезапно — как мираж, возникающий из дрожащего марева над раскалённой пустыней. Но это был не мираж.       Священный Город стоял на гигантской скале, возвышавшейся над окрестными землями, и его стены, сложенные из белого камня, сияли в сиреневом сумраке, как кость, отполированная веками. Башни, колоннады, купола — всё это было выдержано в стиле, который Дань Хэн мысленно определил как «греко-римский, если бы греки и римляне имели доступ к технологиям, превосходящим всё, что знала его родная галактика». Здания были огромны, но не подавляли — скорее, создавали ощущение защищённости, как будто сам город обнимал своих жителей каменными руками.       Но самое поразительное было над городом.       Там, в вышине, возвышалась статуя — колоссальная, превосходящая размерами любое рукотворное сооружение, которое Стелла и Дань Хэн видели раньше. Мужская фигура, облачённая в доспехи, стояла на коленях, и на её плечах покоилось солнце — настоящее, пылающее, живое солнце, чьи лучи заливали город мягким, золотистым светом.       — Кефал, — произнесла Трибби, и в её голосе звучало благоговение. — Миродержец. Титан, несущий солнце на своих плечах. Благодаря ему Охема стоит. Благодаря ему у нас есть свет.       — Он... живой? — спросила Стелла, не в силах отвести взгляд от статуи.       — Он умирает, — тихо ответил Фаенон. — Уже много веков он держит солнце, и каждый день отнимает у него частицу силы. Мы не знаем, сколько ещё он продержится. Но пока он держится — живём и мы.       Они прошли через главные врата, и Стелла с Дань Хэном оказались в городе.       Улицы Охемы были полны жизни. Несмотря на угрозу Чёрного Течения, несмотря на умирающих Титанов, несмотря на всё, что они узнали за последние часы, здесь кипела жизнь. Рынки, где торговцы выкрикивали цены на ткани, специи, оружие. Мастерские, где кузнецы стучали молотами по наковальням. Храмы, где жрецы возносили молитвы Титанам. Дети, бегавшие по мостовым. Женщины, развешивавшие бельё на балконах. Мужчины, сидевшие в тавернах и обсуждавшие последние новости.       Это была цивилизация. Настоящая, живая, дышащая. Но в каждом взгляде, в каждом жесте, в каждой улыбке сквозила тень — тень обречённости, которую местные жители научились игнорировать, но не научились забывать.       — Они не знают, — тихо произнёс Дань Хэн. — О вселенной за пределами. Об Эонах. О звёздных рельсах. Они думают, что их мир — единственный.       — Так и есть, — ответил Фаенон. — Для них.       Они двинулись через рыночную площадь, и Стелла заметила, что прохожие смотрят на них с подозрением. Некоторые перешёптывались, указывая пальцами. Другие просто отводили взгляд. Она не винила их — они действительно выглядели чужаками.       Дань Хэн остановился у одного из прилавков, где пожилой торговец продавал какие-то блестящие кристаллы, напоминавшие янтарь.       — Простите, — обратился он к торговцу. — Не могли бы вы рассказать нам об этом городе? Кто здесь правит? Какие законы?       Торговец поднял на него глаза — выцветшие, старческие, но всё ещё острые — и нахмурился.       — Вы говорите странно, — произнёс он. — Откуда вы? Из Янополиса? Кремноса? Стиксии?       Дань Хэн покачал головой.       — Мы из-за пределов, — сказал он.       — Из-за пределов чего? — не понял торговец.       — Из-за пределов... Амфореуса, — вмешалась Стелла.       Торговец уставился на неё, словно она сказала что-то безумное.       — Из-за пределов Амфореуса? — переспросил он. — Девушка, за границами — только Бездна. Вечная тьма. Там ничего нет.       — Есть, — мягко возразила Стелла. — Целая вселенная. Другие миры. Другие цивилизации. Другие боги.       Торговец долго смотрел на неё, а потом рассмеялся — не зло, а скорее снисходительно, как смеются над детскими фантазиями.       — Другие миры! — фыркнул он. — Ну, насмешила! Амфореус — это всё, что есть. Так было от начала времён, так будет до конца. Спроси любого — тебе скажут то же самое.       Стелла хотела возразить, но Фаенон положил руку ей на плечо.       — Не трать время, — тихо сказал он. — Они не поймут. Для них не существует ничего за пределами этого мира. Так их учили. Так учили их отцов и дедов. И так будет учить их детей, если... если мы не изменим что-то.       Трибби привела их к большому зданию в центре города, украшенному колоннами и барельефами, изображавшими сцены из легенд о Титанах. Это был Зал Прядения Судеб — место, где работала Аглая, одна из Златиусов.       Внутри зал был ещё более впечатляющим, чем снаружи. Стены были увешаны гобеленами, на которых золотые нити складывались в сложные, постоянно меняющиеся узоры. Гобелены не были статичными — они двигались, переливались, как живые, и в их движении угадывались события прошлого, настоящего и будущего. Одни сцены Стелла могла узнать — Бездну Судьбы, прибытие Экспресса, их путешествие через золотую реку. Другие были ей незнакомы — битвы, свадьбы, смерти, рождения, катастрофы, триумфы. Все они были вплетены в общую ткань, и все они были связаны золотыми нитями, исходившими из одного источника — огромного ткацкого станка в центре зала.       За станком стояла женщина.       Аглая была прекрасна — той особой, отстранённой красотой, которая бывает у статуй, изображающих богинь. Её волосы были цвета червонного золота, а глаза напоминали расплавленный янтарь — тот самый, что тёк в золотой реке вокруг планеты. Она была одета в длинное белое платье, расшитое золотыми узорами, и в её пальцах мелькали золотые нити, которыми она ткала очередной гобелен.       Когда они вошли, она подняла голову, и на её лице появилась спокойная, почти царственная улыбка.       — Добро пожаловать в Вечную Землю, путники, — произнесла она, и её голос звучал как музыка — тихая, но проникающая в самую душу. — Я ждала вас.       — Вы знали, что мы придём? — спросила Стелла.       Аглая кивнула, не прекращая ткать.       — Я пряду нити судьбы, дитя моё. Я вижу прошлое — всё, что было. Я вижу будущее — всё, что может быть. И я видела ваш приход задолго до того, как ваш корабль коснулся границ моего мира. Вы — те, кого предсказали Титаны. Те, кто поможет нам в нашей миссии.       — Миссии? — переспросил Дань Хэн.       — Собрать Ядра Пламени, — ответила Аглая. — Трибби, должно быть, уже рассказала вам. Двенадцать божественных сущностей, которые необходимо забрать у безумных Титанов, чтобы восстановить баланс этого мира. Без них Амфореус обречён. Чёрное Течение пожрёт всё — города, земли, людей. Даже Кефал, при всей его силе, не сможет сдерживать тьму вечно.       — И вы хотите, чтобы мы помогли вам? — уточнила Стелла.       — Я хочу, чтобы вы были здесь, — ответила Аглая. — Само ваше присутствие важно. Вы — чужаки. Вы не связаны нитями судьбы Амфореуса. Ваши решения не предопределены гобеленами. Вы можете сделать то, что не можем сделать мы — выбрать путь, которого нет в пророчествах.       Она замолчала, и её пальцы на мгновение замерли над станком.       — Но есть кое-что ещё, — продолжила она. — Кое-что, что я видела в грядущем, но не могу истолковать. Тьма сгущается. Чёрное Течение усиливается. И в его сердце... есть кто-то. Или что-то. Что-то, что старше Титанов. Что-то, что скрывается в самой глубине этого мира. Я не знаю, что это — нити не показывают мне. Но я знаю, что это связано с вами. С вашим прибытием. С вашим зовом.       Стелла и Дань Хэн переглянулись. Голос, который слышала Стелла. Кровь, которая пела в жилах Дань Хэна. Что-то в этом мире ждало их — и, похоже, ждало очень, очень долго.       Внезапно свет в Зале Прядения Судеб погас.       Это произошло мгновенно — только что зал был залит мягким сиянием свечей и золотых нитей, и вот уже всё погрузилось в полную, абсолютную тьму. Тьма была не просто отсутствием света — она была осязаемой, плотной, как чёрный бархат, и в ней слышался шёпот. Тысячи голосов, сливающихся в один, — неразборчивый, но полный боли, отчаяния, ярости.       — Чёрное Течение, — произнесла Аглая, и её голос прозвучал неожиданно спокойно. — Он приближается.       Стелла почувствовала, как что-то внутри неё отзывается на эту тьму. Стелларон. Он пульсировал в такт шёпоту, и в его пульсации было что-то знакомое — как будто он узнавал эту тьму. Как будто они были одного происхождения.       За окнами Зала раздались крики. Жители Охемы в панике бежали по улицам, прятались в домах, захлопывали ставни. И в тот момент, когда казалось, что тьма вот-вот поглотит всё, над городом вспыхнул свет.       Кефал. Статуя Миродержца озарилась золотым сиянием, и его свет отбросил тьму назад, оттеснил её за пределы городских стен. Крики стихли. Тьма отступила — но не исчезла. Она осталась там, за стенами, ожидая следующего раза.       И она станет только сильнее.       — Каждый раз, когда Чёрное Течение приходит, оно забирает часть нашего мира, — тихо произнёс Фаенон, который во время всей сцены стоял у дверей, готовый в любой момент броситься на защиту. — Мы теряем земли. Мы теряем людей. Мы теряем богов. И если мы не соберём Ядра Пламени, однажды оно поглотит всё.       Стелла смотрела на золотое сияние Кефала, и в её голове снова зазвучал голос — тот самый, из бездны.       «Кефал... держись. Я скоро приду».       Она вздрогнула и огляделась, но никто, казалось, не заметил её реакции. Никто, кроме Дань Хэна, который бросил на неё быстрый, вопросительный взгляд. Она покачала головой — «позже».       Когда Чёрное Течение отступило и жизнь на улицах Охемы начала возвращаться в привычное русло, Трибби предложила Стелле и Дань Хэну прогуляться по городу.       — Вам нужно увидеть наш мир не только с точки зрения пророчеств и божественных миссий, — сказала она. — Вам нужно увидеть людей. Тех, ради кого мы сражаемся. Тех, кто молится Титанам каждый день и не знает, что их молитвы, возможно, уже никто не слышит.       Они прошли через центральную рыночную площадь, и теперь, после пережитой тьмы, жители смотрели на них иначе — не с подозрением, а с любопытством. Чужаки, которые выдержали Чёрное Течение и не побежали в укрытие, вызывали уважение.       — Это правда, что вы пришли с неба? — спросила маленькая девочка, дёргая Стеллу за рукав.       — Правда, — улыбнулась Стелла, приседая, чтобы быть с ребёнком на одном уровне.       — А там, на небе, есть другие города? — в глазах девочки горело искреннее любопытство.       — Города, миры, целые галактики, — ответила Стелла. — Тысячи и тысячи миров. И в каждом — свои люди, свои боги, свои чудеса.       Девочка недоверчиво посмотрела на неё, а потом рассмеялась — точно так же, как торговец на рынке.       — Ты смешная! — заявила она и убежала к матери.       Стелла выпрямилась и встретилась взглядом с Дань Хэном.       — Им даже в голову не приходит, что за пределами их мира может что-то быть, — тихо сказала она. — Это не невежество. Это... как будто кто-то вбил им в головы, что за границами — только тьма.       — Или создал этот мир таким, чтобы они никогда не захотели заглянуть за границы, — добавил Дань Хэн.       Они продолжили путь, и вскоре оказались перед небольшим храмом, увенчанным статуей женщины с тремя лицами. Одно лицо смотрело вперёд, другое — влево, третье — вправо. В руках статуя держала свиток и факел.       — Мнестия, — пояснила Трибби. — Титан Романтики. Или, как её ещё называют, Золотой Кокон. Она дала людям способность любить — не только друг друга, но и саму жизнь. Говорят, что, когда любовь покидает этот мир, Мнестия умирает. И сейчас... сейчас она умирает.       — Потому что люди перестают любить? — спросила Стелла.       — Потому что им становится некого любить, — ответил Фаенон, догоняя их. — Когда каждый день ты теряешь близких. Когда тьма пожирает твой дом. Когда боги, которым ты молился, сходят с ума и убивают тебя. Любовь становится роскошью. А роскошь — первое, от чего отказываются в трудные времена.       Они постояли у храма ещё немного, а затем двинулись дальше.       Вечером жители Охемы собрались на центральной площади — той самой, что находилась прямо под статуей Кефала. Солнце, которое Титан держал на плечах, начало медленно угасать, погружая город в сиреневые сумерки. Люди выстроились рядами, обратив лица к статуе, и запели.       Это была молитва — мелодичная, грустная, но в то же время исполненная странной, суровой надежды. Слова звучали на древнем языке, которого Стелла не знала, но Трибби тихо переводила:       — «Кефале несёт солнце, пробуждая завтрашний день. Слава тебе, Титан, несущий мир на своих плечах! Охема больше не жаждет солнечного света благодаря тебе. Храни нас, Кефале. Держи солнце. Ещё один день. Ещё одну ночь. Ещё одну вечность».       Стелла и Дань Хэн стояли в стороне, наблюдая за ритуалом.       — Они молятся существу, которое, возможно, уже мертво, — тихо произнёс Дань Хэн.       — Или спит, — ответила Стелла.       И снова, как и раньше, она услышала шёпот — на этот раз громче, отчётливее. Голос, который шёл не снаружи, а изнутри, из самой глубины её существа, или из глубины планеты, или из глубины того непонятного, что связывало её с этим местом.       «Кефал... держись. Я скоро приду».       Она вздрогнула. На этот раз голос был настолько реальным, что она огляделась — не слышит ли его кто-то ещё. Но все вокруг продолжали петь молитву, и никто, похоже, не заметил ничего необычного.       Никто, кроме Дань Хэна.       — Что случилось? — спросил он, понизив голос.       — Ничего, — ответила Стелла. — Просто... показалось.       Но она знала, что он ей не поверил.       Поздним вечером, когда молитва закончилась и жители разошлись по домам, Фаенон отвёл Стеллу в сторону. Они стояли на балконе одного из гостевых зданий, глядя на угасающее солнце Кефала и на звёзды — те самые странные, фиолетовые звёзды, которые Стелла видела из вагона при подлёте к планете.       — Я хочу тебе кое-что рассказать, — начал Фаенон. — О пророчестве.       Стелла повернулась к нему. Его лицо в полумраке казалось старше и суровее, чем днём.       — Трибби видела будущее, — продолжил он. — Во всех трёх своих ипостасях, всеми тремя парами глаз. И все три видения сходятся в одном: только один из Златиусов дойдёт до конца. До конца Эры Сотворения. Только один из нас переживёт сбор Ядер Пламени.       — Это значит, что все остальные... погибнут? — спросила Стелла.       Фаенон молча кивнул.       — Но этого не должно случиться, — сказала Стелла. — Мы можем изменить будущее. Мы — Первопроходцы. Мы меняем судьбу везде, куда приходим.       — Может быть, — согласился Фаенон. — А может, и нет. Я давно перестал верить в пророчества. Они говорят нам, что делать, но не говорят, как это пережить. Они указывают цель, но не путь. Они как карта, на которой отмечен только финиш — а все дороги к нему стёрты.       Он помолчал.       — Знаешь, почему я помогаю вам? Не только потому, что так сказала Трибби. Не только потому, что так напророчили Титаны. Я помогаю вам, потому что вы — первые, кто пришёл сюда не по пророчеству. Вы пришли потому, что захотели. Потому что услышали зов. Потому что вам было интересно, что лежит за золотой рекой. Это... это кое-что значит.       — Что именно? — спросила Стелла.       — Свободу, — ответил Фаенон. — Вы свободны. Ваши решения — ваши собственные. Вы не связаны нитями судьбы, которые сплели Титаны. Вы можете выбрать путь, которого нет в гобеленах Аглаи. И может быть, — он криво усмехнулся, — может быть, это позволит нам всем выжить.       Они стояли на балконе ещё долго, глядя на звёзды, и каждый думал о своём.       Гостевые покои, отведённые Стелле и Дань Хэну, были просторными и удобными, но ни один из них не мог уснуть. Слишком много произошло за этот день. Слишком многое нужно было осмыслить.       Они сидели у окна, глядя на ночную Охему. Улицы опустели, и лишь редкие огни в окнах говорили о том, что город не вымер. Статуя Кефала всё так же возвышалась над всем, и её солнце теперь светило вполсилы, погружённое в ночной режим.       — Этот мир... — начал Дань Хэн. — Он не просто изолирован. Он словно вырван из ткани реальности. Даже Эон Освоения не смог сюда попасть. Или не захотел. Что здесь произошло? Что скрывается за всем этим?       — Или кто скрывается, — отозвалась Стелла.       — Ты о чём?       Стелла колебалась. Стоило ли рассказывать Дань Хэну о голосе? О том, что она слышала его уже несколько раз, и с каждым разом он становился всё яснее, всё ближе? Она знала: Дань Хэн не осудит. Он выслушает. Он поймёт. Но ей всё равно было трудно начать.       — Я слышу... голоса, — наконец произнесла она. — Вернее, один голос. Женский. Или мне кажется, что женский. Он говорит со мной с того момента, как мы вошли в золотую реку. А может, и раньше. Может, с самого начала. Я не знаю, как объяснить.       Дань Хэн нахмурился, но не перебивал.       — Она говорит, что ждала меня, — продолжила Стелла. — Что я наконец пришла. Что она долго была одна. Она... она знает меня. Или думает, что знает. И что самое странное — мне кажется, что я тоже её знаю. Не в этой жизни. Не в прошлой. А где-то... за пределами. Как будто мы встречались до того, как появились звёзды.       Она замолчала. Дань Хэн тоже молчал — переваривал услышанное.       — Это не совпадение, — наконец произнёс он. — Твой Стелларон. Моя драконья кровь. Мы оба чувствуем связь с этим миром. Кто-то хотел, чтобы мы пришли. Кто-то ждал нас. Но кто? И зачем?       — Не знаю, — призналась Стелла. — Но я думаю... я чувствую, что это не враг. Кто бы это ни был, он не желает нам зла. Ему... одиноко. Бесконечно, невыносимо одиноко. Как будто он ждал тысячи лет. Или миллионы. Или дольше, чем само время.       — Ты уверена, что это не манипуляция? — спросил Дань Хэн. — Мы не знаем, какие силы действуют в этом мире. Чёрное Течение может искажать разум. Даже Титаны ему подвержены.       — Я знаю, — кивнула Стелла. — И поэтому не говорю об этом остальным. Пока. Но я доверяю себе. Я... я чувствую, что это важно. Что это ключ. Ключ ко всему.       Дань Хэн долго смотрел на неё, а потом кивнул.       — Я доверяю тебе, — сказал он. — Если ты чувствуешь, что это не угроза, я готов в это поверить. Но будь осторожна. Мы не знаем этот мир. И мы не знаем, что в нём скрывается.       — Договорились, — улыбнулась Стелла.       Они ещё немного посидели в тишине, а потом разошлись по своим койкам. Но ни один из них не спал в эту ночь.       Ночь на Амфореусе была глубокой и тихой, но на Окраине Времени тишина по-прежнему оставалась понятием относительным. Шахматная доска мерцала, и на ней были видны две спящие фигуры — Стелла и Дань Хэн, уменьшенные до размера игровых пешек, но всё ещё живые, дышащие, видящие сны.       Мана-Йуд-Сушаи стояла над доской, не сводя взгляда с фигурки Стеллы.       — Она что-то чувствует, — произнесла она. — Слышит мой голос.       — Это опасно, — отозвалась Хранительница хрупкого. — Если она поймёт слишком рано...       — Она не поймёт, — перебила её Мана-Йуд-Сушаи. — Я позабочусь об этом.       Она помолчала, а потом добавила — тихо, почти шёпотом, словно разговаривая сама с собой:       — Но она... другая. Не как те, другие Наследники. Не как Фаенон. Не как Аглая. Даже не как Трибби. В ней есть что-то, чего я не ожидала.       — Надежда? — спросила Хранительница хрупкого.       — Нет, — Мана-Йуд-Сушаи покачала головой — или её присутствие сделало жест, аналогичный покачиванию. — Надежда — это для смертных. Для тех, кто не знает, что будет завтра. Я знаю, что будет завтра. Я знаю, что будет через тысячу лет. Надежда здесь ни при чём.       Она снова помолчала, и на этот раз пауза была долгой — такой долгой, что даже Шут, который всё это время прислушивался к разговору, начал терять терпение.       — Так что же? — не выдержал он. — Что в ней такого особенного?       Мана-Йуд-Сушаи повернулась к нему — или, вернее, её внимание сосредоточилось на нём так, что у Шута возникло неприятное ощущение, будто он находится под микроскопом.       — Звёзды, — ответила она. — Она несёт в себе целые звёзды.       — О, как поэтично! — всплеснул руками Шут. — «Несёт в себе целые звёзды»! Я обязательно использую это в своём спектакле! Это будет великолепная реплика для финального акта! «Ты несёшь в себе звёзды, дитя моё, и поэтому ты умрёшь последней!» Или что-то в этом роде!       — Заткнись, Шут, — привычно бросила Мана-Йуд-Сушаи.       Но Шут уже не слушал. Он метнулся к доске и схватил новую фигуру — тёмный силуэт с множеством лиц, похожих на маски.       — Хорошо, хорошо, — забормотал он. — Раз ты так заботишься об этой девчонке, я, так и быть, добавлю в свой сценарий небольшой твист! Ничего смертельного, не волнуйся! Просто... небольшое испытание. Чтобы проверить, действительно ли она носит в себе звёзды. Или это просто красивые слова!       Он поставил фигуру рядом со спящей Стеллой на доске, и та начала медленно, очень медленно разворачиваться, словно просыпаясь.       Хранительница хрупкого хотела было возразить, но Мана-Йуд-Сушаи остановила её жестом.       — Пусть, — произнесла она. — В конце концов, это его театр. Мы здесь только зрители.       — Но...       — Пусть, — повторила она. — Посмотрим, как она справится. Если она действительно та, кем я её считаю... если она действительно та, кем я её... помню... тогда ей не страшны никакие испытания. Даже те, что придумал наш дорогой Шут.       В её голосе, когда она произнесла последние слова, прозвучало что-то странное — не насмешка, не презрение, а почти нежность. Но Шут был слишком занят своей новой фигурой, чтобы это заметить. А Хранительница хрупкого, заметив, промолчала.       Рассвет в Охеме наступил не так, как на других планетах. Солнце не взошло из-за горизонта — оно просто начало светить ярче, словно кто-то повернул невидимый регулятор. Кефал, держащий солнце на плечах, медленно выпрямился — движение было почти незаметным, но статуя, казалось, изменила позу, стала более величественной. И вместе с ней ожил весь город.       Жители снова собрались на центральной площади, но на этот раз их молитва была не вечерней, прощальной, а утренней, приветственной. Слова звучали почти те же, но интонация была иной — в ней слышалась радость, благодарность за ещё один день.       — «Кефале несёт солнце, пробуждая завтрашний день. Слава тебе, Титан, несущий мир на своих плечах! Охема больше не жаждет солнечного света благодаря тебе».       Стелла и Дань Хэн стояли у окна своих покоев и смотрели на этот ритуал. Стелла чувствовала, что выспалась, несмотря на все тревоги прошедшего дня. Что-то в этом мире странным образом успокаивало её — как будто она действительно была здесь дома, хотя никогда раньше не ступала на эту землю.       — Сегодня Совет Златиусов, — произнесла она, не оборачиваясь. — Аглая пригласила нас.       — Да, — отозвался Дань Хэн. — Пора узнать, что на самом деле происходит в этом мире. И что от нас требуется.       — Ты готов?       Дань Хэн помолчал, а потом кивнул.       — Я готов. Моя кровь всё ещё поёт, но теперь это пение стало тише. Спокойнее. Как будто она... привыкает. Или принимает этот мир.       — Может, так и есть, — сказала Стелла. — Может, твоя драконья кровь действительно отсюда. Может, поэтому мы здесь. Не просто так. Не из-за пророчества. А потому, что это наша судьба. Наша настоящая судьба — не та, что сплетена Титанами, а та, что мы выбрали сами.       Они вышли из гостевых покоев и направились к Залу Совета. Улицы Охемы были полны утренней суеты, и никто не обращал на них особого внимания — чужаки постепенно становились частью городского пейзажа.       Впереди возвышалось здание Совета — величественное, украшенное колоннами и барельефами, изображавшими двенадцать Титанов. Над входом золотыми буквами была высечена надпись на древнем языке. Трибби, ожидавшая их у входа, перевела:       — «Здесь решаются судьбы мира. Здесь сплетаются нити. Здесь начинается всё — и здесь всё заканчивается».       — Пафосно, — заметил Дань Хэн.       — Зато честно, — улыбнулась Трибби. — Идёмте. Все уже собрались. Вас ждут.       Стелла и Дань Хэн переглянулись и шагнули вперёд, в двери Зала Совета, за которыми их ждала встреча со всеми Златиусами Охемы — и начало их настоящей миссии в Вечной Земле.       Зал Совета Златиусов был огромен. Его своды поднимались на высоту, которую Стелла не могла охватить взглядом, а пол был выложен мозаикой, изображавшей карту Амфореуса — с шестью великими городами, соединёнными золотыми линиями. В центре зала стоял круглый стол, за которым сидели те, кого называли Золотыми Потомками.       Аглая, Трибби и Фаенон уже были там, и к ним присоединились ещё несколько фигур. Стелла узнала Анаксу — того самого скептика, которого упоминала Трибби в разговоре, хотя до этого момента она его не видела. Он сидел, откинувшись на спинку стула, с видом человека, который не верит ни во что, кроме собственных вычислений. Рядом с ним, поигрывая кинжалом, сидела Цифер — молодая женщина с хитрым, цепким взглядом, в котором читалась смесь любопытства и настороженности.       — Это все, кто сейчас в Охеме, — пояснила Аглая. — Остальные Златиусы разбросаны по другим городам — Мидей в Кремносе, Гиацина в Роще Муз, Гелектра — или, как она теперь себя называет, Гисиленса — сгинула в Черном Течение. Мы — те, кто здесь. Мы — и теперь вы.       Стелла и Дань Хэн заняли места за столом. Собрание началось.       — Прежде всего, — начала Аглая, — позвольте представить вам наших гостей. Стелла и Дань Хэн. Первопроходцы. Они прибыли из-за пределов Амфореуса, из вселенной, о существовании которой большинство из нас даже не подозревало. Они не связаны нитями нашей судьбы. И именно поэтому они могут помочь нам.       — Помочь? — переспросила Цифер, и её голос прозвучал скептически. — Чем чужаки могут помочь нам? Они не знают нашего мира. Они не знают Титанов. Они даже не знают, с какой стороны держать меч — или я ошибаюсь?       — Ты ошибаешься, — спокойно ответил Дань Хэн и, не вставая с места, лёгким движением извлёк клинок из ножен, описал им круг и вернул обратно. Движение было настолько быстрым и плавным, что большинство присутствующих его даже не заметили. Но Цифер заметила — и её скептическая ухмылка сменилась уважительной улыбкой.       — Хорошо, — признала она. — Мечом ты владеешь. Но это не решает проблему.       — Мы здесь не для того, чтобы решать проблемы, — вмешалась Стелла. — Во всяком случае, не все сразу. Мы здесь, чтобы понять, что происходит с Амфореусом. Почему Титаны безумствуют. Что такое Чёрное Течение. И как мы можем помочь вам остановить его.       — И что вы предлагаете? — поинтересовался Анакса, впервые подавая голос. Его тон был сухим, как страницы древнего фолианта. — У вас есть план? Или вы просто надеетесь на удачу, как все Первопроходцы до вас?       — Пока нет, — призналась Стелла. — Но мы соберём информацию. Мы поговорим с каждым из вас. Мы посетим другие города. Мы найдём ответы. А когда найдём — составим план.       — Долго, — заметил Анакса. — Слишком долго. Чёрное Течение не будет ждать.       — У нас есть время, — возразила Трибби. — Я видела это. Немного, но достаточно. Если мы будем действовать быстро и решительно.       — Тогда решено, — подвела итог Аглая. — Стелла и Дань Хэн остаются с нами. Они присоединяются к миссии Златиусов. И да помогут нам Титаны — или те, кто выше Титанов, если такие существуют.       Она бросила короткий взгляд на Стеллу, и в этом взгляде было что-то, похожее на вопрос. Или на просьбу.       Совет закончился. Златиусы разошлись по своим делам. А Стелла и Дань Хэн остались в Зале Совета, глядя на карту Амфореуса, раскинувшуюся под их ногами.       — Всё только начинается, — тихо произнесла Стелла.       — Да, — согласился Дань Хэн. — И конец... конец ещё очень далеко.       На Окраине Времени Шут удовлетворённо потёр руки.       — Акт второй завершён! — объявил он, обращаясь к пустоте и двум Присутствиям. — «Прибытие в Вечную Землю»! Драма, экспозиция, знакомство с персонажами! Всё, как полагается в хорошей пьесе! Теперь можно переходить к самому интересному — завязке конфликта!       — Ты слишком торопишься, — заметила Мана-Йуд-Сушаи. — Дай им время. Они только начали понимать, куда попали.       — Время! — фыркнул Шут. — У нас его предостаточно! Или ты забыла, кто ты такая, Мерзость? Ты же сама говорила: «Вечная жизнь, вечная земля»! Так почему бы нам не насладиться вечностью в хорошей компании?       — Потому что вечность, — медленно произнесла Мана-Йуд-Сушаи, — это не дар. Это проклятие. И чем раньше ты это поймёшь, тем лучше.       Шут хотел было ответить очередной шуткой, но что-то в её голосе заставило его промолчать. Он просто кивнул — впервые за долгое время без тени насмешки — и отвернулся к доске, где уже расставлял фигуры для следующего акта.       Хранительница хрупкого, всё это время молчавшая, тихо произнесла:       — Ты слишком резка с ним.       — Он это заслужил, — ответила Мана-Йуд-Сушаи.       — Возможно. Но помни: он не враг. Он просто... зритель. Который слишком сильно любит театр.       — Зритель, который лезет на сцену, рискует получить по заслугам, — отрезала Мана-Йуд-Сушаи. Но в её голосе, когда она произнесла эти слова, снова прозвучала та странная, почти нежная нота, которую слышала только Хранительница хрупкого.       Над Окраиной Времени сгустился сумрак — на этот раз не угрожающий, а спокойный, умиротворяющий. Занавес второго акта опустился. И где-то далеко, на планете-ленте, две фигурки, только что ставшие частью великой истории, готовились к своему первому настоящему приключению в Вечной Земле.