Глава 6. Тени Прошлого

      Капитанская рубка Звёздного Экспресса была погружена в тот особый полумрак, который наступает после долгого дня ожидания. Голографические панели, обычно сиявшие ярким светом, были приглушены до минимума — Химеко всегда говорила, что в часы, когда ничего не происходит, кораблю тоже нужен отдых. За обзорными окнами, во всю стену, текла золотая река — вечная, неизменная, равнодушная ко всему, что происходило внутри и снаружи.       Химеко сидела в капитанском кресле, откинувшись на спинку. Её пальцы лежали на подлокотниках — расслабленно, но она знала, что это обманчивое впечатление. Она была готова в любую секунду податься вперёд, активировать системы, отдать приказ. Капитанская готовность никогда не покидала её — даже сейчас, когда делать было решительно нечего, кроме как ждать.       Сеанс связи с Гертой только что завершился. Как обычно, коротко и без сантиментов: «Работаем. Прогресс есть, но медленно». Химеко не стала спрашивать, в чём именно заключается прогресс и почему он медленный. Она знала: если бы Герта хотела поделиться деталями, она бы это сделала. А если не делилась — значит, либо не считала нужным, либо сама ещё не была уверена.       — Она что-то скрывает, — произнёс Вельт.       Химеко повернула голову. Вельт стоял у обзорного окна, и его лицо, освещённое золотым сиянием реки, казалось вырезанным из старого пергамента — строгим, но не холодным. Он не обернулся, когда заговорил.       — Герта всегда что-то скрывает, — ответила Химеко. — Это в её природе. Она не доверяет никому, кроме собственных расчётов, и даже им — с оговорками.       — Я не о Герте, — сказал Вельт.       Химеко нахмурилась.       — Тогда о ком?       Вельт наконец повернулся. Его карие глаза, обычно спокойные и уверенные, сейчас были задумчивы — она хорошо знала этот взгляд, означавший, что он заметил нечто, ускользнувшее от остальных, и теперь обдумывает, стоит ли об этом говорить.       — Март, — произнёс он. — Она сегодня... другая. Ты заметила?       Химеко хотела было ответить сразу, но остановила себя. Она действительно заметила. Просто не придала значения — или, вернее, сознательно отодвинула это наблюдение на задний план, потому что сейчас у них было слишком много других забот.       — Заметила, — признала она. — После того случая с «Чёрным Лебедем» она стала более задумчивой. Но это объяснимо. Любой на её месте...       — Дело не в задумчивости, — перебил Вельт. — Она перестала фотографировать.       В рубке повисла тишина. Химеко открыла рот, чтобы возразить, — и закрыла. Потому что Вельт был прав. Абсолютно, неопровержимо прав. Март 7, которая никогда — никогда! — не расставалась со своим фотоаппаратом, которая фотографировала всё подряд: закаты, рассветы, странные облака, улыбки друзей, случайные моменты, которые никто больше не замечал, — сегодня не сделала ни одного снимка. Даже когда золотая река за окном образовала особенно красивый узор — спираль, напоминающую галактику в миниатюре, — она лишь скользнула по нему взглядом и отвернулась.       — Ты прав, — тихо произнесла Химеко. — Я не обратила внимания.       — Ты обратила, — поправил Вельт. — Просто не хотела об этом думать. У тебя сейчас слишком много всего. Стелла и Дань Хэн на неизвестной планете. Герта что-то замышляет. Барьер не пускает нас внутрь. Март со своими странностями — это последнее, что тебе нужно.       — Это не оправдание, — возразила Химеко. — Она член экипажа. Если с ней что-то происходит, я должна знать.       — Мы должны знать, — согласился Вельт. — Поэтому я предлагаю: давай поговорим с ней. Вместе. Как друзья. Она нам доверяет. Если мы спросим, она расскажет.       Химеко кивнула и уже собиралась подняться, когда Вельт добавил — тише, словно обращаясь к самому себе:       — Но она что-то скрывает. И это «что-то» — не её обычные тревоги о потерянной памяти. Это глубже. Старше. Как будто... как будто она сама только что узнала нечто, чего не должна была знать.       Химеко посмотрела на него долгим взглядом.       — Ты чувствуешь это? — спросила она.       — Я чувствую, — ответил Вельт. — И мне это не нравится.       Каюта Март 7 была самой маленькой (хотя Дань Хэн с ней бы поспорил) на Экспрессе — она сама так захотела, когда присоединилась к экипажу. «Мне много места не надо, — сказала она тогда, — я же всё равно большую часть времени провожу в общем зале». Химеко предлагала ей комнату побольше, с окном на звёзды, но Март отказалась. Маленькая каюта казалась ей уютнее. Безопаснее.       Сейчас она сидела на кровати, поджав ноги к груди, и смотрела на фотоаппарат, лежащий на столике. Он был выключен. Экран погашен. Объектив смотрел в потолок пустым, ничего не видящим взглядом.       Она не прикасалась к нему уже несколько часов.       «Память — твой второй дом, — сказала она. — Ты сама — якорь».       Слова той, что назвалась Чёрным Лебедем, звучали в голове снова и снова, как заезженная пластинка. Но чем больше Март прокручивала их в памяти, тем меньше она им верила. Нет, она не сомневалась в том, что сущность, посетившая её, была могущественной. Она сомневалась в другом: в том, что Память действительно была её домом.       «Что, если это не мой дом? — думала она, глядя на фотоаппарат. — Что, если я просто... арендатор? Временный жилец? Кто-то, кто занял пустующее место, потому что так было удобно?»       Она вспомнила снимок. Тот самый, который появился в галерее после «визита» — перламутровая женская фигура, стоящая над спящей Охемой. Она не снимала его. Она не видела этого момента. Но фотоаппарат зафиксировал его — так же, как фиксировал десятки других образов, которые она не выбирала, которые приходили сами, из ниоткуда, из той пустоты, что заменяла ей прошлое.       «Кто эта женщина? — спросила она себя в который раз. — Почему она появляется на моих снимках? Почему она прячется за лицом Чёрного Лебедя? Чего она хочет от меня?»       Ответа не было. Тишина в каюте была абсолютной — только мерный гул двигателей, пронизывающий весь Экспресс, да лёгкое постукивание её собственного сердца.       А потом она почувствовала это.       Сонливость. Но не обычная — не та, что накатывает после долгого дня, когда тело просит отдыха. Эта была иной. Глубинной. Словно кто-то — или что-то — звал её изнутри, из той части её существа, о которой она сама ничего не знала. Зов был тихим, но настойчивым, как далёкий колокол, звонящий в тумане.       Она сопротивлялась. Пыталась думать о чём-то другом. О Стелле. О Дань Хэне. О том, что они сейчас там, на неизвестной планете, возможно, в опасности, а она сидит здесь и борется с сонливостью, как ребёнок, который не хочет ложиться спать.       Но зов становился всё громче.       «Иди ко мне».       Она не услышала этих слов — скорее, почувствовала их где-то глубоко внутри. И прежде чем она успела осознать, что делает, её тело само вытянулось на койке. Голова опустилась на подушку. Веки стали тяжёлыми, как свинец.       «Я просто... отдохну... минутку...»       Последнее, что она увидела перед тем, как закрыть глаза, — фотоаппарат на столике. Его объектив был направлен прямо на неё.       А потом экран погас, и она провалилась в темноту.       Темнота длилась одно мгновение. Или, может быть, вечность — здесь, в этом месте, время текло по-другому, и она не могла измерить его ни секундами, ни часами, ни годами. Только ощущением: что-то изменилось. Что-то фундаментальное, глубинное, на уровне самой ткани бытия.       Март 7 открыла глаза.       Первое, что она увидела, — звёзды. Бесчисленные, бесконечные звёзды, рассыпанные по тёмно-синему, почти чёрному небу, которое простиралось во все стороны — не только над головой, но и под ногами, и слева, и справа, и везде, куда хватало взгляда. Это было не просто небо. Это был космос. Бескрайний, величественный, наполненный холодным, неземным сиянием далёких светил.       Она стояла. Это было первое, что она осознала. Она стояла на чём-то твёрдом — но когда опустила взгляд, не увидела ничего. Только звёзды. Только тёмно-синяя бездна, уходящая в бесконечность. Поверхность была невидимой — она чувствовала её подошвами, но не видела глазами. А вокруг её ног клубился туман.       Нет, не туман — облака. Тёмные, густые облака, похожие на грозовые тучи, застывшие в момент перед тем, как разразиться молниями. Они были сухими — когда она сделала шаг и задела их ногой, они рассыпались серебристой пылью, которая медленно осела обратно, словно песок в песочных часах, только текущий снизу вверх.       Вокруг, на разном расстоянии, вращались астероиды. Огромные каменные глыбы, покрытые светящимися прожилками — синими, фиолетовыми, золотыми, — медленно проплывали мимо, описывая сложные, замысловатые орбиты, центром которых было нечто впереди. Она подняла взгляд и увидела это.       Вертикальный луч света.       Он был жёлтым. Ослепительно, пронзительно жёлтым — цвета расплавленного золота, цвета утреннего солнца над Охемой, цвета... чего-то ещё. Чего-то, что она не могла назвать, но что отзывалось где-то глубоко внутри неё, в том месте, которое она всегда считала пустотой отсутствующих воспоминаний.       Луч уходил в бесконечность — вверх, вниз, теряясь среди звёзд. А вокруг него закручивалась спираль — гигантская, величественная, состоящая из неизвестного вещества, которое мерцало, переливалось, словно жидкое золото, смешанное со звёздной пылью. Спираль вращалась медленно, ритмично, и в её движении было что-то гипнотическое — как в танце, который длится вечность.       Март 7 смотрела на это, затаив дыхание. Она слышала рассказы о Пространстве Пути. Первопроходец — Стелла — описывала его как место остановленного времени, перепутье, где возможна связь с Эонами. Но одно дело — слышать рассказы, и совсем другое — оказаться здесь самой.       — Это не сон, — прошептала она. Её голос прозвучал странно — без эха, словно само пространство поглощало звуки. — Сны не пахнут озоном.       Она сделала шаг. Поверхность под ногами была твёрдой, но звука шагов не было. Только тишина. И далёкий, низкий гул — такой глубокий, что она скорее чувствовала его телом, чем слышала ушами. Он был похож на дыхание. На дыхание спящего гиганта. Или спящего бога.       — Где я? — спросила она, обращаясь к звёздам. — Почему я здесь?       Звёзды молчали. Астероиды продолжали своё вращение. Спираль вокруг луча всё так же закручивалась в бесконечном танце. Но ей показалось — или действительно? — что жёлтый свет в центре стал чуть ярче, словно отвечая на её вопрос.       Она сделала ещё один шаг. И ещё. И пошла вперёд — туда, к центру, к свету.       Она шла, и пространство вокруг неё менялось.       Не резко — плавно, почти незаметно, как меняется пейзаж за окном поезда. Астероиды, которые раньше вращались хаотично, теперь двигались по орбитам, образующим подобие тропы. Они выстраивались в линию, приглашая её идти дальше — и она шла, повинуясь этому безмолвному приглашению.       Тёмные облака расступались перед ней, как занавес, открывая невидимую поверхность, по которой она ступала. Иногда эта поверхность отражала звёзды — и тогда казалось, что она идёт по зеркалу, над бездной, и от этого зрелища кружилась голова.       Она не знала, сколько времени прошло. В Пространстве Пути время останавливалось — так говорила Стелла. Может пройти бесконечное количество мгновений, прежде чем во внешней вселенной пройдёт хотя бы секунда. Март не чувствовала усталости. Не чувствовала голода или жажды. Она просто шла — шаг за шагом, влекомая чем-то, что было сильнее её воли.       А потом она услышала голос.       Он раздался словно из самого центра светового луча — тихий, едва слышный, но в то же время проникающий в самую душу:       «Ты пришла».       Март 7 замерла. Голос был женским — или ей так казалось. В нём слышались одновременно и радость, и печаль, и что-то ещё, чему она не могла подобрать названия. Что-то древнее. Что-то знакомое.       «Я знала, что ты придёшь. Ты всегда приходишь, когда мир начинает трескаться по швам».       — Кто здесь? — спросила Март 7. Её голос дрогнул, но она заставила себя говорить твёрдо. — Кто говорит? Покажись!       Голос не ответил. Только жёлтый луч впереди стал чуть ярче, а спираль вокруг него ускорила вращение. Март 7 почувствовала, как воздух — или то, что заменяло здесь воздух, — стал плотнее. Тяжелее. Словно само пространство готовилось к чему-то важному.       Она пошла дальше. Теперь уже не из любопытства. Из решимости. Кто бы ни говорил с ней, она должна была узнать правду.       Пройдя сквозь спиральную массу — она расступилась перед ней, как вода перед ножом, — Март 7 вышла к центру Пространства Пути. К тому месту, откуда исходил жёлтый луч.       И увидела их.       Врата.       Они были огромны — выше любого здания, которое Март 7 когда-либо видела. Их форма напоминала арку, но арку, сложенную не из камня или металла, а из чистого света и тьмы одновременно. Створки врат были полупрозрачны — сквозь них можно было разглядеть очертания чего-то иного. Не звёзды. Не облака. Не астероиды.       Там, за вратами, виднелся мир. Планета-лента, закрученная в форму Мёбиуса, окружённая золотой рекой. Амфореус.       Март 7 затаила дыхание. Она узнала его — по снимкам, которые делал её фотоаппарат. По тем образам, что приходили к ней во сне. По тому, как её сердце забилось чаще при одном только взгляде на эту невозможную, перекрученную геометрию.       От врат веяло холодом. Но не физическим — не тем, от которого ёжишься и кутаешься в плащ. Это был метафизический холод. Холод, который исходил не от температуры, а от самого факта существования этих врат. От того, что они были здесь всегда — до неё, до Экспресса, до Акивили, до Эонов. Они ждали. И теперь она стояла перед ними.       Она подняла руку, чтобы коснуться створки...       — Красивые, правда?       Март 7 резко обернулась.       В нескольких шагах от неё стояла... она сама.       То же лицо — юное, с мелкими чертами, обрамлённое волосами цвета закатного неба (если так, конечно, можно выразиться). Та же одежда, тот же рост, та же поза — даже руки сложены точно так же, как у Март, когда она нервничала. Идеальная копия. Отражение в зеркале, которое не было зеркалом.       Но было одно отличие. Глаза.       У Март 7 радужка была цвета лаванды — мягкого, тёплого, как весенние сумерки. У этой — той, что стояла перед ней, — глаза были золотыми. Чистое, сияющее золото, без примесей, только кошачьи зрачки, узкие, вертикальные, как у зверя, который смотрит на добычу. Или как у божества, которое смотрит на смертного.       — Ты... — голос Март предательски дрогнул. — Кто ты? Почему ты выглядишь как я?       Золотоглазая улыбнулась. Это была улыбка Март 7 — точно такая же, какую она сама дарила друзьям, когда хотела их подбодрить. Но в этой улыбке было что-то ещё. Что-то древнее. Что-то, что не принадлежало юной девушке с Экспресса.       — Я — это ты. Или... — она сделала паузу, склонив голову набок, — ты — это я. Формулировка зависит от того, с какой стороны врат стоять.       Она медленно обошла Март 7, разглядывая её с интересом, почти с нежностью. Её золотые глаза сияли в полумраке Пространства Пути, как два маленьких солнца.       — Ты изменилась с нашей последней встречи, — произнесла она. — Стала мягче. Слабее. Но это не твоя вина. Лёд... он имеет свойство приглушать. Приглушать воспоминания. Приглушать чувства. Приглушать саму суть.       — Какая ещё последняя встреча? — выпалила Март 7. — Я никогда тебя раньше не видела! Я не помню...       — Вот именно, — перебила её золотоглазая. — Ты не помнишь. Ты сама так захотела. Ты выбрала лёд. Ты выбрала забвение. И теперь... теперь ты снова здесь, и всё начинается заново. Как в прошлый раз. И в позапрошлый. И в тот, что был до него.       Она говорила загадками, но в её словах проступал смысл — смутный, ускользающий, как отражение в воде. Март 7 чувствовала, что должна понять его, что от этого зависит что-то очень важное, но смысл ускользал, таял, оставляя после себя лишь холодное, тошнотворное ощущение где-то в глубине живота.       — Я не понимаю, — прошептала она. — Объясни. Кто ты? Что это за место? Почему я здесь?       Золотоглазая перестала улыбаться. Её лицо стало серьёзным — и впервые за всё время их встречи она выглядела не как копия, а как кто-то иной. Кто-то старше. Кто-то, кто видел вещи, которые Март 7 не могла даже вообразить.       — Ты здесь, — произнесла она, — потому что пришло время вспомнить.       Золотоглазая повернулась к вратам и простёрла к ним руку.       — Ты знаешь, что это?       — Врата, — ответила Март 7. — Но куда?       — На Амфореус, — произнесла золотоглазая. — Мир, куда ушли твои друзья. Мир, который ты помогла закрыть... очень, очень давно.       Слова упали в тишину, как камни в воду. Март 7 уставилась на неё, не в силах осмыслить услышанное.       — Я?.. Закрыть?.. О чём ты?!       — Ты не помнишь, — констатировала золотоглазая. — Конечно. Ты сама так захотела. Ты выбрала лёд, потому что правда была слишком тяжёлой. Правда о том, кто ты. О том, что ты сделала. О том, кем ты была — до того, как стать Март 7.       — Я не... я не выбирала лёд! — запротестовала Март 7. — Меня нашли во льду! Я не помню, как там оказалась! Я вообще ничего не помню до того, как меня разбудили!       — Именно, — кивнула золотоглазая. — Ты не помнишь. Потому что воспоминания — это боль. А ты не хотела боли. Поэтому ты выбрала лёд. Холод. Забвение. Ты выбрала начать всё заново — с чистого листа, без прошлого, без ошибок, без... без всего, что делает тебя тобой.       Март 7 отступила на шаг. Её сердце колотилось где-то в горле.       — Это неправда, — прошептала она. — Ты лжёшь.       — Я никогда не лгу, — спокойно возразила золотоглазая. — Я могу недоговаривать. Могу говорить загадками. Но лгать — нет. Это не в моей природе. Ты знаешь это. Где-то глубоко внутри, под слоем льда и забвения, ты знаешь, что я говорю правду.       Она подошла ближе — теперь их разделяло не больше шага.       — Ты хочешь знать правду? — спросила она. — Настоящую правду? Тогда слушай. Ты — не то, чем тебя считают. Сад Воспоминаний... они нашли тебя, да. Они дали тебе свой дар. Свой световой конус. Свою «отправную точку». Но ты не их дитя. Ты никогда им не была.       — О чём ты? — Март 7 сжала кулаки. — Я связана с Памятью. Мой фотоаппарат фиксирует моменты, которые я не снимала. Я вижу образы из прошлого. Чёрный Лебедь говорила со мной...       — Твой фотоаппарат — это инструмент, — перебила её золотоглазая. — Не более. Он фиксирует то, что ты не можешь забыть. Но твоя суть — не в Памяти. Твоя суть — в...       Она замолчала.       В Пространстве Пути повисла тишина — такая глубокая, что Март 7 слышала биение собственного сердца. Астероиды перестали вращаться. Спираль вокруг жёлтого луча замерла. Даже звёзды, казалось, потускнели.       А затем золотоглазая произнесла слово — но Март 7 услышала его не как звук. Она услышала его как вибрацию, проходящую сквозь всё её существо.       — Ты — дитя ████████████.       Слово было неразборчивым. Оно не достигало ушей — оно проникало прямо в сознание, но даже там оно было искажено, как будто сама реальность не позволяла его услышать. Март 7 чувствовала его смысл — огромный, древний, пугающий, — но не могла облечь в звуки. Она знала только, что это слово означает что-то, связанное с огнём. С концом. С началом. С разрушением и созиданием одновременно. С чем-то, что предшествовало всему.       — Я не понимаю... — её голос был едва слышен. — Что это значит? Что это за слово?       — Поймёшь, — ответила золотоглазая. — Когда пройдёшь через врата. Когда увидишь то, что скрыто. Когда вспомнишь, кто ты была... до льда.       Золотоглазая отступила на шаг и указала на врата.       — Они открыты для тебя. Всегда были открыты. Ты можешь пройти — и узнать правду. Всю правду. Кто ты. Откуда ты. Что ты сделала. Почему оказалась во льду. Почему Сад Воспоминаний принял тебя, зная, что ты — не их дитя.       Март 7 перевела взгляд на врата. Огромные, полупрозрачные, они возвышались над ней, как приговор. За ними был Амфореус. За ними были Стелла и Дань Хэн. За ними были ответы на все вопросы, которые мучили её с того самого дня, как она проснулась во льду и поняла, что не помнит ничего.       — Или, — продолжила золотоглазая, — ты можешь повернуть назад. Проснуться в своей постели на Экспрессе. Продолжить жить как Март 7 — фотограф, подруга, девочка без прошлого. Это твой выбор. Я не могу и не хочу решать за тебя.       Март 7 смотрела на врата и молчала. В её голове проносились образы. Стелла — её улыбка, её смех, её рука, которую она сжимала в трудные моменты. Дань Хэн — его спокойный голос, его редкие, но тёплые слова, его плащ, который он отдал Стелле, когда та замёрзла. Химеко — её уверенность, её лидерство, её забота, скрытая за внешней сдержанностью. Вельт — его мудрость, его терпение, его слова: «Ты — часть экипажа. Не потому, что ты скрываешь свою связь с Памятью. А потому, что эта связь — часть тебя».       Они все были там, на Экспрессе. Они ждали её. Они нуждались в ней.       А ещё — они были на Амфореусе. Стелла и Дань Хэн. Одни, в незнакомом мире, полном опасностей. Что, если она могла им помочь? Что, если её знания — или её способности, кем бы она ни была на самом деле, — могли спасти их?       Март 7 сделала шаг к вратам. Не из любопытства. Не из страха. Из чувства долга.       — Мои друзья там, — произнесла она. — Если я могу им помочь... я должна идти.       Золотоглазая улыбнулась. Но в этой улыбке — впервые за всё время — проскользнуло что-то похожее на печаль.       — Я знала, что ты это скажешь, — произнесла она. — Ты всегда это говоришь.       Март 7 не спросила, что значит «всегда». Она уже взялась за ручку врат.       Ручка врат была странной — не металлическая, не каменная, а... живая? Сгусток света, сформированный в форме человеческой ладони. Когда Март 7 коснулась её, она почувствовала тепло. Не обжигающее — именно тёплое. Как кожа живого существа. Как прикосновение друга.       Она потянула.       Створки разошлись без звука. Здесь, в месте, где время остановилось, не было трения, не было сопротивления. Только золотой свет — ослепительный, всеобъемлющий, — хлынувший из прохода и заливший всё вокруг.       Март 7 обернулась. Золотоглазая стояла на том же месте, не двигаясь. Её золотые глаза сияли — два маленьких солнца на лице, которое было точной копией её собственного.       — Я буду ждать здесь, — произнесла она. — Когда вернёшься... если вернёшься. А теперь иди. Они ждут тебя.       Март 7 посмотрела в золотой свет. Где-то там, за этой завесой, был Амфореус. Были Стелла и Дань Хэн. Была правда — та самая, которую она так долго искала и которой так боялась.       Она сделала шаг.       Золотой свет поглотил её.       А на Экспрессе, в её каюте, тело Март 7, лежащее на кровати, вздрогнуло во сне — единственное, почти незаметное движение. Фотоаппарат на столике на мгновение включился. Объектив тихо жужжнул, фокусируясь на пустом пространстве, где только что витало сознание его хозяйки. Экран вспыхнул — и погас. В галерее появился новый снимок: пустая каюта, в центре которой висел едва заметный золотистый силуэт, похожий на спираль.       Золотой свет рассеялся.       Март 7 открыла глаза.       Она стояла на площади. Той самой площади в Охеме, которую она видела на снимках — центральной, перед статуей Кефала. Солнце на плечах Титана сияло мягким, вечерним светом. Вокруг неё ходили люди — жители Охемы, занятые своими повседневными делами. Торговцы закрывали лавки. Жрецы зажигали вечерние курильницы. Дети бегали между колоннами, играя в догонялки.       — Получилось, — прошептала Март 7. — Я здесь. Я на Амфореусе.       Она сделала шаг вперёд — и заметила, что её нога не издала звука. Она попыталась окликнуть проходившую мимо женщину, но та даже не обернулась. Март протянула руку, чтобы коснуться её плеча — и её пальцы прошли сквозь.       Она замерла.       — Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет...       Она попыталась снова. Подошла к торговцу, закричала ему в лицо, попыталась схватить за рукав — но её руки хватали пустоту. Торговец не видел её. Не слышал. Не чувствовал.       Она была здесь — но её не было. Призрак. Бесплотный наблюдатель. Сознание, запертое в этом мире, как в тюрьме, без возможности взаимодействовать с ним.       Паника нахлынула волной. Март 7 попыталась бежать — и не смогла. Её ноги двигались, но не касались земли. Она попыталась закричать — и не услышала собственного голоса. Она попыталась заплакать — но слёз не было, потому что не было тела, которое могло бы их производить.       — Помогите! — кричала она в пустоту. — Кто-нибудь! Пожалуйста!       Никто не отвечал.       Она стояла посреди Охемы — невидимая, неслышимая, одинокая, — и впервые за долгое время осознала, что такое настоящее одиночество. Не то, когда ты одна в своей каюте и смотришь на старые снимки. А то, когда ты окружена людьми, но никто из них не знает о твоём существовании.       Она попыталась вспомнить, что говорила золотоглазая. «Ты всегда приходишь, когда мир начинает трескаться по швам». «Ты помогла закрыть этот мир». «Ты — дитя ████████████». Но сейчас эти слова не имели значения. Сейчас имело значение только одно: она была здесь, но ничего не могла сделать.       Дверь в каюту Март 7 была не заперта. Она никогда не запирала её — как говорила сама Март, «мы все здесь одна семья, а в семье дверей не запирают».       Химеко и Вельт вошли без стука. Они уже полчаса ждали Март в общем зале — она обещала присоединиться к ним на ужине, но не пришла. Сначала они подумали, что она просто задремала — день был долгий, все устали. Но когда прошёл ещё час, а Март так и не появилась, тревога взяла верх.       Она лежала на койке, вытянувшись во весь рост. Её лицо было спокойным — безмятежным, как у ребёнка, который видит хороший сон. Грудь мерно вздымалась и опускалась в ритме дыхания. Но когда Химеко коснулась её плеча и тихо позвала по имени, Март не отреагировала.       — Март? — повторила Химеко громче. — Март, проснись.       Никакого ответа.       Вельт подошёл к койке и достал портативный сканер — один из тех приборов, которые всегда были под рукой. Он провёл им над телом Март 7, считывая жизненные показатели.       — Пульс замедлен, — констатировал он. — Температура тела ниже нормы на полтора градуса. Дыхание поверхностное. Физически она в порядке — никаких повреждений, никаких признаков болезни или отравления. Но...       — Но что? — спросила Химеко.       — Её сознание, — Вельт покачал головой. — Я не могу его обнаружить. Сканер показывает активность мозга, похожую на фазу глубокого сна, но сами паттерны... они не соответствуют никакой известной мне нейрологической карте. Как будто её разум не здесь. Не в этом теле. Не на этом поезде.       Химеко перевела взгляд на спящую девушку. Март 7 выглядела такой юной, такой беззащитной — и такой далёкой, словно она была не здесь, а где-то за миллионы световых лет отсюда.       — Это как-то связано с тем, что произошло в общем зале, — произнесла Химеко. — С той сущностью, что явилась к ней. С «Чёрным Лебедем».       — Вероятно, — согласился Вельт. — Но что именно произошло, мы не знаем. Март не рассказала нам всех деталей. Возможно, она и сама их не поняла.       Химеко обвела взглядом каюту — и заметила фотоаппарат. Он лежал на столике, выключенный, но что-то в нём привлекло её внимание. Она взяла его в руки — бережно, как берут хрупкую реликвию, — и включила.       Галерея. Последние снимки. Она пролистала их — и замерла.       Новый кадр. Тот, которого не было раньше. Пустая каюта — и золотистый силуэт в центре, похожий на спираль, застывшую в воздухе.       — Вельт, — тихо позвала она. — Посмотри.       Вельт подошёл и взглянул на снимок. Его лицо, обычно непроницаемое, на мгновение отразило тревогу.       — Это было сделано только что, — произнёс он. — Автоматически. Фотоаппарат сработал сам.       — Как и раньше, — добавила Химеко. — В прошлый раз он снял золотую реку со спиралью. В позапрошлый — перламутровую фигуру над городом. Каждый раз, когда с Март что-то происходило, он фиксировал это.       — Значит, сейчас тоже что-то произошло, — сказал Вельт. — Что-то, что заставило её сознание покинуть тело.       Они обменялись долгим, тревожным взглядом.       — Мы должны связаться с Гертой, — решительно произнесла Химеко. — Немедленно. Если сознание Март переместилось на Амфореус — или куда-то ещё, — нам нужно знать.       — И сообщить Стелле и Дань Хэну. Каким-то образом, — добавил Вельт. — Если Март каким-то образом оказалась там... им нужно знать, что она может быть рядом. Пусть даже невидимая.       Химеко уже шагнула к двери, когда Вельт добавил:       — Но связисты молчат. Телеметрический сигнал с Амфореуса прерывист, голосовая связь невозможна. Всё, что мы можем, — это попытаться достучаться до Герты. И ждать.       — Тогда будем ждать, — сказала Химеко. — И надеяться, что Март проснётся сама. Или что кто-то на Амфореусе заметит призрака среди живых.       Она бросила последний взгляд на спящую Март 7. Девушка лежала всё так же неподвижно, и только её ресницы едва заметно вздрагивали — словно там, далеко, она видела сон, который не могла рассказать.       На Окраине Времени царило то особое, дремотное спокойствие, которое всегда наступало после важного хода. Шахматная доска мерцала, и на ней появилась новая фигура — миниатюрная Март 7, которую Шут только что переставил с клетки «Экспресс» на клетку «Амфореус».       Шут откинулся в своей тени, скрестив руки на груди. Его маска замерла на лике, выражающем странную смесь удовлетворения и задумчивости.       — Она прошла, — произнёс он. — Как и в прошлый раз. Ты довольна?       Мана-Йуд-Сушаи стояла над доской — или, вернее, её присутствие концентрировалось там, где стояла бы смертная, решившая наблюдать за партией. Её аура была тяжелее обычного. Гуще. Словно сам воздух вокруг неё сгустился, готовый разразиться грозой.       — Я не довольна, — ответила она. — Она не должна была проходить. Она должна была остаться там, в безопасности. Но она всегда выбирает этот путь. Всегда.       — Это потому, что она — дитя ████████████, не так ли? — спросил Шут. — Они все такие. Упрямые, бесстрашные, готовые разрушить себя ради других. Ты это знаешь лучше меня.       — Заткнись, Шут.       Шут хихикнул — тихо, почти неслышно, — но осёкся. На его маске застыл лик с выражением, отдалённо напоминающим сочувствие. Редкое зрелище для того, кто воплощал собой Радость.       — Ты боишься за неё, — произнёс он. — За ту, что была твоим... кем? Другом? Союзником? Отражением? Ты боишься, что она вспомнит себя прежнюю и перестанет быть той Март 7, которую ты знаешь. Или — что ещё хуже — она вспомнит то, что сделала, и...       — Я сказала, заткнись, — голос Маны-Йуд-Сушаи прозвучал холоднее, чем обычно. В нём не было гнева — только усталость. Древняя, как сама Окраина Времени.       Шут замолчал. Его маска застыла. Тишина, повисшая в пространстве, была тяжелее любых угроз.       Камера медленно опустилась на шахматную доску. Три фигуры стояли теперь на клетке «Амфореус»: Стелла, Дань Хэн — и Март 7. Три крошечные фигурки, замершие в ожидании следующего хода. Три судьбы, сплетённые воедино невидимыми нитями, которые тянулись из прошлого и уходили в будущее.       Где-то далеко, на планете-ленте, запертой за барьером из шести Путей, три сознания — два телесных и одно бесплотное — двигались навстречу друг другу, не зная, что их пути уже пересеклись.       А на Окраине Времени тот, кто называл себя Шутом, и та, кого называли Мерзостью, смотрели на доску и ждали.