Глава 8. Недоверие Разумов

      Герта проснулась от того, что солнце светило прямо в глаза.       Странно. В её лаборатории не было окон. Искусственное освещение имитировало суточный цикл — старая привычка, оставшаяся с тех времён, когда она ещё помнила, что значит жить по биологическим часам, а не по графику экспериментов. Сейчас «утро» было тёплым, янтарным, почти ласковым. Она заморгала, пытаясь сообразить, почему шея затекла, а во рту пересохло.       Кресло. Она заснула в кресле.       На плечах лежал плед. Не её — она никогда не держала в лаборатории текстиль, считая это... ну, нерациональным, что ли. Плед был серый, с геометрическим узором, слишком аккуратно подвёрнутый по краям. Механическая точность. Она узнала бы эту точность из тысячи.       — Ты совсем не отдыхал?       Скрюллум сидел за терминалом в той же позе, что и вчера. Или позавчера. Или когда там она отключилась. Его спина была прямой, пальцы зависли над сенсорной панелью, а вокруг головы лениво кружили три светящиеся бабочки — проекции его сенсоров. Он не обернулся.       — Я не нуждаюсь в отдыхе так, как ты. Но ты нуждалась, и я не стал тебя будить.       Герта хмыкнула. Можно было бы обидеться, но плед был тёплым.       — Ты хоть заметил, что я заснула?       — На сорок седьмой минуте твоего монолога о квантовой запутанности. Ты остановилась на полуслове, и я предположил, что дальнейшие расчёты могут подождать.       — Я не говорила сорок семь минут подряд.       — Сорок три. Я округлил.       Герта фыркнула, сбрасывая плед, и подошла к своему терминалу. Экран был активен, и на нём висел открытый файл — не её. Она пробежалась глазами по строкам, и с каждой секундой её брови поднимались всё выше.       — Это... ты сделал?       Скрюллум наконец повернулся. Его лицо, как всегда, было почти неподвижным — но Герта уже научилась читать микровыражения: лёгкое напряжение уголков губ, чуть более быстрый ритм движения бабочек вокруг головы. Он волновался. Она понятия не имела, как научилась это понимать.       — Я провёл детальный анализ взаимодействия шести Путей в структуре барьера. Использовал данные, которые мы собрали во время сеанса связи с Экспрессом.       — Ты нашёл зоны наименьшего сопротивления.       — Нашёл. Двенадцать точек.       Трёхмерная модель Амфореуса развернулась на голографическом экране, расцвеченная слоями — как геологический разрез, только вместо пород здесь мерцали спектры Эонов. Герта приблизила одну из точек, тускло-синюю на стыке зелёного и красного. Память и Разрушение. Опасное соседство.       — Но?       — Но все они всё ещё смертельно опасны, — закончил Скрюллум. — Вероятность летального исхода для любого, кто попытается пройти, колеблется от шестидесяти трёх до девяноста одного процента. Для живых существ.       — Для живых существ, — повторила она. — А для неживых?       — Ты не зонд, Герта.       — Я знаю, кто я.       Она отвернулась к экрану, но спиной чувствовала его взгляд. Чёрт бы побрал эти механические глаза — они, кажется, видели больше, чем любые человеческие. И он был прав. Она не зонд. Она — та, кто хочет заглянуть за грань любой ценой. И цена эта раньше никогда её не останавливала.       Раньше.       Она развернула карту барьера во всю стену. Шесть слоёв, двенадцать точек входа — и ни одной безопасной. Это раздражало. Она не привыкла, чтобы перед ней ставили стены, через которые нельзя пройти.       — Смотри сюда, — Герта ткнула пальцем в стык Изобилия и Разрушения. — Вот здесь энергии взаимно нейтрализуются. Они держат друг друга в шатком равновесии, как два хищника, которые рычат, но не нападают. Если мы подадим квантовый резонанс точно в эту точку, мы можем «проколоть» барьер. Не сломать — просто создать микроразрыв, достаточно большой для передачи сигнала.       Скрюллум подошёл ближе. Его бабочки перестроились, образовав треугольник вокруг проблемной зоны. Он молчал секунд десять — для него это означало, что он просчитывает.       — Расчёты показывают тридцать семь процентов вероятности дестабилизации всей структуры.       — Тридцать семь — это не сто.       — Это больше трети. — Его голос не стал громче, но приобрёл какую-то новую твёрдость, которой она раньше не слышала. — Это не просто барьер, Герта. Это колыбель спящего. Если мы разрушим её, мы можем уничтожить и мир внутри, и тех, кто в нём.       — Я не предлагаю разрушать. Я предлагаю проколоть.       — В данном контексте разницы нет.       Она резко выдохнула. Чёртов педантичный механический перфекционист. Вечно он видит риски, которых она не хочет замечать. Или не хочет? Или видит, но всё равно готова на них идти, потому что результат...       — Ты предлагаешь ничего не делать? Ждать?       — Я предлагаю понять, прежде чем действовать.       — Мы понимаем уже третьи сутки! Пока мы понимаем, Стелла и Дань Хэн — на планете, о которой мы ничего не знаем!       — Именно поэтому мы не можем ошибиться.       — А если ожидание — уже ошибка?       Они стояли друг напротив друга, разделённые голограммой. Свет от неё падал на лицо Скрюллума, делая его черты ещё более резкими, почти пугающими. И Герта вдруг поняла, что никогда не видела его таким... напряжённым? Нет, не напряжённым. Испуганным.       Злость пришла сама собой — привычная, удобная, проверенная годами.       — Ты боишься, — сказала она тихо. — Ты боишься ошибиться. Потому что у тебя безупречный послужной список, и ты не хочешь его портить. Тебе страшно, что кто-то увидит: идеальный Скрюллум может просчитаться.       Он дёрнулся. Почти незаметно — человек бы не уловил. Но она уловила.       — А ты, — его голос стал почти ледяным, — не ценишь жизни тех, кто внутри. Потому что привыкла жертвовать другими ради науки.       Вот оно. Сказано.       Тишина повисла в лаборатории, как пыль в невесомости — медленная, всепроникающая, оседающая на всё. Бабочки Скрюллума замерли. Герта смотрела на него, чувствуя, как внутри что-то сжимается в тугой узел — не злость, нет. Что-то другое. Что-то, что она не хотела называть.       — Я не...       Она замолчала. Потому что он был прав. И неправ одновременно. И объяснять разницу не было сил.       — Хорошо, — сказала она, отворачиваясь. — Делай по-своему.       Следующие несколько часов были отвратительными.       Они разошлись по разным углам лаборатории. Герта села за расчёты, отключив все внешние каналы связи. Кроме одного — канала с Экспресса, который висел в углу экрана тусклой иконкой. На случай, если Химеко выйдет на связь. Или Стелла. Или Дань Хэн.       А может, ей просто не хотелось совсем обрывать контакты с внешним миром.       Скрюллум отправил своих бабочек собирать данные с периферии. Большая часть сенсоров кружила вокруг барьера, считывая мельчайшие колебания энергий. Но одна бабочка — он не знал, что она это заметила, — осталась рядом с ней. Маленькая, золотистая, она сидела на краю её терминала и едва заметно пульсировала светом, словно дышала.       Он всё равно не мог не заботиться. Даже когда злился. Даже когда она сказала те слова.       «Ты боишься, потому что у тебя безупречный послужной список...»       Она перекатывала фразу в голове снова и снова, как надоевший камешек в ботинке. Она была неправа. По всем пунктам неправа. Он боялся не за репутацию. Он боялся за неё. И за тех, кто внутри. А она просто... привыкла бросаться словами. Привыкла, что слова — это оружие, и бить первой проще, чем ждать удара.       А он сказал — «ты не ценишь жизни». И это тоже было неправдой. Ценила. Просто никогда не признавалась. Даже себе.       Она покосилась на бабочку. Та подмигнула ей — кажется, иронично.       — Не смотри на меня так, — пробормотала Герта. — Я всё равно не умею извиняться.       Бабочка, разумеется, не ответила. Но ей показалось, что пульсация стала чуть теплее.       Сигнал с Экспресса пришёл в середине условного дня.       Герта включила канал, ожидая услышать голос Стеллы или, на худой конец, Вельта с очередной порцией философских размышлений. Но это была Химеко. И голос у неё был такой, каким говорят новости, после которых всё меняется.       — Март 7 впала в коматозное состояние.       Герта замерла. Скрюллум, находившийся на другом конце лаборатории, резко обернулся.       — Подробности, — сказала Герта. Одно слово, военная привычка, оставшаяся с тех времён, когда она работала не одна.       — Это произошло после контакта с одной из местных... сущностей. Мы не уверены до конца. Но её сознание, похоже, переместилось на Амфореус. Врачи на Экспрессе делают всё возможное, но это не физическая травма. Это что-то другое. Она просто... ушла.       Герта и Скрюллум обменялись быстрыми взглядами. Всего секунда — но за неё они успели сказать друг другу больше, чем за предыдущие часы. «Потом разберёмся». «Сейчас — работа». «Я с тобой».       — Нам нужна любая информация, — продолжала Химеко. — Всё, что вы нашли. Всё, что может помочь понять, что с ней и как вернуть её обратно.       — У нас есть кое-что, — сказал Скрюллум, подходя ближе. — Герта?       Она кивнула, уже разворачивая данные по фотоаппарату Март.       — Я проанализирую снимок, который она сделала в момент «ухода». Там может быть закодированная информация. А ещё... — она замялась, подбирая слова, — есть теория.       — Какая? — голос Химеко стал острее.       — Мы обнаружили след взломщика, — сказал Скрюллум. — Кто-то уже проходил через барьер Амфореуса. Изнутри. Мы думаем, что сознание Март могло воспользоваться той же лазейкой. Если мы поймём, как именно она прошла, возможно, мы сможем помочь ей вернуться.       Пауза. Химеко переваривала информацию.       — Это... звучит обнадёживающе. Спасибо. Держите меня в курсе. Конец связи.       Экран погас.       Герта и Скрюллум остались вдвоём. Тишина, но уже не та, что была утром. Другая. Более... рабочая, что ли.       — След взломщика, — сказала Герта, глядя на Скрюллума. — Хорошая мысль. Я бы не догадалась.       — Догадалась бы. Просто чуть позже. — Он чуть наклонил голову, и в этом жесте ей почудилось что-то похожее на примирение.       Она не улыбнулась. Но уголок губ дёрнулся.       Где-то за пределами реальности, где время текло не вперёд, а в любую сторону, куда дул ветер из Бессмыслия, была шахматная доска.       Она парила в пустоте, усеянной звёздами, которые на самом деле были не звёздами, а застывшими мгновениями — моментами выбора, которые кто-то когда-то сделал или не сделал. Доска была огромной, но фигур на ней было всего ничего. Две. Разведённые по разным сторонам.       Шут сидел на краю доски, болтая ногами, и смотрел на них с выражением абсолютного, незамутнённого восторга.       — О, они такие забавные! — Он хлопнул в ладоши, и эхо разнеслось по пустоте, заставив звёзды-мгновения на секунду дрогнуть. — Одна хочет сломать стену кувалдой, другой хочет договориться с замко́м. Интересно, кто победит?       Напротив Шута, по другую сторону доски, сидела она.       Мана-Йуд-Сушаи.       Та, что не любила, когда её тревожили. Та, что уснула после сотворения всего — и видела миры как эхо своего собственного барабана. Сейчас она не спала. Или... почти. Сложно было сказать, потому что её глаза были открыты, но взгляд оставался где-то далеко, в глубинах, куда даже Шут не решался заглядывать.       — Никто, — сказала она. Голос был тихим, но не слабым — скорее, уставшим. Таким голосом говорят те, кто видел слишком много концов. — Истина не в победе. Глаза невежественного человека неспособны увидеть истину среди страниц Пураны.       Шут замер. Перестал болтать ногами. Это было редкое зрелище — Шут, который затих.       — Пурана? — переспросил он. — Ты имеешь в виду те древние тексты, что пылятся в архивах Эрудиции?       — Я имею в виду знания, которые лежат на поверхности, но остаются невидимыми для тех, кто смотрит слишком пристально.       Она не двинулась с места, но фигуры на доске — две, одна со знаком бесконечности, другая с узором из бабочек, — чуть сдвинулись. Не поменяли клетки. Просто стали на полтона ближе друг к другу.       — Они найдут ответ не в глубине барьера, — продолжала Мана-Йуд-Сушаи, и её голос звучал теперь как колыбельная, только наоборот — от этой колыбельной просыпались мысли, а не засыпали. — А в том, что уже знают. Просто нужно посмотреть иначе.       Шут задумался. Он потёр подбородок, прищурился, затем вдруг расхохотался — весело, беззлобно, как хохочут дети, когда понимают шутку, которую никто больше не понял.       — Ты даёшь им подсказку, но они не слышат! — Он захлопал в ладоши. — Ты жестока, Мерзость! Жестока и прекрасна!       Мана-Йуд-Сушаи не ответила.       Камера — если бы здесь могла быть камера — задержалась на двух фигурах на доске. Они стояли раздельно, но тени их почти соприкасались. И медленно, очень медленно, расстояние между ними сокращалось.       Шут перестал смеяться.       — Они всё-таки сблизятся? — спросил он уже тише, почти без игры. — Я думал, будет драма. Ссора, хлопанье дверьми, один уходит в ночь, другой страдает под дождём...       — Это не твоя пьеса.       — Знаю. — Он вздохнул. — Поэтому и интересно.       Вечером — или тем, что в лаборатории считалось вечером, — Скрюллум заварил чай.       Герта услышала знакомый звук: мягкое шипение нагревателя, звон чашки, шорох заварки. Она не обернулась. Она всё ещё сидела над расчётами, хотя работа уже не шла — мозг прокручивал утреннюю ссору, и цифры никак не хотели складываться в осмысленную картину.       Шаги. Совсем близко. Чашка опустилась на стол перед ней — аккуратно, чтобы не задеть разбросанные стилусы.       Она подняла голову.       Скрюллум стоял рядом, не глядя на неё — его взгляд был прикован к голограмме Амфореуса на главном экране. Но поза была другой. Не напряжённой. Почти... расслабленной?       — Я была резка, — сказала Герта.       — Я был излишне осторожен. — Он помедлил. — Но не потому, что не доверяю тебе. Наоборот.       Она моргнула. Такого ответа она не ждала.       — Что ты имеешь в виду?       Скрюллум наконец повернулся. Бабочки вокруг его головы замедлили движение, словно тоже готовились слушать.       — Ты — самый блестящий ум, который я знаю. — Он говорил это без пафоса, как констатируют факт. Как говорят «вода кипит при ста градусах» или «энтропия всегда растёт». — Когда ты предлагаешь рискованный план, я боюсь. Не за план. За тебя. Потому что я верю, что ты можешь его осуществить. И тогда я могу тебя потерять.       Долгая пауза.       Герта отвела взгляд. Уставилась в чашку — чай был зелёный, с какими-то травами, она не разбиралась. Пар поднимался тонкой струйкой, закручивался, исчезал.       — Я тоже боюсь, — сказала она тихо. — Потерять тебя. Потерять их — Стеллу, Дань Хэна, Март. Я привыкла работать одна. Понимаешь? Привыкла, что за мои ошибки никто не платит. А теперь...       Она не закончила. Да и не нужно было.       Скрюллум молчал. Одна из его бабочек — та самая, золотистая, — опустилась на край чашки и замерла там, как будто охраняя.       — Чай остынет, — сказал он наконец.       — Я знаю.       — Остывший чай невкусный.       — Я знаю.       Она взяла чашку. Сделала глоток. Чай был идеальной температуры.       Конечно. Он рассчитал.       Иногда прорыв случается не тогда, когда ты упорно долбишься в стену, а когда останавливаешься и смотришь на неё под другим углом.       Герта пересматривала логи. Старые записи. Первые сообщения от той сущности, которую они назвали «Колыбелью». Она прокручивала их снова и снова — и вдруг заметила то, что всё время было перед глазами.       — Она ни разу не атаковала первой.       Скрюллум оторвался от своей работы.       — Что?       — «Колыбель». Посмотри логи. Все наши столкновения — она отвечала на наши попытки пробиться. Жёстко отвечала, да. Но никогда не атаковала первой. И сообщения... — Герта прокрутила несколько строк. — «Не приближайтесь». «Вы не знаете, что будите». «Уходите». Это не угрозы. Это предупреждения. Она нас защищала. От самой себя.       Скрюллум подошёл к терминалу, просмотрел логи — быстро, гораздо быстрее, чем мог бы человек. И кивнул.       — Ты права. Она не агрессор. Она страж.       — Которая спит. Или притворяется спящей. Или...       Она замолчала, потому что в голове что-то щёлкнуло. Слова, которые она читала сотни раз. «Его сон — это милосердие».       — Что, если мы попробуем не атаковать барьер, — медленно произнесла она, — а попросить разрешения?       Скрюллум наклонил голову.       — Ты предлагаешь вежливо постучаться?       — Именно. — Она почти улыбалась. — Мы пошлём сигнал не как хакеры, а как... ну, как гости. Используем телеметрию вагона как идентификатор. «Мы те, кто отправил этих двоих. Мы хотим помочь. Позвольте нам говорить».       Бабочки вокруг головы Скрюллума оживились. Заметались быстрее. Герта уже знала: это хороший признак.       — Это может сработать, — сказал он. — Это... изящное решение.       — Спасибо.       — Ты сама до него дошла.       — Нет, — она покачала головой. — Я дошла до него, потому что ты остановил меня утром. Если бы не ты, я бы уже ломала барьер. И, возможно, угробила бы всех.       Он ничего не ответил. Но бабочка на краю чашки мигнула чуть ярче.       Они составили сообщение.       Не код взлома. Не вирус. Не квантовый резонанс. Просто текст. Обычный текстовый запрос, вплетённый в телеметрический сигнал, который они слали Амфореусу с самого начала.       Герта диктовала. Скрюллум кодировал.       — «Идентификация: члены экипажа Звёздного Экспресса», — говорила она, расхаживая взад-вперёд. — «Союзники тех, кто сейчас находится на поверхности. Не имеем враждебных намерений. Запрашиваем контакт».       — Добавь про Март, — напомнил Скрюллум.       — «Сообщаем: одна из наших, Март 7, чьё сознание находится на Амфореусе, в опасности. Просим любой информации, которая может помочь ей вернуться».       — И ещё кое-что.       — Что?       — «Пожалуйста».       Герта остановилась. Посмотрела на него.       — Ты серьёзно?       — Любые системы, даже самые древние, распознают базовые маркеры цивилизованного общения. «Пожалуйста» не снижает информативности запроса, но повышает вероятность положительного ответа на восемнадцать процентов.       — Ты это только что придумал?       — Вычислил. Но звучит убедительно, правда?       Она фыркнула. Но добавила.       Они запустили сообщение. Сигнал ушёл — тонкая нить телеметрии, несущая в себе слова, а не команды. И наступила тишина.       Секунда.       Десять секунд.       Минута.       Герта уже собиралась сказать что-то язвительное про «восемнадцать процентов», когда экраны мигнули.       Все разом.       Текст появился на главном дисплее — ровный, спокойный, без единой ошибки в кодировке:       «Запрос получен. Анализ... Союзники не подтверждены. Но сострадание распознано. Доступ ограничен: аудиоканал. Одно сообщение. Говорите».       Герта и Скрюллум переглянулись.       — Это победа, — сказала она.       — Это начало, — ответил он.       И тут встал вопрос.       Одно сообщение. Всего одно. Что сказать?       Герта хотела запросить данные. Полный пакет — структура Амфореуса, природа спящего, энергетический профиль, всё, до чего они не могли добраться извне. Это был шанс, которого у них не было никогда.       Скрюллум предлагал другое.       — Предупреждение. Для Стеллы и Дань Хэна. То, что мы знаем: о спящем, о шести Путях, об опасности дестабилизации. Они на планете, и они не знают и десятой доли.       — Мы не знаем, дойдёт ли сообщение именно до них.       — Мы можем попросить «Колыбель» передать.       — Это будет уже второе сообщение. — Герта раздражённо постучала пальцами по столу. — Ограничение чёткое: одно.       — Значит, нужно уместить всё в одном.       Спор был мягким. Почти академическим. Они перебрасывались вариантами, как теннисным мячом — туда-сюда, туда-сюда, — и в какой-то момент Герта поймала себя на мысли, что ей это... нравится. Сам процесс. Диалог. Когда тебя слышат и возражают не для того, чтобы укусить, а чтобы найти лучшее решение.       Компромисс нашёлся быстро.       Сжатый пакет. Предупреждение о спящем, описание Путей, пересекающихся на Амфореусе, указание на опасность нарушения равновесия. И в конце — просьба к Стелле и Дань Хэну: подтвердить получение любым способом, который они смогут найти.       Герта диктовала сухо, чётко, без эмоций. Скрюллум добавлял технические детали, которые делали сообщение компактнее. Они закончили за четверть часа.       — Отправляй.       — Уже ушло.       Теперь оставалось только ждать.       Ждать Герта не умела.       Это был один из её самых больших недостатков — она признавала это неохотно, но честно. Когда работа шла, когда расчёты требовали внимания, она могла сидеть за терминалом сутками, забывая есть. Но когда всё было сделано и оставалось только ждать ответа, она превращалась в ходячую пружину, готовую сорваться.       Она расхаживала по лаборатории. Туда-сюда. Мимо столов, мимо голограммы, мимо Скрюллума, который сидел неподвижно, как статуя, и только бабочки выдавали его внутреннее состояние — они хаотично порхали, сталкивались, разлетались. Признак беспокойства. Она уже знала.       — Мы сделали, что могли.       Скрюллум не ответил. Она продолжила ходить.       — Это было лучшее, что мы могли сделать в данных обстоятельствах. Мы не можем заставить «Колыбель» ответить. Мы не можем ускорить процесс.       — Ты сама себе это говоришь?       — Да. И не мешай.       Он не мешал. Он просто сидел и смотрел на голограмму Амфореуса — шесть слоёв, медленно вращающихся друг относительно друга. Красиво было. Если забыть, что этот красивый шар может в любой момент схлопнуться, погребая под обломками реальности всех, кто внутри.       Герта остановилась напротив него.       — Ты всегда умеешь найти позитивную сторону.       — Кто-то должен, — он чуть повернул голову. — Ты обычно находишь негативную. Вместе мы видим картину целиком.       Она не нашлась, что ответить. Может, и не нужно было.       Пружина внутри чуть ослабла. Совсем чуть-чуть. Но этого хватило, чтобы она перестала ходить и села рядом.       Чтобы скоротать ожидание, они взялись за данные, переданные Химеко.       Фотоаппарат Март 7 зафиксировал последний кадр в момент её «ухода» — тот самый миг, когда сознание переместилось на Амфореус. Снимок был странный. Не просто изображение, а что-то более сложное — Герта сразу поняла, что там закодированы дополнительные слои информации. Март, может, и не учёный, но её интуитивное владение Памятью работало на уровне, который даже Эрудиция не всегда могла объяснить.       Скрюллум анализировал снимок параллельно с ней, и через час напряжённой работы он нашёл то, что искал.       — Вот. Паттерн.       Он вывел на экран увеличенный фрагмент. Герта присмотрелась и ахнула.       — Это та же сигнатура.       — Да. След взломщика, который мы нашли раньше. Март прошла тем же путём.       Герта откинулась в кресле. Мысли закрутились, цепляясь одна за другую, выстраивая цепочку, которая вела в темноту.       — Она использовала лазейку. Но как она её нашла? Март не учёный, не хакер. Она даже не знала, что мы отслеживаем этот след.       Скрюллум помедлил.       — Возможно, ей помогли. Та сущность, что притворялась Чёрным Лебедем. Или кто-то ещё.       — Или она знала путь, — сказала Герта, и ей самой не понравилось, как это прозвучало. — Знала, потому что уже проходила его раньше.       — Ты думаешь, она была на Амфореусе до того, как её нашли во льду?       — Я думаю, что прошлое Март 7 — ключ ко всей этой загадке. И оно намного старше, чем мы предполагали.       Скрюллум ничего не сказал, но бабочки его замедлились — он обдумывал. И она знала, что он придёт к тому же выводу. Может, не сразу. Может, с другими формулировками. Но придёт.       Потому что она ему верила. И он верил ей.       Глубокая ночь. Или то, что в лаборатории считалось ночью — освещение приглушилось до минимума, оставив только мягкое свечение экранов и голограмм да холодный свет далёких звёзд, который просачивался через иллюминаторы.       Герта снова заснула.       На этот раз не провалилась в сон посреди фразы — она сама закрыла глаза, уступив усталости, которая накопилась за двое суток почти непрерывной работы. Кресло было неудобным, а поза — смешной: поджав ноги, привалившись плечом к подлокотнику. Но она спала. Дышала ровно. И не вздрагивала.       Скрюллум подошёл бесшумно.       Плед — тот самый, серый, с геометрическим узором, — снова лёг на её плечи. Его пальцы задержались у края пледа, почти касаясь её плеча. Почти. Он остановился в миллиметре, словно боялся разбудить. Или разбить что-то хрупкое, чему он пока не знал названия.       Одна из бабочек — та самая, золотистая, — спустилась и села на подлокотник рядом с Гертой. Засветилась мягким, тёплым светом. Ночник. Хранитель.       — Ты не одна, — сказал Скрюллум шёпотом. То ли ей, то ли себе. — Ты никогда не была одна. Просто не знала этого.       Камера медленно отъехала, оставляя их вдвоём в полумраке — её, спящую, и его, стоящего рядом, как часовой. Как страж. Как кто-то, кто дал себе слово, которое никогда не нарушит.       Под утро экран ожил.       Герта проснулась от сигнала — резкого, но не тревожного. Так пищат приборы, когда происходит что-то долгожданное. Она сбросила плед и подскочила к терминалу, ещё толком не проснувшись.       Текст на экране был коротким. Всего три слова:       «Получили. Живы. Спасибо. Стелла. Дань Хэн».       Герта перечитала три раза. Потом ещё раз. И улыбнулась.       Это было настолько редкое зрелище, что Скрюллум замер. Он видел, как она хмурилась, скептически поджимала губы, закатывала глаза, язвила, спорила. Но улыбалась? Искренне, без сарказма, без защиты?       — Ты улыбаешься, — сказал он.       — Я в курсе, — она не перестала.       — Это хороший знак.       — Заткнись.       Но это «заткнись» было сказано с такой теплотой, что он не стал спорить.       — Они получили сообщение, — сказала она, глядя на экран. — Значит, у нас есть связь.       — Значит, — подтвердил он, — мы можем помочь им.       Они стояли у главного экрана. Голограмма Амфореуса медленно вращалась перед ними — шесть слоёв, шесть пульсирующих спектров, шесть Эонов, оставивших свои отпечатки на спящем мире. И где-то там, под этими слоями, находились их друзья. И враги. И тайны, которые ещё только предстояло раскрыть.       — Мы всё ещё не знаем, — сказала Герта, — кто создал этот мир. Кто спит внутри. И чем всё закончится. Но теперь мы не просто наблюдатели.       — Мы — участники, — закончил Скрюллум.       — Именно.       Она помолчала, глядя на голограмму. Свет от неё падал на лицо, делая черты мягче.       — Как и должно быть, — сказал Скрюллум негромко. — Мы — Эрудиция. Наше дело — не только знать, но и действовать на основе знаний.       — Ты стал более решительным.       — А ты — более осторожной. Мы влияем друг на друга.       Она повернулась к нему:       — Это плохо?       Он ответил не сразу. Но когда ответил, в его голосе появилось то, что трудно было описать словами. Может быть, теплота. Может быть, что-то большее.       — Это хорошо.       Голограмма Амфореуса вращалась.       Шесть слоёв мерцали, накладываясь друг на друга, — как радуга, только не из света, а из чего-то более древнего. Из энергий, которые возникли задолго до того, как человечество научилось считать звёзды. Из воли Эонов, которые играли в свои игры, не всегда замечая, что в их тени живут обычные люди. Со своими страхами. Со своей любовью. Со своей надеждой.       Затемнение.