* * *

Ударный дрон, пульсируя матово-жидким металлом, завис немного выше уровня глаз, заставляя пехотинца задирать голову. Гравимоторы машины смерти едва слышно подвывали, подстраивая обтекатели под рваные порывы ветра. Из центрального окуляра вырвался тонкий луч сканера, короткими рывками прошелся по тактическому шлему и замер, фиксируя биометрию цели. Сегодня утром их десантировали на планету для зачистки юго-западного сектора. Теперь его тяжелый плазмаган валялся в серой пыли, наполовину погрузившись в пористую, похожую на губку почву, по которой то и дело пробегали красные прожилки активных минералов. — Стой смирно, падаль, — проскрежетал голос из динамиков дрона. — Руки за голову. Пальцы в замок. Голос принадлежал такому же солдату, как и он сам. Операторы сидели где-то совсем рядом, в заглубленном блиндаже за ближайшим хребтом из крошащегося сланца. Они видели пехотинца через сенсоры машины, но выходить на открытое пространство не спешили. В этой войне слишком часто сдавались лишь для того, чтобы в последний момент разжать ладонь с ядерной микро-гранатой, когда конвой подойдет вплотную. Рядом с корпусом дрона вспыхнула мерцающая голограмма. Из боковых ниш аппарата выдвинулись спаренные лазерные излучатели, линзы которых налились багровым светом, целясь точно в грудную пластину брони. Лицо оператора, испачканное технической мазью, было сосредоточенным и злым. Он не собирался тратить на одиночного пехотинца одноразовый ударный заряд дрона, если того можно было просто обездвижить. — Вон то дерево, — оператор кивнул в сторону индигового исполина с раздутым, похожим на мешок стволом. — Иди к нему. Лицом к стволу. Живо. Солдат подчинился. Он сделал несколько тяжелых шагов, спотыкаясь о пульсирующие корни, которые уходили глубоко в серо-красную землю. Над головой расстилалось тяжелое зеленое небо, лишенное облаков. Сквозь него были отчетливо видны безмолвные вспышки в глубоком космосе — там огромные крейсеры обменивались залпами, прошивая черноту лазерными нитями. Но здесь, на поверхности, мир сузился до размеров одного синего растения с шершавой, похожей на выдубленную кожу корой. Пехотинец уткнулся визором в холодную индиговую поверхность. Ствол был гладким, но на ощупь напоминал наждак. Далеко вверху, где начинались ветви, виднелись острые, загнутые вверх шипы, а из кроны свисали длинные гибкие отростки, увенчанные пушистыми светящимися кистями соцветий. Они едва заметно вибрировали, выбрасывая в воздух сиреневую пыльцу. — Руки вверх, обхвати ствол, — скомандовал голос из блиндажа. — Выше. Максимально высоко. Из манипулятора дрона с сухим щелчком вылетела катушка монотроса. Тончайшая молекулярная нить, почти невидимая в свете зеленого солнца, с тихим свистом обвилась вокруг запястий и дерева. Трос мгновенно натянулся, фиксируя руки пехотинца в поднятом положении и намертво прижимая его грудью к кожистому синему мешку. Нить врезалась в перчатки, лишая пальцы чувствительности. — Пока повисишь здесь, — произнес оператор, и его голограмма начала тускнеть. — Парни закончат зачистку периметра и заберут тебя, если будет время. В этот момент тишину сектора разорвал тонкий свист. Из-за горизонта, со стороны позиций, которые они штурмовали утром, вылетел зенитный залп. Дрон попытался резко сменить форму, перетекая в обтекаемую капсулу для маневра, но дистанция была слишком мала. Вспышка на мгновение осветила шершавую кору прямо перед глазами пехотинца. Голограмма мгновенно схлопнулась. Искореженные остатки машины рухнули в метре от дерева, зарываясь в землю. Раскаленные капли жидкого металла брызнули на серую пыль, выжигая в пористой почве дымящиеся лунки. Земля под ногами дыбом встала от прямого попадания тяжелой ракеты всего в паре десятков метров, а следом за ней в почву ввинтился целый залп, превращая пространство в сплошной фонтан из огня и шмата скальной породы. Пехотинец видел, как блиндаж противника за хребтом просто перестал существовать — прямое попадание вскрыло укрепление, словно консервную банку, вышвыривая в багровый воздух куски разорванной обшивки и обгоревшие ошметки плоти тех, кто только что управлял его жизнью через экран монитора. Ударная волна плотным пластом ударила в грудь, выбивая дух и срывая крепления шлема, который тут же бесследно исчез в воющей круговерти пыли и камней. Его не оглушило и не вывернуло мозг наизнанку только из-за вживленных киберперепонок, которые мгновенно заблокировали слуховые каналы, оставив вместо разрывов лишь тяжелую ватную пульсацию в висках. Очередной снаряд с сухим треском срезал крону индигового дерева, и верхушка с шипами и соцветиями улетела в пламя, оставив лишь обрубок ствола в три человеческих роста. Когда вал огня пронесся мимо, сектор превратился в дымящуюся килзону, сплошь изрытую глубокими воронками, из которых тянуло горелой органикой и озоном. Солдат остался жив, он висел в самом центре выжженного поля, ослепший от летевшей в лицо грязи и копоти, которые толстым слоем облепили кожу и броню. Монотрос, невосприимчивый к жару взрывов, все так же безжалостно фиксировал его руки высоко над головой, намертво прижимая грудью к кожистой синей коре оставшегося от дерева обрубка. * * * Он долго и мучительно моргал, пытаясь вытолкнуть из глаз едкую смесь серой пыли и крошки, пока мутные очертания развороченного мира не начали обретать резкость. Лицо горело, иссеченное песком, но руки были бесполезно задраны вверх, прижатые монотросом к кожистому обрубку ствола. Пехотинец дернул подбородком, с трудом ловя ртом ворот киберкостюма, и до хруста в челюсти прикусил контактную пластину. Возле самого уха раздался характерный щелчок активированной рации, и из динамика, встроенного в воротник, пошел сухой цифровой шум. — Запрос... запрос эвакуации, — прохрипел он, чувствуя вкус крови на прокушенной губе. — Сектор юго-запад, квадрат семь. Я зафиксирован на объекте. Повторяю, я обездвижен. В ушах, сквозь гул киберперепонок, прорезался многоголосый шум эфира. Его слышали все. Враг, затаившийся в уцелевших норах далеко на краю сектора, молчал; они видели через удаленные орбитальные системы слежения одинокую фигуру у синего столба, но посылать группу в перепаханную килзону ради одного пленного не имело смысла, как не имело смысла и тратить дорогостоящий лазерный заряд на того, кто и так не представлял угрозы. Он повернул голову вбок, отрывая лицо от шершавой коры, и перед ним открылся весь масштаб разгрома. Сектор был изуродован: повсюду зияли глубокие, дымящиеся воронки, на дне которых застывал расплавленный кремний. Земля была перепахана так глубоко, что обнажились пульсирующие корни растений, теперь разорванные и сочащиеся густым соком. Ни одного целого камня, ни одной живой тени — только мертвая, выжженная пустошь под безучастным зеленым небом. — Седьмой, это база, — из воротника отозвался сухой, свободный от эмоций голос диспетчера своих. — Видим тебя. Наведение подтверждено. Эвакуация в данном районе невозможна, уровень опасности критический. Ресурс на спасательную операцию не выделен. — Я живой! — выкрикнул солдат, дергаясь всем телом, отчего монотрос еще глуже ушел в перчатки. — Я цел! Пришлите дрон, перережьте нить! — Извини, брат, — голос диспетчера оставался ровным. — Снимать щиты с периметра ради одной единицы нецелесообразно. Мы деактивируем твой маяк. Чтобы не достался противнику, активируем протокол «Очистка». Прощай. Внутри грудной пластины костюма что-то коротко пискнуло. Пехотинец зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли кровавые пятна. Он сжался, втягивая голову в плечи, ожидая, что сейчас микро-детонатор превратит его легкие и сердце в облако раскаленного пара. Секунды растягивались в вечность. Он хрипел, вжимаясь плечом в обрубок синего дерева, выкрикивая бессвязное «нет, не надо, а-а-а», но взрыва не последовало. Вместо смертельной вспышки в районе солнечного сплетения раздался лишь тихий треск короткого замыкания, и из-под нагрудника повалил тонкий, вонючий дымок. Электроника детонатора, выжженная недавним близким арт-ударом, окончательно сдохла. Радиосвязь в воротнике продолжала работать, но посланный импульс самоуничтожения просто завяз в оплавленных микросхемах. — База? Детонация не прошла! — задыхаясь, прошептал он в пластину. — Слышите? Я все еще здесь! Эфир отозвался лишь тяжелым статическим треском. Свои отключились, удалив его координаты из активных целей. Чужие не отвечали, не желая тратить боеприпасы на бесполезный кусок мяса, который не владел никакой ценной информацией. Он больше не представлял интереса ни для тех, ни для других. * * * Пехотинец стоял, примотанный к синему пню, посреди выжженой пустоши, под безмолвными вспышками идущего над его головой звездного сражения. Он остался в этом внезапном затишье, в зенице самого ока бури, в эпицентре урагана уничтожения, ревущего металлом и лазерами, посреди их рукотворного ада. Весь грохот, крики рации и свист ракет разом схлынули, оставив его один на один с изуродованной равниной. Огромное пространство юго-западного сектора теперь дышало лишь жаром остывающих воронок и тяжелым испарением вскрытой земли. Тишина казалась физически ощутимой, густой и вязкой, как тот синий сок, что медленно сочился из обрубка дерева прямо перед его лицом. Далеко над головой, в безвоздушной вышине, продолжалась иная война. Там, за пределами зеленой атмосферы, медленно и величественно дрейфовали колоссальные тени звездных крейсеров. Их угловатые, хищные силуэты перекрывали свет далеких светил, безмолвно проплывая сквозь космический холод. Звездная часть сражения была лишена звука, но полна яростного света: небо то и дело прошивали ослепительные иглы лазеров, а короткие вспышки аннигиляции расцветали беззвучными огненными цветами, мгновенно гаснущими в черноте. На измазанном грязью и копотью лице пехотинца отражалась эта грандиозная светомузыка смерти. Его зрачки ловили каждый всполох орбитального боя. То мертвенно-белый, то кроваво-красный свет далеких взрывов пульсировал на его коже, выхватывая из темноты застывшее выражение абсолютного одиночества. Он стоял, примотанный к остатку синего ствола, и смотрел ввверх, в небо, превратившееся в живой экран, на котором из далекого космоса транслировался финал великой битвы... до которой ничейному пленнику в перепаханной килзоне уже не было никакого дела. * * * Потянулись бесконечные, тягучие часы, превращая каждую минуту в пытку неподвижностью. Он остался в той же позе, прижатый грудью к стволу, с руками, закинутыми за индиговый обрубок и намертво стянутыми монотросом. Плечевые суставы начали ныть еще в полдень, а к середине дня боль стала острой, прошивающей позвоночник при каждом вдохе. Он снова и снова начинал рвать нити, изгибаясь всем телом и пытаясь вырвать запястья из петли, но молекулярная жила лишь глубже уходила в композит перчаток, добираясь до живого. После ряда попыток он с пугающей ясностью осознал, что у него слишком низкий болевой порог. Чтобы освободиться, нужно было совершить один резкий, сокрушительный рывок — позволить мононити полностью перерезать сустав и отсечь кисть. Но одна мысль о пульсирующем дикой болью обрубке руки заставляла тело предательски обмякать, как только холодный укус троса достигал нервных окончаний. Он сухо сглатывал, пытаясь протолкнуть через вязкую гортань застрявший комок страха, но не был способен на это физически; животный страх перед осознанной ампутацией приковывал его к синему обрубку надежнее, чем сама технология врага. Главной пыткой стал переполненный мочевой пузырь, затмивший собой и тянущую резь в пустом животе, и сухость потрескавшихся губ. Он терпел до последнего, стискивая зубы и вжимаясь лицом в шершавую, кожистую кору, которая пахла пылью и горьким соком. До ночи было еще далеко, зеленое солнце стояло высоко, беспощадно высвечивая каждую деталь выжженной килзоны, и спрятаться от собственного позора было некуда. Судорога внизу живота становилась невыносимой, застилая зрение пеленой, пока он судорожно втягивал воздух сквозь плотно сжатые челюсти. Наконец, мышцы самопроизвольно расслабились. Он почувствовал, как по внутренней стороне бедра под плотной тканью киберкостюма потекла горячая, обжигающая струя. Жидкость быстро скапливалась в ботинках, и ее липкое, унизительное тепло, сменившееся холодной, вонючей сыростью, заставило его зажмуриться от полноты позора и бессилия. Он остался стоять, медленно высыхая под лучами местного зеленого светила. В его киберботинках встроенная система постепенно впитала основную часть влаги, но костюм на подобный позор рассчитан не был; фильтры пота и системы регенерации не справились с объемом едкой жидкости. Он высох, но вонь продолжала стоять в ноздрях, напоминая о случившемся при каждом вдохе. Тело затекало все сильнее. Перед глазами плыли красные пятна, сознание ускользало. Но когда его тело, обмякнув в беспамятстве, сползет вниз по стволу и повиснет на руках, мононить перережет их, преодолев сопротивление ткани перчаток. Пехотинец заерзал, стараясь сползти ниже по стволу. Ему удалось опуститься на колени. Он навалился на чуть пологое основание ствола грудью и животом, проваливаясь в вязкое полузабытье. * * * Потянулись дни. Полубредовое состояние то и дело прерывалось приступами голода, который поначалу заставлял желудок сжиматься в тугой, болезненный узел, а затем сменился изнуряющей пустотой. Ночью в секторе воцарялся космический холод, вытягивающий остатки тепла из неподвижного тела. Пехотинец дрожал, прижимаясь лицом к синему обрубку, стараясь сохранить крохи энергии. Потом приходил рассвет, и первое время солнце согревало, принося обманчивое облегчение, но вскоре оно начинало выжигать пустошь с новой силой. Становилось невыносимо жарко. Воздух дрожал над оплавленным кремнием воронок, и жажда, до поры таившаяся на задворках сознания, проснулась окончательно. Она пришла последней, но мучила больше всего на свете. Рот превратился в сухую, раскаленную пещеру, где распухший язык тщетно пытался найти хоть каплю влаги. Он смотрел на индиговую поверхность дерева прямо перед глазами, и любая мысль о воде — даже о горьком, ядовитом соке этого растения — становилась единственным смыслом его угасающего существования. На исходе четвертых суток небо из зеленого стало пепельно-серым, и на сектор обрушился тяжелый, крупный дождь. Вода падала на раскаленную пыль, выбивая из воронок облака пара, и пехотинец, задыхаясь, ловил ртом каждую каплю, что срывалась с его собственного лица. Дождь был холодным, он приносил спасение и новую муку одновременно. Солдат извивался всем телом, пытаясь дотянуться губами до влажной ткани своего камуфляжа на плечах, и с жадностью высасывал воду прямо из пористой материи, чувствуя вкус копоти, соли и химии фильтров. Он облизывал шершавую кору дерева, собирая языком тонкую пленку влаги, которая стекала по индиговым складкам ствола. Но вода лишь дразнила потрескавшиеся, запекшиеся губы, не позволяя сделать ни одного полноценного, глубокого глотка. Она смывала грязь с его лица, стекала за ворот киберкостюма, пропитывала перчатки, но жажда внутри него оставалась такой же острой и жгучей. Монотрос, намокший и ставший почти невидимым, продолжал удерживать его руки над головой, пока он, стоя на коленях в грязной жиже, тщетно пытался наполнить иссохшее нутро этой скудной, ускользающей влагой. * * * Дождей больше не было. Дни... недели. Ничейный пленный медленно сходил с ума в тихой, изнуряющей агонии, пока грань между реальностью и вязким бредом окончательно не стерлась. В какой-то момент рассудок просто перегорел, не выдержав затянувшейся пытки — и это позволило ему, утратив страх боли вместе с остатками разума, наконец пересечь черту, отделяющую его от единственно возможного, кровавого освобождения. Он рванулся всем телом прочь от ствола, вкладывая в рывок весь остаток сил. Мононить с влажным хрустом прошла сквозь сустав, отрывая ему руку. Он заорал — страшно, надсадно, выплескивая криком срыв за пределы мыслимой боли. Захлебываясь шоком, он рухнул на колени в грязную жижу собственной крови, хлешущей из обрубка наземь. Но в этом теле уже некому было думать о спасении, о жгуте на рану, воде, о том, как доползти к своим. С искаженным лицом, на котором запеклась корка из крови и грязи, единственной уцелевшей рукой он полез в подсумок с гранатами. Нащупав ту, что лежала отдельно — тяжелую сферу «последнего возмездия» с атомным зарядом внутри, выколупал ее из гнезда непослушными пальцами. Он перекатился на спину, запрокинул голову к небу... и сорвал чеку. В последние микросекунды своей жизни, он лежал, глядя в зенит, и страшно, торжествующе смеялся. Яростная вспышка всепожирающего смертельного света мгновенно смела обугленные перелески, и колоссальное грибовидное огненно-дымное облако беззвучно расцвело над дрожащим горизонтом. И в раскаленном сердце стихийного ядерного распада возникла сингулярная точка новорожденной черной дыры.. В переполненную чашу человеческой боли агонизирующей вселенной упала последняя капля — эта ничтожная, маленькая и бессмысленная смерть того, кто никогда не тянул на героя. Вы хотели знать, как рождаются абсолютные черные дыры, прорастающие в бесконечность, достигая до края последних галактик? А вот так.