Слава победе!

Я заснул. Нос учуял запах травы и чего-то приятного — кажется, парфюма дамы. И глаза тут же открылись. Я сижу на берегу озера и смотрю на воду; солнце сверкает, и кажется, день разгорается. Рядом со мной сидит женщина и смеётся. Такая молодая, красивая, но я не помню её лица — помню только, как мне было весело и приятно. Я смеялся вместе с ней, поглядывая на её роскошное платье. Дерево было неподалёку от нас, какая-то небольшая вилла виднелась вдали, но я знал, что сзади — здание, возможно, моё. И резко всё закончилось, затихло. Сменилось безмолвной тишиной и гнетущим мраком. Было липко и холодно. Я видел свои руки и свои ноги — что ж, это хорошо. Я шаркнул ногой, и звук раздался эхом. Кажется, пол прозрачный. Делать было нечего, я шагнул в пустоту, просто шёл вперёд. Шаги отдавали эхом и звуком воды? Как странно... Я вошёл в дверь, и меня ослепил яркий свет. Дверь сзади меня захлопнулась, и я оказался в кабинете. Кабинет дышал степенностью и выдержкой, словно храня в своих стенах вековые секреты. Мягкий, утомлённый свет просачивался сквозь высокие окна, облачённые в невесомую кисею тюля, а затем поглощался тяжёлыми бордовыми портьерами, что ниспадали складками, точно застывшие потоки вина. Эти алые акценты эхом отзывались в глубине комнаты, отражаясь в обивке стульев с тёмными резными спинками и на гладкой поверхности круглого стола, словно пульсирующее сердце этого пространства. Под потолком, висела массивная люстра с пятью зелёными плафонами, бросая на стены тени причудливых узоров. Её бронзовое тело казалось покрытым патиной времени, напоминанием о бесчисленных днях и ночах, проведённых под её светом. В центре комнаты, как эпицентр мысли и труда, возвышался массивный письменный стол из тёмного дерева. Его поверхность, испещрённая, быть может, следами минувших баталий и триумфов, была освещена лишь одинокой настольной лампой с широким розовым абажуром, который отбрасывал тёплое, интимное свечение на разложенные бумаги. Комната на удивление была пуста. А из окон даже не звучали звуки улицы, лишь сильно бил яркий свет. Он был настолько ярок, что задержав взгляд можно было ослепнуть. Пол, укрытый добротным ковром тёмно-красного оттенка, всё это создавало атмосферу уединения. Каждая вещь в этом кабинете, от строгого расположения мебели до выбора цветов, говорила о приверженности традициям, о ценности порядка и незыблемости. И оно вызывало у меня чувство дежавю и необъятной радости. Что-то меня восхищало в данной стилистике. Я подошёл поближе к столу и встал напротив окна. Как же всё это странно. Не успел я моргнуть, как передо мной оказался… подождите, сам Йозеф Геббельс? Лицо его было искажено тревогой, глаза то и дело лихорадочно бегали по моему лицу. Не успел я и слова вымолвить, как министр с дрожью в голосе, быстрым, сбивчивым потоком слов, полных отчаяния, начал предупреждать меня, хватая за руки. — Ты обещаешь? — произнёс он, глядя мне в глаза с нескрываемым страхом. — Ч-что?.. — в полном недоумении выдавил я. — Обещаешь, что сделаешь всё как надо? Что не повторишь моих ошибок? Не знаю почему, но я стал его успокаивать и уверять в чём-то. Боже, что за бред! Но чем больше он говорил, тем сильнее я глох, и уже через несколько секунд я не слышал, о чём он с такой мольбой пытается меня предупредить. Видя, что я «теряюсь», Пауль впал в истинное отчаяние. Он метался, хватался за меня, пытался привести в чувство, но как бы он ни старался докричаться — всё было тщетно. К глухоте прибавилась слепота, и я снова погрузился в безмолвную тишину пустоты. *** Резкий, надрывный гудок вырвал меня из небытия. Я огляделся: крики чаек, мачты кораблей, здание биржи неподалеку. Сомнений нет — я в порту. Но я здесь не один. Мою ладонь сжимала маленькая ручка: девочка лет пяти увлеченно что-то рассказывала, перепрыгивая через трещины в плитах. Чуть поодаль шла женщина. Шестое чувство подсказывало, что это не та, из первого видения, — другая. Мы неспешно шли вдоль набережной. Ощущения были странными, пугающими: картинка дрожала и плыла, словно порождение какой-то чёртовой нейросети, но запахи и прикосновения оставались пугающе реальными. Девочка заглядывала мне в лицо, её глаза светились искренней любовью и нежностью. Она говорила и говорила, но я был словно за толстым стеклом — ни единого слова не удавалось разобрать. Там, под крики чаек, я окончательно потерял связь со своим «я». Эта малышка вызывала во мне безотчётную нежность, а в груди снова заворочалось странное чувство дежавю. Вскоре к нам примкнул и мальчик — постарше, лет десяти. Женщина, наша спутница, едва заметно улыбалась, прислушиваясь к болтовне дочери. Сын шёл чуть поодаль от матери, но в его фигуре не было подростковой отчуждённости — только спокойствие и какая-то мягкая доброта. Дальнейшее не требует долгих описаний, хотя на этот раз сон не спешил обрываться. Мы сидели за столом — я, дети и женщина, которую я считал женой. Мы пили чай и вели неспешную беседу. Обстановка была строгой, напоминающей скорее официальный кабинет, чем жилой дом, но, несмотря на это, меня окутывало ощущение абсолютного уюта.Среди множества образов, даривших мне калейдоскоп эмоций, один повторялся неизменно: музыкальный инструмент. То величественный чёрный рояль с букетом цветов в вазе, то старое, добротное деревянное пианино. И она... Та самая женщина из первого видения. Её невозможно было спутать ни с кем другим — её выдавала особая, ни на что не похожая энергия.Я играл для неё, а за окнами сиял всё тот же безликий белый свет. В какой-то момент она подошла почти вплотную и коснулась клавиш, извлекая случайный звук. – Можно я попробую? Слегка оробев, я уступил ей место. Наблюдая со стороны, я любовался тем, как грациозно она сидит. Девушка извлекла из инструмента простую, бесхитростную мелодию, и мы обменялись сияющими, полными счастья улыбками. Но видение разбилось. Я снова оказался в ледяной пустоте, в том безмолвном «нигде». Но теперь всё изменилось. В моей памяти, словно выжженное клеймо, остался образ её мягких чёрных волос. Теперь у меня есть зацепка. Теперь я знаю, за чем иду, и ничто не заставит меня свернуть с этого пути. Сознание вернулось рывком. В ту же секунду я осознал — нет, вспомнил, — кем являюсь на самом деле! «Что же это получается? Я в коме? — пульсировала в голове мысль. — Но если так, почему я проживаю чужую жизнь? Вижу всё глазами другой личности? Неужели у всех так? Нет, бред... Если бы я был в глубоком сне, я бы не смог этого осознать. Тогда где я на самом деле?» Параллельно с этой внутренней борьбой я брёл в кромешной тьме, двигаясь наугад. Странно, но пол под ногами слегка подсвечивался. Нет, не так: слабый, призрачный свет падал откуда-то сверху, но, сколько я ни всматривался, там была лишь бесконечная пустота. Видимо, здесь я сам был единственным источником света, как бы абсурдно это ни звучало. Да и о чём я говорю? Здесь сами законы физики вывернуты наизнанку. В поле моего зрения не было ровным счётом ничего: ни справа, ни слева, ни впереди. Мной больше не двигал интерес — только одно жгучее желание: выбраться. Чтобы кто-нибудь, наконец, объяснил мне происходящее! Пока я метался в этих мыслях, то со всего размаху врезался в какой-то столб и рухнул на пол. Выругавшись сквозь зубы, я поднял взгляд на это злосчастное препятствие, возникшее буквально из ниоткуда. — «Der Angriff... Die verfluchten Hakenkreuzler...» — прочитал я вслух, отчётливо слыша свой собственный русский акцент. На столбе была наклеена газета. Меня смутило то, что текст на ней состоял лишь из обрывочных фраз и разрозненных слов. Разумеется, я не понял почти ничего, но, узнав заголовок издания, смог кое-что предположить... «Am 11. Februar 1926 um 2 Uhr im Saal Karussell». Ниже была нарисована стрелка, указывающая направо. И как я её сразу не заметил? Недолго думая, я поднялся на ноги и пошёл туда, куда указывал указатель. По мере приближения Тьма расступилась, открывая взгляду очередную преграду — массивную чёрную дверь, затянутую густой паутиной и припорошенную седой пылью. Когда я коснулся деревянной ручки, мне показалось, что она рассыплется в моих пальцах, настолько хрупкой и древней она была. Это вызывало странный диссонанс. Предыдущая дверь, которую я оставил позади, выглядела новой, но в ней не было жизни: она казалась бледной, а свет за ней болезненно пульсировал и подрагивал. Эта же «старуха» буквально светилась изнутри. Мощный, чистый поток света пронзал мрак, маня за собой. Я толкнул скрипучую створку и переступил порог, уходя в неизвестность. И именно там, за этой пыльной дверью, меня ждал он. —Я заставил тебя ждать, — голос был глубоким, обволакивающим и пугающе спокойным. Я вздрогнул. В массивном кожаном кресле, почти сливаясь с густыми тенями кабинета, сидел человек. Свет едва касался его рук — больших и мощных, неподвижно лежащих на подлокотниках. — Присаживайся, — он указал на стул напротив. — Здрав... ствуйте... — голос подвёл меня, оборвавшись на полуслове. Ошеломлённый, я буквально рухнул в указанное кресло. Знакомец улыбнулся. В этой улыбке было что-то пронзительно знакомое, почти домашнее. — Переход из «Воспоминания» в «Реальность» всегда даётся... непросто. Его слова лишь подлили масла в огонь моего замешательства. Я посмотрел вниз: на дорогом ковре расплывались лужицы. Вода, преследовавшая меня в пустоте, всё ещё стекала с моих ботинок.Как странно.. — Где я нахожусь? — хрипло спросил я, чувствуя, как тяжёлые портьеры крадут звук моего голоса. — И та женщина у озера... кто она? Собеседник подался вперёд. Теперь лампа освещала его лицо, и я утонул в его ярко-голубых, льдистых глазах. — Важно не то, кто она, — мягко произнёс он. — Важно другое: ты нашёл в себе силы уйти. Солнечный берег, вилла, смех... Идеальный конец пути, не находишь? Но мы шагнули в бездну... На мгновение его взгляд потух, подёрнувшись пеленой скорби. Он опустил голову и тихо добавил: — Ты что-то вспомнил? — Не думаю... но... я скучал, — выдохнул я, и эти слова обожгли мне горло. — Я знаю... — едва слышно отозвался он. В кабинете повисла густая, звенящая тишина. Собеседник медленно встал и подошёл к окну, за которым была улица, серая погода и деревья. — Она была прекрасна, не так ли? — не оборачиваясь, спросил он. Его голос теперь звучал чуть глуше. — Та жизнь у озера, дети, смех, запах трав... Твоя заслуженная награда за всё, через что мы прошли тогда. Ты мог остаться там навсегда, забыть о долге, о боли, о наших поражениях. Ты мог просто... быть «счастливым». Я сжал подлокотники кресла. Образ женщины с чёрными волосами вспыхнул в памяти и тут же начал тускнеть, вытесняемый холодом этого кабинета. — Почему я не остался? — хрипло спросил я. — Если там был рай, почему я выбрал эту пустоту? Он обернулся. В его ярко-голубых глазах блеснула сталь. — Потому что твоя кровь помнит больше, чем твой разум. Ты сам почувствовал это: тот мир слишком идеален, чтобы быть правдой. Это была золотая клетка, созданная, чтобы убаюкать тебя, заставить забыть нашу клятву. Мы когда-то пообещали друг другу, что не остановимся, пока не допишем нашу историю до конца. А ты... ты всегда был слишком верен мне, чтобы позволить себе счастье в одиночку. Он сделал паузу, вглядываясь в моё лицо, и добавил почти шёпотом: — И ты этого не хотел. Он подошёл к столу и коротким, решительным жестом пододвинул ко мне ту самую папку, на которой красовалась символика удачи. Я коснулся её — бумага под пальцами казалась ледяной. — Ты видел газету на столбе. 11 февраля 1926 года, — продолжал он, наклонившись ко мне так близко, что мои щёки против воли приняли цвет роз от этого обжигающего присутствия. — Это твой компас. Мы шагнули в бездну вместе, и сейчас время снова сворачивается в петлю. Ты здесь не для того, чтобы оплакивать прошлое, а для того, чтобы исправить будущее. Сон закончился. Он открыл папку. На верхнем листе я увидел текст, написанный знакомым, летящим почерком. Моим почерком. Но дата в углу стояла завтрашняя. — Посмотри на это, — приказал он. — Ты уже начал писать это в своих мыслях, даже не осознавая. Пора перестать быть тенью из прошлого. Пора вспомнить, зачем мы здесь на самом деле. Ты готов вернуться в огонь и воду, в дождь и снег? Я посмотрел на свои руки — на них больше не было воды из пустоты. Зато я чувствовал, как внутри начинает разгораться то самое забытое пламя, которое когда-то заставляло миллионы сердец биться в унисон с нашими. — Я готов, — ответил я, и на этот раз мой голос был твёрдым. Я протянул руку, и мы скрепили нашу встречу рукопожатием. В то же мгновение по моим венам разлился нестерпимый жар, а само пространство кабинета будто обдало ярким пламенем моей пробудившейся души.Он поднял меня на ноги и мы близко стояли напротив друг друга. Я смотрел в его ярко-голубые глаза, чувствуя, как время и пространство окончательно перестают существовать. Были только мы и эта клятва, запечатанная огнём. — Я… я вас люблю, — выдохнул я. Эти слова, сорвавшиеся с губ, казались единственно важными. В них была вся правда моих скитаний, вся горечь потерь и вся радость обретения. Он не ответил сразу. Его пальцы чуть сильнее сжали мою ладонь, а в холодном блеске глаз было что-то бесконечно человеческое и тёплое. Он смотрел на меня так, будто видел все наши общие битвы и все века нашего одиночества друг без друга. — Знаю, — почти бесшумно повторил он, и в этом коротком ответе прозвучало признание того, что это чувство взаимно и вечно. — Иначе бы ты не нашёл эту дверь. Иначе бы нас обоих здесь не было. Он отпустил мою руку, но пламя внутри меня больше не гасло.Больше не погаснет. — Время подходит к концу, ты должен идти. Нас ждёт работа. Поверить не могу, но я послушал его. Я вышел, словно в трансе, ведомый его волей. Но стоило двери захлопнуться, как морок спал. Ужас одиночества сдавил горло, и я судорожно рванул ручку на себя. Но удача, о которой он говорил, в этот миг изменила мне: старое дерево хрустнуло, и ручка осталась в моей ладони бесполезным обломком. — Скажите! Умоляю, скажите! Мы встретимся снова?! — мой крик сорвался на хрип. Я исступлённо колотил в эту чёртову чёрную поверхность, не желая верить в разлуку. Но дверь не просто заперлась — она начала таять, как туман под утренним солнцем. Последний оплот реальности растворился, оставляя меня один на один с ледяной пустотой. Кабинет, свет лампы, его голос — всё исчезло в одночасье. Я рухнул на колени, и тишину бездны разорвали мои рыдания. — Как мне вас найти?.. Звук будильника.