Часть 1

Лэйн смотрела в окно на ночное небо, сидя на старом каменном подоконнике, который за свою жизнь поведал всё, что только можно. Теперь он наблюдал апокалипсис: хаос, кровь, бесконечные страдания несчастных невинных душ, борьбу смертных и бессмертных за одну единственную цель — мир в мире. Впервые за долгое время Лэйн видела небо таким спокойным. Звёзды умиротворённо сияли на алеющей полоске заката и на потемневшем синем покрывале небесного купола. Тишина здесь была особенной. Она не имела ничего общего с пустотой — скорее, это была густая, вязкая, сотканная из эха далёких криков и шёпота, оседающей на руины пыли. Лэйн сидела, обхватив колени руками, и чувствовала спиной ледяное дыхание древнего камня Оксфорда. Подоконник, источенный трещинами, словно морщинами, действительно помнил другое время — спокойное, безмолвное, без грома взрывов и криков людей. Когда-то на этом месте смеялись дети, а влюблённые назначали тайные встречи под покровом сумерек. Теперь же он стал молчаливым троном наблюдателя конца времён. За окном расстилался пейзаж, который разум отказывался принимать как реальность. Город внизу напоминал вскрытую грудную клетку исполинского зверя: рваные раны улиц, обломанные рёбра балок, покосившиеся колоны храмов и особняков, клубящийся над всем этим жар, смешанный с запахом гари и озона. Где-то далеко, на границе города, всё ещё звенела сталь — смертные и бессмертные продолжали свой бесконечный спор за право обладания этим миром, певшим реквием. Но небо пока не участвовало в этой войне. Лэйн чуть наклонила голову, позволяя взгляду утонуть в бесконечности за грязным стеклом. Закат исчезал прекрасно и, на удивление, мягко. У самого горизонта всё горело красным пламенем, словно сама земля получила смертельную рану и теперь медленно истекала кровью в небесную высь. Этот густой, пульсирующий багрянец переходил в нежный пурпур, а тот, в свою очередь, растворялся в глубокой, почти чернильной синеве. Звёзды зажигались так, будто ничего не случилось. В этом и заключалась самая жестокая ирония, от которой у Лэйн перехватывало дыхание. Они сияли умиротворённо, равнодушно и чисто. Их не волновало то, что где-то возникли новые заражённые, что где-то пали очередные города, которые раньше гордо хранили свои традиции и культурные памятники, что кто-то потерял близких и смысл своего существования. Им не было дела до хруста костей под колесами перевёрнутых машин, до бескровных тел, что питают собой каждую трещину, до горького пепла, оседающего на губах. Созвездия складывались в те же узоры, что и тысячу лет назад, когда первые люди на этой земле смотрели вверх в поисках богов. Теперь боги спустились. И мир содрогнулся от ужаса их близости, словно лучше бы они оставались сказками и легендами. Прохладный ветер скользнул в разбитую раму, тронул спутанные пряди волос Лэйн, принеся с собой далёкую мелодию. Это не был плач и не боевой клич. Где-то на уцелевшей колокольне, повинуясь то ли чуду, то ли сквозняку, качнулся и запел колокол. Его низкий, утробный звук поплыл над мёртвыми кварталами, на мгновение заглушив какофонию страдания. Лэйн прикрыла глаза, но тут же открыла, услышав стук в свою комнату. — Лэйн? Можно войти? — услышала она голос Дмитрия и соскочила с подоконника. — Я принёс тебе поесть. — Секунду! — крикнула ему Лэйн и, накинув на себя тонкий розовый халат, напоминающий отдалённо домашнее тепло обычной жизни, по которой она так скучала. Она открыла дверь и впустила Дмитрия вовнутрь. Он тихонько прошёл к ней и, закрыв дверь за собой, кивнул ей на поднос с сухим пайком, который в этот раз был гораздо богаче и на запах даже приятнее, чем прошлый раз. — Тебя не было на обеде, — заметил Дмитрий. — А тебе стоит беречь свои силы и энергию. — Благодарю за заботу, я просто забылась как-то… — пробормотала, смутившись от такой чуткости, Лэйн. — Но не стоило уж… — Стоило, — перебил он мягко, но с той непреклонной железной уверенностью, что всегда заставляла её сердце биться чуть быстрее. Дмитрий поставил поднос на старый дубовый стол и повернулся к ней. В полумраке комнаты, освещённой лишь дрожащим пламенем одинокой свечи да призрачным светом звёзд, его глаза казались темнее обычного — в них плескалась та же чернильная синева, что раскинулась за окном. Лэйн невольно запахнула халат плотнее у горла, хотя в комнате вдруг стало теплее, даже жарче, несмотря на то, что помещение обычно чуть продувалось из-за щелей в оконных рамах. Или ей только казалось, что в комнате сделалось жарче? Дмитрий в свою очередь не торопился уходить. Он стоял совсем близко — достаточно, чтобы она уловила исходящий от него едва заметный запах кожи, металла и чего-то ещё, терпкого, свойственного только ему. — Ты снова смотрела на звёзды, — произнёс он не вопрос, а утверждение, проследив взглядом к подоконнику, где ещё хранился отпечаток её тела. — Я знаю эту твою привычку. Когда что-то тревожит — ты ищешь ответы в небе. — Но ответов в небе нет… — прошептала Лэйн, чувствуя, как внутри что-то дрогнуло — тонкая струна, натянутая между усталостью от войны и жаждой чего-то совсем иного. — А если есть? — усмехнулся внезапно Дмитрий, скрещивая руки у груди. — Тогда что? — вопросом на вопрос ответила она. — Тогда, может быть, ответы есть здесь, — его голос понизился до бархатистого шёпота, того самого, от которого в прошлой, мирной жизни, где они друг для друга были ещё не знакомы, у неё подкашивались колени. Дмитрий медленно поднял руку и, едва касаясь, убрал прядь волос с её лица. Движение было до боли осторожным, словно она — хрупкое сокровище, уцелевшее среди всего этого хаоса каким-то невероятным чудом. Подушечки его пальцев прошлись по виску, очертили линию скулы и замерли на подбородке, чуть приподнимая её лицо. В этом прикосновении не было грубости — только немой вопрос и позволение. Лэйн почувствовала, как жар приливает к щекам, а дыхание само собой становится поверхностным, прерывистым. — Дмитрий… — выдохнула она его имя, и это прозвучало совсем не как протест. Скорее, как приглашение. Где-то за стенами их временного убежища мир продолжал рушиться, но сейчас расстояние до апокалипсиса измерялось не милями, а биением двух сердец. Его губы тронула лёгкая, почти незаметная улыбка — не та, боевая, с которой он вёл за собой бессмертных, а та, личная, которую Лэйн видела лишь однажды, в момент особой близости. Он склонился к ней, но вместо поцелуя, которого она уже ожидала, лишь коснулся губами её лба. Долго, трепетно, с той сдержанной нежностью, что обещала гораздо больше, чем могла дать страсть. Его руки легли на её плечи поверх тонкого шёлка халата, и сквозь ткань она ощутила тепло его ладоней — надёжное, успокаивающее, пробуждающее. Большие пальцы начали выводить медленные круги, разминая напряжённые мышцы. — Ты замёрзла там, на камне, — прошептал он, чувствуя прохладу её кожи. — Давай я тебя согрею. Это было сказано так просто и так многозначительно одновременно, что у Лэйн перехватило дыхание. В горле встал комок — не от страха, а от острого, почти невыносимого чувства благодарности и зарождающейся, робкой надежды на то, что даже в этом мире, сошедшем с ума, может существовать что-то ещё, кроме боли. Она сама потянулась к нему, преодолевая последние сантиметры разделяющего пространства. Розовый халат скользнул с одного плеча, открывая бледную, почти светящуюся в темноте кожу, но Лэйн этого даже не заметила. Сейчас существовало лишь его дыхание, его руки, всё смелее путешествующие по её спине, и это новое, пьянящее чувство абсолютной защищённости в кольце его объятий. За окном всё так же безучастно сияли звёзды, но теперь Лэйн было всё равно. Она нашла свои ответы не в холодном небе, а в тепле того, кто отказался оставить её одну даже на краю вечности.