Songfic

                               Девочка со спичкой В нашем городе не осталось ни черта: трава сожжена и похоронена в земле, чего не удостоились люди, а земля похоронена под обломками. Шаги разносились с раздражающим звуком перетекания бетонной крошки и пепла под подошвой. Все кварталы вмиг, словно по волшебству, превратились в пыль и пепел. Бежа от дворца, как грибница мицелия, разрастаясь и опоясывая ныне город тысячи огней, тысячи звёзд и миллиона надежд. — Хорошо ли видно с трона, что ты сделала с моей душой, наследница Нерона? Крики в пустоту всегда казались лучше, но на сей раз она была не желанной. И можно ли остаться одному среди огненных зеркал? Она восседала на этом прахе словно на троне, любуясь собственным деянием. Это блаженная глупость и наивность импульсом прошлась от позвоночника к рукам, и результатом стали лишь намертво сжатые кулаки. Эти волосы сродни огню, что она сняла, кожа словно пепел, пленяющая взор, сродни полотну Боттичелли, "Венера" и столь же разрушительна, сколь и божественна. — Но, девочка, спрячь лучше все свои спички. Я слишком горячий, слишком токсичный. Разве не пугала мама, что играть с огнём опасно? Но тебе всё было мало. Что же, гори-гори ясно… Я — пламя пожаров. Ни капли не жаль. Пробуешь убежать, но окутана жаром. Моя Жанна д’Арк. Я прошу тебя, ответь:ну почему, почему такой бардак? И отчего ты стала ведьмой, а? А ты лишь промолчишь, расплываясь в улыбке. Не вымолвила ни слова, даже губы не дрогнули, словно при признании, что ты ведьма, у тебя вырвали язык. А ты всё ещё отметала сатану. Только улыбнулась — медленно, почти лениво, как будто это не задевало, не значило ничего. Эта улыбка всегда сбивала с толку сильнее любых криков и огня. В ней не было ни раскаяния, ни злости — только странная, тихая отрешённость. Будто она уже давно жила в другом финале их истории, куда ему не было доступа. И именно это молчание бесило больше всего. Он ждал хоть чего-то, хоть движения, хоть чего-то, что докажет, что она не просто воображение или галлюцинация. Но она выбрала самое жестокое — ничего. В нос с порывом ветра ударил удушающий дым, застилая пеленой всё, словно пытался притвориться утренним лёгким туманом, столь невинным и приятным. — Скажи хоть что-нибудь… — почти шёпотом произнёс он, наклоняясь к ней. Она лишь чуть склонила голову, и улыбка стала мягче. Почти нежной. Почти… прощальной. — Чёртов Купидон… — выдохнул он, отводя взгляд, который выедал дым и гарь. — Какой идиот дал ему в руки оружие… Единственное, что мне оставалось — это винить Купидона, совершившего столь страшный, нелепый грех. Не судьбу, не тебя — а именно его, легкомысленного стрелка, который без зазрения совести выпустил из арбалета две стрелы, даже не проверив, какие именно держит в руках. Ошибка — всего лишь миг невнимательности, но какой же жестокой и непоправимой она оказалась. И в этом перекосе — вся трагедия. В этом неравенстве — вся моя боль. Иногда я думаю: а бывают ли у Купидонов сомнения? Ошибаются ли они чаще, чем принято верить? Или это не ошибка вовсе, а нечто иное — что-то, что просто не способно подняться ввысь, не способно стать настоящим чувством для двоих? И бывают ли Купидоны с арбалетами? И потому мне остаётся лишь одно — проклинать его. Не за любовь, а за её искажение. За ту жестокую шутку, в которой сердце становится мишенью, а чувства — случайной ошибкой. — Посмотри, как красиво горит. Всё, что ты когда-то просила забыть, теперь превращается в пепел, медленно оседающий у нас под ногами. Слышишь, как трещат воспоминания? И пускай ты искра, что сожгла третий Рим. Детка, ты не осилишь Париж, нет. Сколько бы ты ни бросала спичек, сколько бы ни лила бензин в каналы прошлого — это не утопить, не скрыть, не похоронить. Огонь может уничтожить форму, но не смысл. А смысл, к несчастью, живучее нас с тобой его найдут в осколках, на руинах мира в пепелище. Мне давно уже не жжётся, ни внутри, ни под кожей. Будто всё выгорело до состояния холодного угля. Твой фантом цвета красной зари я вовек не забуду — он, словно клеймо, пронзил клетки до самых костей. Не могу забыть тебя на фоне рассвета, который кровью разбавлял пустоту небосклона. Как пятно на небе, которое невозможно стереть, даже если разбавлять его собственной кровью. И я понимаю — это всё проделки разума. Химия, импульсы, сбои в нейронах. Фантомная боль, которой уже нет, но она почему-то остаётся. Как шрам, который не болит, но зудит при перемене погоды. — Наше прошлое — это дым, — говоришь ты. Что ж… тогда давай угорим. Не спасаться, не тушить — а остаться в этом пламени до конца. Пусть оно поглотит нас не по отдельности, а вместе. Без расчёта, без страха, без попытки выжить. Симпатичная девочка со спичками… Ты ведь всегда знала, чем это закончится. Просто хотела ещё немного света. Отче, простите, ведь я согрешил. Эти очи ласкались к фальшивой мессии. Руки в молитве пристойно сложил — а после развёл её стройные ноги. Долгие ночи, порочные связи. Связаны кисти — затягивай узел. Боже, я стал законченной мразью, прочно увяз в абьюзивном союзе! Я стою сейчас под сводами храма, где шёпот тонет в тяжёлом дыме кадила, и слова мои глухо бьются о камень, как будто с усилием воли выпадают безвольно с моих губ, словно смертники или сумасшедшие без крыльев с надеждой взлететь бросаются с края, будто сами не верят в своё искупление. Отче, я не знаю, где кончается страсть и начинается грех. Я приходил к ней как к святыне, а уходил — как вор, унося с собой остатки веры, но не в того, в кого должен. Колени дрожали не от смирения — от осознания, как низко я пал, как легко позволил себе назвать это любовью. Впрочем, не то чтобы я не любил. Но, отче, вот самая грустная новость: дура надела пластмассовый нимб — и, чёрт возьми, я поверил в её невесомость! Но теперь, когда всё загорелось, эта сука ответит за ересь, за каждую тень, что легла между нами, за каждую трещину, что пошла по сердцу, как по старой стене. Пора попрощаться так, чтобы отголосок остался в костях, чтобы через века по ним нашли причину возгорания. Я хочу извиниться, как последняя молитва перед тем, как всё окончательно рухнет. Пора сказать goodbye. Esperaste, mi amor… ты ждала, как ждут пришествия, как ждут суда, моей личной испанской инквизиции. И пускай пылает устье Стикса цифровых площадок, пускай горят все наши переписки, все слова, что когда-то казались вечными. Я проливаю свои огненные слёзы прямо к твоим босым пяткам. Из четырёхкамерной канистры — этого упрямого сердца, что всё ещё качает, пусть и не кровь, но что-то, что уже не горит. Для меня любовь — это искусство, а искусство беспощадно. Я надеюсь, ты замёрзла там, где стоишь, потому что моё пламя тебя согреет. Пламя — Виа Долороза. Ведь алый — единственный цвет, который нам подошёл. Что ж, тогда мы оденем тебя в этот алый. Мы оденем тебя в алый цвет — не как в платье, а как в твоё искупление, пропитанное жаром и грехом. Огонь поглотит твою плоть, выжигая твои грехи, моя милая Жанна.