Часть 1

      Пятна возле кошачьих ушей точно светились в темноте парижского вечера. Рене растерянно водил пальцем по холке и постепенно принимал свою судьбу, заключавшуюся, как осознал наконец он, в извечном спасении-подбирании сирых и убогих. Котята, люди... Нет! Не нужно! Никогда не трогайте свежие раны, иначе им не закрыться... От набатного звона тягучих интонаций вмиг захотелось обхватить голову руками и, возможно, ею же ударить о стену. Рене не мог, не мог ни забыть всего, ни вспомнить: камин — память, бумаги — будто б нет! И снова вспышки... Черные пряди из головы, черные пряди — давно уж они не здесь и не с ним — перекочевали из привычно-мучительных мыслей прямиком в явь. И на один миг померещился Рене не жесткий звериный пух под ладонью, а... Знакомые, такие знакомые чужие полукудри чудились вместо шерсти, — он сам смеялся своим выдумкам, думая лишь, что страдает не столько, сколько мог бы, сколько предполагал. Предполагал — нет, как же забавно! Будто можно предположить собственную боль, похоронить живого и жить долго и счастливо, погадать у цыганки на смерть и смириться за год до потери! Котенок же мук Рене не видел, не чуял и времени не терял. Пока непутевый хозяин смеялся, как умалишённый, в полной тишине, по его рукаву уже пытался взобраться черный комок. На попытки избавить от экзекуции ткань рубашки шерстяное дитя улиц шипело. Шипело, надо заметить, выразительно. И Рене волей-неволей подумал об отваленном за сотни миль отсюда камне; быть может, он попросту помешался на синих глазах. Быть может, он никогда не сможет их забыть и никогда не сможет увидеть. Все, что ни есть, — быть может! Но может ли быть это? Под пристальным вниманием Рене кот — котенок, отчего ж кот! — замер на секунду, и тот отпрянул: испугал? И сам, наверное, не знал, бедняга, зачем хозяин и взгляда не отводит от пятнышек окраса; если б у кошек были виски, белыми стали бы именно они... О чем думали ученики Христа? Уж явно не о кошачьих висках. Но и не было у Него белых висков! И синих глаз не было... В Мартереле никогда не держали кошек: Анри любил свиней, отец предпочитал свитки и мумий — настоящая семья дворян! Рене представился вид светского общества, когда наследник древней фамилии в ночи пойдёт по домам... нет, не брать взаймы и не просить поручительства — смотреть всем кошкам глаза в глаза! Смешно, смешно! А если правда? А вдруг воскрес не только Он? Поверил ли б Фома коту? Рене снова и снова, в пятисотый раз за прошедший час прокручивал в голове дорогу от Академии до собственного дома и с каждым разом находил больше, больше и больше деталей. Его никогда не любили кошки! Зато любила пантера... Он не подбирал зверей! Тогда как Дюпре возвращался в Париж, гружёный чуть ли не боа-констрикторами в натуральную величину, — что уж говорить о коллекции бабочек, — Рене не взял с собой ни лягушки. Увязывались за ним всегда люди! Каждый довод отметался и уже спустя секунду вставал в ряд убедительных: кого можно винить в избытке веры? Сумасшествие! Этот драный котенок — Феликс? Отчасти... Проклятое имя! Назовись Феликсом — воскреснешь котом. Не ирония судьбы, а бордель фортуны — иначе не сказать. — Феликс... — прошептал-прошелестел Рене, сам себя не слыша. Умереть второй раз в жизни лишь потому, что уличный кот не отозвался на случайное имя? Рене был близок к этому. Две, три секунды, растянувшиеся до недели, стали худшей пыткой. И стали б худшей смертью, не блесни в глазах-сапфирах отблеск пламени из-за спины. Пламя тлело, пламя гасло, тянулся по комнате дым. Повернул голову. Повернул неохотно, будто с издевкой; будь котенок хоть рыжим в крапинку, Рене бы узнал эту неторопливую надменность любого движения. Откликнулся... И Рене мог бы объяснить это звуком на конце имени, интонацией и голосом... Мог, мог! Мог назвать это сумасшествием и нервной болезнью, но за него это всегда успеют сделать психиатры лечебницы, — решил все ж не спешить. «Феликс», «кс-кс»... Он потерял человека и обрел кота. Боже, за что насмешка? «Всегда обращайся к Библии», — говорила Анжелика. И рад бы был, но что там за подсказки? Ему нужно отметить Пасху в феврале? Раскланяться с ангелом? Запеть «Осанна в вышних»? Рене знал теперь, что никогда не будет знать. Не убедиться, не проверить. Положив на шелковистую шею ладонь, он закрыл глаза и рвано, судорожно выдохнул. Боже, Боже, что же это? Прощание? Навсегда? Он не может терять все дважды! Господь, одна смерть — и два раза? Хулы на Святого Духа он наговорил уж за жизнь достаточно, и обида, детская обида ничего не исправит и не сломает... Господь, зачем? Господь, за что? Последним, что чувствовал Рене в полузабытьи, стало скольжение пуха по ладони — неужто выбрался?.. После был точно неловкий шаг к порогу, шорох и легкая рука, на миг задержавшаяся во встрепанных волосах. Пропала и она. Он так и не открыл глаза, боясь прогнать наваждение, спугнуть свое же сумасшествие. За дверью простучала неровная дробь чужой походки. Впрочем, Рене не мог бы поручиться. Попрощался. Но кому от этого легче.