Je voulais ton nom de famille... / Я хотела твою фамилию...

***        Зря удерживать не стала, гордость женская взыграла Отпустила и разлука в дом вошла Ты — моя любовь последняя была. Ты — моя любовь!       Хочешь — пойми… Сможешь — прости…       Первая любовь — любовь последняя! Нежная и пошлая, а теперь лишь — прошлое. Только! От её мне не найти спасения… Как небес пророчество, гордость и терпение — Пропасть в одиночество — совпадение…        ***                    Дорога домой казалась бесконечной. Трасса стелилась под колеса серой, бесконечной лентой, размываясь в утренних сумерках, а в салоне дорогого внедорожника стояла оглушительная тишина, нарушаемая лишь монотонным гудением мощного мотора.              Вадим Юрьевич Казанцев — человек, привыкший просчитывать всевозможные партии на десять ходов вперед и держать в железном кулаке целую хоккейную лигу, сейчас до побеления костяшек сжимал руль, чувствуя себя самым жалким куском дерьма на этой планете, с каждой секундой всё больше ненавидя самого себя.              Его мутило. И дело было даже не в элитном коньяке, который лился рекой последние двое суток на выездном корпоративе руководства «Акул». Его тошнило от самого себя: от того, что он потерял контроль. От того, что из-за последствий теперь он потеряет её — свою первую и единственную любовь.              Воздух в машине казался отвратительным, пробирая до тошноты. Как часто бы мужчина ни открывал окно, впуская ледяной утренний ветер, ему всё равно мерещился этот запах: приторно-сладкий, тяжелый, с нотками какой-то дешевизны и, вероятно, отсутствия вкуса — парфюм Жанны.              Новая пиар-агент его команды, посланная ему Егоровым-старшим, ядом проникла в сознание. Она казалась ему молодой, цепкой, как и его «Акулы» — зубастой, с хищным прищуром глаз и наглой ухмылкой. Женщина крутилась вокруг него весь вечер, подливая алкоголь, льстила и флиртовала.              А он…              Великий стратег Казанцев растворился в фальшивом омуте, потерял бдительность, позволил себе больше, чем расслабиться, вследствие чего совершил непоправимое.              В голове вспышками, причиняющими почти физическую боль, отдающую резко по его вискам, проносились обрывки воспоминаний: громкий смех в VIP-зале ресторана, душный коридор загородного отеля, стук ключа-карты о пластик замка. Но больше всего землю из-под ног выбила раскиданная по полу одежда, за которой следовали рваные и голодные поцелуи, жадные, царапающие руки на его спине и затылке, от чего Вадим непроизвольно повел плечами, чувствуя, как под воротником рубашки неприятно саднит кожа.              «Господи, какой же я идиот», — мысль билась в висках в такт пульсу, собирая остатки самообладания перед «казнью».        ***             Он отсутствовал почти три дня. Двое проклятых, выпавших из жизни суток.              На пассажирском сиденье лежал его телефон, севший еще в первый вечер, что сейчас казался ему бесполезным куском металла из-за отсутствия зарядного устройства поблизости.              Только полчаса назад, выбравшись из отеля и сбежав от спящей в его номере девицы, Казанцев заехал в ближайший, соответствующий его нуждам салон. Мужчина купил всё необходимое и, вернувшись в машину, дрожащими руками воткнул шнур зарядки в прикуриватель.              Экран слабо мигнул, после чего на нём сразу загорелось надкусанное яблоко. Ещё через время устройство пришло в норму: сообщения сыпались десятками, мессенджеры разрывались, пропущенные звонки сменяли один на другой.              «Москвина — 47 пропущенных». «Саша — 12 пропущенных». «Лиза — 17 пропущенных».              Казанцев сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как сердце пытается скрыться где-то в районе желудка. Он потянулся подушечкой пальца к экрану, чтобы открыть переписку, как в этот момент его взгляд зацепился за дату на главном.              Ещё никогда обычные цифры так не вбивались в разум и не разбивали на сотни мелких осколков.              Вчера. Вчера был день её рождения.        ***             Кислород моментально будто закончился. Казанцев откинулся затылком на подголовник и закрыл глаза, с силой сдавив переносицу пальцами.              Он забыл. Он, мать его, забыл про день рождения своей любимой женщины. Той самой женщины, ради которой он был готов перегрызть глотки всем вокруг, которую так долго и мучительно добивался, к которой возвращался в их уютный дом, как в единственную тихую гавань. Он предал женщину, в которой до невозможности растворялся.              Вдруг его разум выдал следующую картинку, добивающую мужчину окончательно: заказанный столик в дорогом ресторане, который он сам же поручил забронировать своему помощнику ещё месяц назад, так как попасть туда было крайне сложно. Его невероятная Оля, стоящая перед зеркалом наверняка в том самом бордовом красивом платье, что он сам же ей и подарил. Рядом две их дочери Елизавета и Александра — копии каждого из родителей. Девочки, которые росли в невероятной силы любви и достатке. Все они поголовно проводили минуты ожидания, смотря на часы, пока официанты в очередной раз подливали им воду.              А его всё не было.              Час не было, два.              Телефон Ольги садился от бесконечных попыток дозвониться до абонента, который в это время искал глазами другую. Которой на один-единственный вечер отдал всего себя физически.              Ударив себя по лицу, Вадим с особой силой добавил кулаком по рулю, издав глухой, сдавленный рык. За этот корпоратив, за мимолетную слабость, за проклятую Жанну он уже заплатил непомерно высокую цену.              А ведь если снять маску и посмотреть правде в глаза, этот крах их общей связи начался задолго до вчера.              Последние несколько месяцев их идеальные отношения медленно, но верно покрывались глухой стеной отчуждения.              Ольга, его яркая, живая Оля, незаметно превратилась для него в омертвевшую тень, удобную второстепенную фигуру их безупречного быта.              Казанцев категорически отказывался признаваться в этом — ни ей, ни, тем более, самому себе, предпочитая прятать голову в песок.              Они оба мастерски делали вид, что всё идёт своим чередом, что всё по-прежнему хорошо, продолжая играть роли счастливой пары просто потому, что так было комфортно ему, уже привычно ей, не требуя сложных разговоров и траты энергии впустую. Удобная иллюзия, которая в итоге обернулась катастрофой.        ***             Спустя время Казанцев включил поворотник и медленно вырулил обратно на трассу. До их загородного поселка оставалось минут двадцать езды.              Вадим не знал, что и как скажет ей. Не знал, как посмотрит в её глаза, всегда светившиеся теплом и спокойствием.              Он ехал домой: в их обитель, в место их силы, прекрасно понимая, что приковал себя к бомбе замедленного действия, детонатор от которой слишком прочно въелся в воротник его рубашки чужим запахом и ощущением грязи из-за измены.               ***       Секунду назад было нежно и тихо: Летали, шептали, любили, затихли… И так без конца.       Секунду назад было нежно и сладко: Ты спал, я тобой любовалась украдкой… Касалась лица.       Я падаю с неба сгоревшей кометой, Я лбом прижимаюсь к стеклу до рассвета, Твой смех на повторе в моём диктофоне – И важное что-то ты просто не понял…       Зачем мне теперь красота? Я без тебя сирота.       ***                    Всё это время, проведённое в одиночестве и тоске по нему Ольга Сергеевна не спала. Кажется, она разучилась есть, пить, разговаривать и даже спокойно дышать с того самого момента, как Вадим перестал выходить на связь.              Ослабленная женщина стояла у окна в их спальне на втором этаже, кутаясь в теплый кардиган, хотя в доме было достаточно тепло.              Её морозило. Её знобило. Её била мелкая, нервная дрожь. Лицо давно побледнело, а под глазами залегли глубокие тени от выплаканных за это время слез.              Вчерашний вечер стал для Казанцевой настоящей пыткой.              Она так ждала свой день рождения для того, чтобы убедиться в иллюзии стабильности. Чтобы хотя бы на один вечер за последнее время почувствовать себя живой.        ***             Спустя часы ожиданий они всё же решились отужинать без него.              Провести совместно время получилось не так радужно, как хотелось бы, хоть и каждую минуту женщина провела в компании самых близких. Рядом с ней весь вечер были Лиза и Саша. Девочки подарили цветы и вручили подарки, искренне улыбаясь, стараясь отвлечь маму от душераздирающих переживаний. После говорили трогательные тосты в то время, как Оля заживо сгорала от обиды, переживания, злости и мерзкого, липкого страха, из-за чего каждые пять минут гипнотизировала тёмный экран телефона.              Весь вечер Казанцевой приходилось натягивать на лицо фальшивую улыбку, врать дочерям и их парням прямо в глаза и бодрым тоном указывать на «срочные дела Вадима Юрьевича». А вернувшись домой, в идеальную, но вдруг ставшую ледяной и серой спальню, женщина просто сползла по стене, рыдая в голос и захлебываясь отчаянием.              «Где он? Всё ли с ним в порядке? Как он? Не попал ли в аварию? Не в больнице ли? Или…»…              Она извела себя до такой степени, что когда на подъездной дорожке в утренних сумерках наконец показался свет фар знакомого автомобиля, её сердце пропустило болезненный удар. Ольга не помнила, как слетела по лестнице, чуть не споткнувшись о последнюю ступеньку.              «Он жив. Господи, хвала тебе, с ним всё в порядке, он жив».               ***       Так было так больно — Так каждым словом убивали спокойно. Так в сердце, так в душу — Слова стреляли, так ведь больше не нужно.       ***                    Входная дверь распахнулась прежде, чем Казанцев успел вставить ключ в замочную скважину.              Женщина тут же бросилась к мужу на шею с такой отчаянной силой, словно всё это время была утопающей, которой выпала возможность в последний момент ухватиться за своего рода спасательный круг.              В этот момент в ней не осталось ни грамма женской гордости, ни капли жгучей обиды за испорченный праздник. В ней кричала только первобытная, изматывающая паника двух бессонных ночей, внезапно сменившаяся оглушающим, выбивающим почву из-под ног облегчением.              Казанцева намертво вцепилась побелевшими, ледяными пальцами в плотную ткань его пальто, притягивая мужчину как можно ближе, после чего уткнулась пылающим, заплаканным лицом куда-то в его воротник, пытаясь спрятаться от всего пережитого ужаса.              Её всю трясло.              В эти жалкие доли секунды Ольга была готова простить ему абсолютно всё: любую катастрофическую занятость, зацикленность на себе, грязные интриги его чертовой лиги, их растущее в последние месяцы отчуждение.              Плевать. Да плевать ей было на всё — главное, что её Вадим был с ней. Был рядом. Что сейчас он стоит перед ней, почему-то стараясь найти пустоту в её взгляде.              Этой святой, вымученной сцены хватило ровно на пару секунд; ровно на один глубокий, судорожный вдох, после которого Москвина резко отпрянула.              От её Вадима несло алкоголем и сигаретами, но хуже всего, что ничего из перечисленного не скрыло сладкий, вульгарный, въевшийся в ткань его одежды женский парфюм. Запах его тела, смешавшийся с запахом какой-то чужой женщины.        ***             Они молча прошли в дом.              Казанцев стянул пальто, так и не смея поднять на неё провинившийся взгляд. Он впервые не хотел встречаться глазами с её лисьим, полюбившимся когда-то давно прищуром.              Оля стояла посреди гостиной, скрестив руки на груди. Ей казалось, что прямо сейчас у неё внутри что-то с оглушительным треском ломается и разбивается на тысячи осколков о холодный кафель.              — Где ты был, Вадим? Чем таким важным ты был занят, что даже на звонки мои ответить не соизволил? С кем и чем ты проводил время, что весь вечер был не на связи? — её голос прозвучал неестественно ровно и тихо, как для того, чтобы начинать выяснять отношения.              — Оленька… Послушай, — мужчина сразу же начал суетиться, делая шаг навстречу к ней, но Ольга, долго не колеблясь, выставила руку перед ним, останавливая. — Я… Я изменил тебе, Оль. Это была огромная ошибка, родная. Клянусь тебе, девочка моя, я не хотел. Корпоратив…              Слова повисли в воздухе. Оля закрыла глаза, чувствуя, как земля уходит из-под ног.              — С кем? Кто… Кто она?! — только и смогла выдохнуть мертвеющая внутри женщина, находясь в ещё более угнетенном состоянии, чем минутами ранее.              — С Жанной. Пиарщица наша новая. Изначально мы должны были просто обсудить её решения по поводу фотосессии. Всё должно было строиться исключительно на дипломатии. Но Оля, клянусь своим здоровьем, я не понимаю, как так вышло! Так не должно было быть. Я ничего не помню! — Казанцева несло, он цеплялся за оправдания, что приходили в голову, как нашкодивший мальчишка. — Я выпил всего пару бокалов. Мне наверняка что-то подсыпали! Это провокация, Оля, меня хотели подставить!              Он в отчаянии провел рукой по своим волосам, запрокидывая голову, и в этот момент свет люстры упал на его шею.              Оля на мгновение замерла и тут же отвела взгляд куда-то в сторону.              На его затылке и чуть ниже, на шее, багровели глубокие, свежие царапины от женских ногтей.              Её нервный, истеричный смешок разрезал тишину дома. Слезы высохли. На их место пришла звенящая, ледяная пустота, отравляющая душу и сердце навсегда.              — Подсыпали, говоришь? — Москвина сделала шаг назад, глядя на мужчину, которого любила больше жизни, как на совершенно незнакомого человека. Всю ночь она думала о том, что будет кричать, бить посуду, умолять объяснить. А сейчас ей было просто брезгливо даже стоять в одном помещении рядом с ним.              Она посмотрела ему прямо в глаза и произнесла фразу, которая ударила Казанцева наотмашь, больнее любой пощечины:              — Как хорошо, Вадим Юрьевич, что я так и не успела до нашей двадцатилетней годовщины взять твою фамилию.               ***       Я хотела твою фамилию. Примеряла, и она идеально Подходила к моему имени. Ты прости, что я молчу.       Я хочу твою фамилию. Ты же знаешь, что она Идеально подходит к моему имени. Ты прости, что я молчу; Прости, что я хочу.       Больше не нужно. Не хочу.       ***                    Более Ольга не стала слушать и ждать его жалких, сбивчивых оправданий. Не дала ему и шанса на очередной невнятный лепет про провокации, подставы и провалы в памяти.              Москвина просто отвернулась, дабы скрыть мокрые от выступивших слез глаза. Без заламывания рук, сбивчивых, хаотичных ударов по грудной клетке и театральных извинений. Она медленно, с прямой, натянутой, словно струна от напряжения, спиной пошла вверх по лестнице.              Её босые шаги по натуральному дереву ступеней гулким эхом раздавались в повисшей мертвой тишине. С каждым её выверенным шагом невидимая нить, связывающая их судьбы в единое целое, истончалась, пока не оборвалась окончательно с тихим, невыносимым для ушей треском.                     Она поднималась на второй этаж, оставляя свою прошлую жизнь, свои растоптанные чувства и свою разрушенную иллюзию счастья там, внизу, за её спиной у входной двери.        ***             Казанцев так и остался стоять у подножия лестницы — раздавленный, жалкий, насквозь пропахший чужим дешевым парфюмом, перегаром и собственным предательством.              Он неотрывно смотрел ей вслед, физически ощущая, как их идеальный, выстроенный когда-то с любовью дом, как их уютная загородная крепость прямо сейчас на его глазах превращается в роскошный, но абсолютно пустой склеп.              Дом, в котором больше никогда не появится живой души.        ***       Ей больше не нужны были его отчаянные извинения, потому что все его правильные слова в одночасье обесценились, утопая в грязи его поступка.              В одно лишь мгновение обесценились все двадцать лет их официального брака и еще семь с того дня, когда в первом взгляде раз и навсегда растворилось её сердце.              А ему не нужно было её прощение, потому что Вадим совершенно точно знал: он сам себя за это никогда не простит. Он себя похоронит вместе с ней, но в то же время, как можно дальше от осколков её разбитого сердца.        ***       И мы сгорели на земле, оставив небо для других .       ***             Это была не просто ссора. Не временный кризис в отношениях, который можно было бы переждать, загладить вину бриллиантами, поездками, оправданиями или замять красивыми речами.              Для них обоих это был абсолютный, безоговорочный конец. Финиш огромного совместного путешествия длиною в жизнь, бронь которого Вадим Казанцев собственными руками отменил.              Безвозвратно.              На этот раз он поставил на кон всё, и от одной омерзительной ошибки навсегда остался ни с чем.               ***       Aime-moi… / Полюби меня…       Полюби меня, если сможешь… Каждой клеточкой тела, как тогда, глубоко под кожей.       Полюби меня, когда вновь решишься: Каждой проклятой ночью снилась, будешь и снишься.       Полюби меня, когда боль искоренится — Без тебя мир такой серый и ненавистный.       Полюби меня без оглядки назад — Нам давно предначертаны и рай бесконечный, и ад.       Полюби меня, разберись в своих чувствах: Без тебя в душе и сердце навсегда будет пусто.       Полюби меня, если сможешь дать шанс: Лёжа на мокром асфальте, получим свыше аванс.       Полюби меня, когда наступит то время, Чтобы никогда не нести наше счастье как бремя.       Полюби меня, если почувствуешь, Что без нас уже попросту пустошь.       Полюби меня, не боясь тихой гавани, Чтоб остались гореть в нашем пламени.       Полюби меня. Дождись меня. Впусти меня. Уничтожь меня. Исцели меня. Забудь меня. Вымоли меня.       Полюби меня. Если сможешь… Каждой клеточкой. Глубоко. До взаимной дрожи .