Часть 1

      В какой-то момент я подумал, что быть специалистом по человеческой психике и при этом сходить с ума, наверное, ещё хуже, чем оказаться в этом состоянии, будучи среднестатистическим обывателем, который не разбирается в том, как работает его мозг. Потому что я видел, как надвигается моё безумие. Отмечал каждую стадию, каждый новый нервный тик, каждый новый сбой измученного сознания. Это как наблюдать за цунами – зная, что через миг тебя смоет с лица земли.       Сегодня, например, я поймал себя на том, что, если сижу без дела, начинаю машинально покачиваться на месте, чего со мной раньше не бывало. Не самый хрестоматийный признак, но вроде бы именно так изображают пациентов психбольниц в фильмах: они сидят по углам, раскачиваясь, и бормочут себе под нос. Почти как я сейчас. Только у меня помимо четырёх мягких стен в камере имелась мебель – рассчитанная на ребёнка, но никак не на трёхметровое чудище, которое из меня вылепили, поэтому иногда, когда я терял хватку сильнее обычного, я переживал что-то сродни синдрому Алисы в стране чудес. А ещё у меня имелся телевизор. Большую часть времени там ничего не показывали, но это было даже к лучшему, на самом деле. Не знаю, сколько бы я продержался, если бы мне полоскали мозги, как другим игрушкам. Сопротивлялся бы я дольше, зная, с чем имею дело, или сломался бы быстрее, не успев адаптировать закостенелую взрослую психику?.. К счастью, мне не довелось получить ответ на этот вопрос, Сойер предпочёл сохранить мне последние крупицы рассудка, чтобы я ненароком никому не проболтался о нашей с ним сделке. Как минимум, я думаю, что дело в этом. Доказательств у меня нет.       Сегодня был особенный день. По крайней мере, я надеялся, что он станет особенным. Большую часть суток я, как и всегда, просидел в углу, но сегодня я сидел не просто так, я ожидал, когда включится обычно ненавистный телевизор. В любой другой день я бывал очень рад, если меня вызывали к кому-нибудь из игрушек: возможность банально пройтись по коридорам, пусть даже под конвоем, освежала, не давала тронуться окончательно. К тому же, не ради этого ли я подписался на эти мучения? Не попросил просто меня прикончить, а решил терпеть жизнь в этом новом, таком чужом и странном теле? Я хотел помогать детям. Но сегодня дело обстояло несколько иначе, я очень надеялся, что моя помощь никому не понадобится. (Ну, то есть, хотелось бы, разумеется, чтобы никогда не бывало у маленьких экспериментов нервных срывов и истерик, но я о другом.) Мне казалось, что я ничего не могу делать, кроме как сидеть и ждать – напала какая-то исполнительная дисфункция (я старался почаще вспоминать всякие термины, это помогало превратить моё нестабильное состояние в сухие данные, такие же, как записи обо всех моих подопечных, только теперь обо мне самом).       Кажется, наступил вечер: у меня не было часов, всё, что я мог знать – что миновал отбой, так как свет в камере отключили, а защитные ставни закрыли на ночь…       И тогда экран наконец зажёгся.       - Что такого случилось, что ты требовал разговора со мной, один-три-два-два?       Я резко поднял голову, так, что хрустнула шея.       На рябящем экране высветилось изображение единственного глаза на синем фоне, который окрашивал всю комнату в такой же синеватый цвет. Не смотря на то, что это был единственный глаз, без бровей, рта или каких-либо других линий, передающих настроение, глядел он так, что было видно: Сойер дико устал от всех вокруг, а со мной и подавно говорить не хочет.       Я чуть вздрогнул. Так вот он теперь какой. Я почему-то думал, что на экране должно появиться полноценное изображение человека.       У меня пересохло в горле, но я всё же заговорил глухим голосом:       - Мы можем поговорить на чистоту, доктор? – я попытался придать этому «на чистоту» такую интонацию, чтобы Сойер уловил степень откровенности, которую я имею в виду.       Глаз чуть сощурился и секунду помолчал.       - Хм. Избавься от камеры, тогда можем.       Я поджал губы. Утром мне влетит за порчу оборудования… Но, с другой стороны, наказать меня сильнее, чем обдать холодным газом, словно пшикнуть на кошку водой, они не могут.       Без лишних слов я вытянул руку и хлестнул по единственной камере, которая висела прямо надо мной. Если Сойер завтра покажет кому-нибудь запись, это и правда будет выглядеть так, словно я разозлился на него и сломал оборудование без причины. Камера рассыпалась пластиковыми осколками мне на голову – я слегка поморщился.       Глаз снова прищурился, но уже как будто более весело.       - Хорошая игрушка.       Я проигнорировал его слова, наконец-то встал и подошёл, чтобы сесть прямо перед экраном. Сойер больше не мог меня видеть, но мне самому так было удобнее. Словно говорю с живым человеком.       - Так чего ты хотел? Поглумиться надо мной? – Сойер устало вздохнул, но даже в этой усталости было его обычное пренебрежение.       Он всегда так разговаривал – будто терпит собеседника из последних сил.       Я вздохнул тоже, снова садясь на мягкий пол.       - Нет. Думаю, ты сам понимаешь, как всё к этому пришло.       Сойер фыркнул.       - Они боялись меня. Решили, что смогут сдержать, если прикуют к лаборатории, как цепного пса.       Я кивнул.       - Именно так.       Повисла пауза.       - Я не собираюсь тянуть из тебя клещами каждое слово, Прейер. Выкладывай, что хотел, или я пойду займусь делами поважнее.       Я… Мне хотелось спросить его много о чём – с тех пор, как Престон, с которым мы ладили, вчера рассказал мне, что случилось, я передумал многое. Каково это – не иметь тела в привычном человеческом смысле? Предвидел ли Сойер, что рано или поздно этим всё и кончится? Что он чувствует к коллегам и начальству? Но я решил не испытывать его терпение и спросить только самую важную вещь.       - Теперь, когда ты знаешь, через что мы все прошли… Твоё отношение к экспериментам изменилось?       Очередной прищур глаза на экране выглядел нехорошо.       - Ты спрашиваешь, раскаиваюсь ли я?       Я вздохнул и покачал головой.       - Нет. Это был бы глупый вопрос. Я имею ввиду… чувствуешь ли ты нашу боль? Ты… считаешь себя одним из нас?       Я спрашивал это не из каких-то практических целей. Я просто… Да, у меня было достаточно причин ненавидеть Харли Сойера, но я не мог остаться равнодушным к случившемуся, каким бы чудовищем он ни был. Потому что он тоже человек. Чёртова профессиональная деформация заставляет меня пытаться понять и принять всех и каждого.       Я очень хотел бы, чтобы он правда что-нибудь понял. Чтобы… может, однажды мы могли стать приятелями. Какая разница, что было, если теперь мы – единственные двое взрослых, навечно запертые в этих подвалах?       Но… из динамика раздался раскатистый смех.       - Прейер… Ты - беспросветный идиот. Ты думаешь, что то, что меня расчленили мои собственные коллеги, замариновали в колбах мои органы и теперь обращаются, как с вещью, могло сломать такого, как я?       Я растерянно смотрел на экран в ответ. Синий свет погас, и глаз стал ярко-красным и более схематичным, чем прежде, словно от злости Сойер перестал прогружать детали заставки.       - Я никогда не стану одним из вас. Вы – жалкие ничтожества, безмозглые подопытные крысы, вы должны быть благодарны, что я приложил к вам скальпель, и вы сослужили службу науке. Я – бесконечно больше, чем любой из вас, чем все вы вместе взятые: такие, как я, встречаются раз в поколение. Я незаменим, поэтому у них не было выбора, кроме как лишить меня тела вместо того, чтобы уничтожить. Но я могу сказать им за это лишь «спасибо». Потому что они вырвали мой грандиозный разум из тюрьмы людской плоти. Когда я перестал быть человеком, я не приблизился к вам, я лишь вознёсся ещё выше. И тебе стоит навсегда это запомнить и не докучать мне больше такими вопросами!       С этими словами экран резко погас.       Несколько секунд я сидел, смотря на его тёмный прямоугольник. Я… У меня ушло время, чтобы осознать, что именно мне ответили. Затем я медленно лёг на пол – прямо где сидел.       Стало больно. Я ведь просто хотел протянуть руку помощи. Я думал, Сойеру чувствует то же, что и я, когда всё только случилось. Что ему так же хочется кричать, но никакой крик, даже тот, от которого навсегда охрипнешь, не выразит этой злобы, обиды и боли. Но… если это и так, он не способен этого признать – даже при условии, что никто, кроме нас двоих, никогда бы не услышал этого признания.       Я медленно перевернулся на спину. На потолке горели светящиеся в темноте наклейки-звёздочки. Это был подарок Престона: он тайком принёс мне горсть после того, как я обмолвился, что Джек якобы боялся темноты – а по ночам электричество в камере полностью отключается, кроме камер.       Я медленно водил взглядом от одной звезды к другой – я наклеил их в форме нескольких созвездий, которые знал, хотя, конечно, вышло не очень.       С другой стороны… Чего я ждал? Что Сойер вот так откроет мне душу? Он прав, я идиот.       Но, если честно, больше пробовать помочь ему открыться я не хотел. Да, моя надежда с самого начала была глупа, но… где-то в глубине души всё равно было больно даже после попытки всё рационализировать.