Упыри: сеанс

      К вечеру на Моховой натопили так, что казённые стены здания Священной Дружины начали пахнуть перегретым деревом. Для случайного прохожего это был всего лишь строгий петербургский особняк, в котором поздно гасили свет. Для тех, кто жил дольше человеческого века и пил кровь, он был канцелярией, судом и поводком сразу. Здесь упыри служили Империи, следили за себе подобными, а смертных осведомителей держали достаточно близко к архивам, чтобы пользоваться ими.       За окнами оседал январский снег. Фонари расплывались за стёклами жёлтыми пятнами, и от этого кабинет графа Вронского-Дашкевича казался плохо проветренной клеткой.       Татьяна лежала на диване боком, подложив ладонь под щёку и свесив с края носок ботинка. Она лежала совсем неприлично для служебного кабинета, будто это был её собственный будуар. Со стороны могло показаться, что она маялась от тоски. Это она умела делать с таким размахом, что Дашкевичу хотелось срочно вручить ей книгу, револьвер или чью-то шею, лишь бы она не стала развлекаться самостоятельно.       Дашкевич сидел за столом и правил донесение. Он не смотрел на неё, но движение её ноги попадало в боковое зрение: носок вверх, короткая пауза, вниз, снова вверх. Ровный, почти издевательский маятник. За пятьдесят с лишним лет у него скопился целый каталог движений её тела — и каждое отображало определённое настроение. Когда Татьяна сердилась, она начинала поправлять предметы. Когда хотела укусить, говорила мягче обычного. А когда вот так разваливалась и изображала скуку до неприличия — за этим почти всегда лежала боль. — Татьяна Алексеевна, — произнёс он, не отрывая карандаша от поля рапорта, — если Вы продавите мне диван, я внесу это в счёт Ваших служебных расходов.       Она перестала качать ногой ровно на один удар часов, стоявших у шкафа, потом продолжила, только носок стал подниматься чуть выше. Дашкевич всё-таки поднял глаза. Татьяна смотрела на потолок, где по штукатурке шла тонкая трещина от карниза к люстре. Трещина была старая, но сегодня она изучала её так прилежно, будто там мог оказаться ответ на все вопросы. — Внесите, — сказала она, когда каблук снова задел ножку — теперь уже нарочно, с коротким сухим скрипом. — Только отдельной строкой: «порча казённого имущества вследствие невыносимой скуки».       Он отложил перо, и Татьяна повернула к нему голову. Дашкевич отметил, что после разговора с бароном фон Гейлем она всё ещё была бледна. Барон возглавлял в Дружине Отдел внутренних расследований. Недавно он предложил ей сделку — Татьяна передаёт ему сведения о Дашкевиче, а взамен получает адрес своего приёмного сына, контакт с которым потеряла много лет назад. Сегодня она барону отказала.       Татьяна сама сказала Дашкевичу об этом утром — и о сделке, и о своём решении. С тех пор они ни разу не возвращались к этому вслух. После Сосновиц, их последнего общего дела, она могла бы согласиться хотя бы из злости на него. До этого они были близки, но тогда между ними пошла трещина и они остались по разным её сторонам. Дашкевич не стал бы удивляться и, пожалуй, даже не стал бы упрекать. Однако она отказалась и теперь лежала на его диване и делала вид, что хуже скуки с ней ничего не случилось.       Дашкевич вынул из ящика визитную карточку, поднялся из-за стола и протянул её Татьяне. — Вам нужно развлечение, — сказал он, положив карточку рядом с папкой, но не пододвигая сразу. — Невинное, недорогое и достаточно глупое, чтобы Вас развеселить. Пока Вы не надумали убить кого-то. Боюсь, я окажусь первым в списке кандидатов.       Татьяна посмотрела на карточку сначала без интереса, потом всё же вытянула руку, повертела, поднесла к свету лампы. На обороте был адрес на Сергиевской и надпись: «мадам Вельская. Частные вечера. Общение с усопшими». Она фыркнула, но носок ботинка перестал дёргаться. — Медиум, — сказала она. — Как заботливо. Вы решили, что после фон Гейля мне не хватило мертвечины? — Эта, по крайней мере, не будет пытаться пить нашу кровь — обойдётся лишь деньгами.       Лампа резала его лицо снизу, делая жёлтый глаз с растёкшимся зрачком светлее. — По городу ходит слух, — Дашкевич продолжил. — что мадам Вельская говорит голосами покойников. Половина клиентов выходит от неё в слезах, другая половина — без денег. Иногда, впрочем, эти категории пересекаются.       Татьяна переложила карточку в другую руку. Настоящего интереса на лице не появилось. За последние месяцы они уже видели ведьм с даром медиума, настоящих. Ещё одна женщина с духами и платным входом выглядела повтором скучной обязанности. — И в чём, собственно, удовольствие? — спросила она. — Медиумов мы уже видели. Настоящих тоже. Если Вы хотели поразить меня очередной дамой, которая разговаривает с покойниками, то Вы ошиблись. — Я предлагаю пари, — сказал Дашкевич. — Мы идём на сеанс, а Вы определяете, кто перед Вами: ведьма, способная говорить с умершими, или очередная ловкая дрянь, наживающаяся на чужом горе.       Татьяна медленно поднялась с дивана. Визитка осталась у неё в руке. Дашкевич видел, как она не выпускает карточку, хотя могла бы бросить её обратно на стол вместе с любой из своих насмешек. Это и было согласием, просто в той форме, которая позволяла ей сохранить лицо и испортить его нервы. — И что же я получу, если к концу вечера назову верно? Только не говорите «удовольствие от собственной правоты». Оно у меня и так имеется на постоянной основе, ведь я редко ошибаюсь.       Дашкевич посмотрел на неё чуть дольше обычного. — Если после сеанса Вы дадите верный ответ, — сказал он, — я пришлю Вам бутылку хорошего шампанского. Настоящего, не той кислой дряни, которую Вы обычно пьёте.       Татьяна восторга не изобразила, чуть ближе наклонилась к столу, словно бутылка уже стояла перед ней. Ставка была достаточно пустяковой, но всё равно приятной — Дашкевич знал толк в хорошем алкоголе. — Настоящего? — переспросила она, всё ещё удерживая карточку двумя пальцами. — Смотрите, я запомню. Если пришлёте кислое — потребую ещё.       Дашкевич посмотрел на неё без всякого намёка на улыбку. Взял карандаш со стола и повернул тупым концом к себе. — Не пришлю, не переживайте, — сказал он. — Даже ради Вашего недовольства это было бы расточительно. — Разумно. Моё недовольство Вы и так получаете бесплатно.       Он взял карточку, посмотрел адрес и вернул ей обратно в руки. — А если я ошибусь? — спросила Татьяна. — Неужели лишите меня шампанского? Жестокость, достойная рапорта. — Если ошибётесь, — сказал Дашкевич, — шампанское пришлёте Вы.       Татьяна сощурилась. Проиграть ему бутылку было неприятно не из-за денег и даже не из-за шампанского. Неприятно было проиграть именно ему. Она представила, как Дашкевич принимает от неё шампанское, не торжествуя вслух, ставит на стол… Этого хватило. У неё под кожей пошла короткая злая дрожь. Дать ему выиграть, самой принести ему эту маленькую, вежливую победу, было хуже, чем просто ошибиться. — Вам? — уточнила она. — Не боитесь, что я пришлю отравленную бутылку?       Дашкевич посмотрел на неё так, будто не сразу решил, стоит ли отвечать на угрозу убийством в рамках светского пари. — Яд на меня действует недолго, — сказал он. — Зато бутылку Вы испортите окончательно. Было бы обидно портить спиртное.       Татьяна спрятала карточку в ридикюль. — Хорошо, — сказала она. — Но если я угадаю, Вы пришлёте не просто хорошее, а очень хорошее. Не хочу отмечать Ваше поражение с кислым лицом. — Значит, договорились. — И, — она пригрозила ему указательным пальцем. — если эта Вельская окажется скучнее барона фон Гейля, я потребую компенсацию. — Боюсь даже представить, в какой форме. — Можете пофантазировать об этом по дороге, — ответила Татьяна, поднимая с дивана перчатки.       Экипаж подали через полчаса. Под копытами лошадей снег превращался в серую кашу. От Невы тянуло холодом. Татьяна долго смотрела в окно, но стекло всё равно возвращало ей Дашкевича: воротник, руки на коленях, жёлтый отблеск больного глаза. Он молчал. Она повернулась, и он, будто ждал именно этого, поднял глаза. Их взгляды сошлись сразу, жёстко, без дежурной любезности. Между ними ещё держалось молчание, но уступать первым уже не хотелось ни одному. — Вы уже заранее предвкушаете моё поражение, правда? Ещё ничего не случилось, а Вы уже приготовились смотреть, как я сажусь в лужу.       Дашкевич подался к ней ближе. В карете и без того было тесно, но ни он, ни Татьяна не дали друг другу лишнего вершка. Каждый будто держал своё место нарочно, и от этого расстояние между ними только сокращалось. Её юбка легла складкой на его сапог, их колени почти соприкоснулись. Оба это заметили, но ни один не шевельнулся. Со стороны могло бы показаться, что они жмутся друг к другу — на деле же это больше походило на борьбу за пространство, в которой никто не хотел уступать первым. — Если бы я ждал только этого, Татьяна Алексеевна, я бы дал Вам новое дело — и посмотрел бы, как Вы справляетесь.       Снаружи фонарь скользнул по её губам. — Осторожнее, Дмитрий Александрович, — сказала она тише. — Если я угадаю, Вам придётся прислать шампанское и целый вечер делать вид, будто поражение Вам не испортило пищеварение.        — Если угадаете, — сказал он ровно, не меняя ни позы, ни голоса, — пришлю две бутылки. Одну за наблюдательность. Вторую — за редкий случай, когда Вы выиграли пари.       Татьяна усмехнулась уголком рта, но глаз не опустила. Ей всегда хотелось проверить, где у этой его выдержки шов — поддеть его ногтем, дёрнуть и посмотреть, что вылезет наружу. Потому она и всегда смотрела на него честно, без женской игривой обходительности. Между ними и без того давно сидели старая злость да привычка спорить до талого. Под этой хищной настороженностью жил ещё и азарт. — Две? — переспросила она.       Взгляд её на миг соскользнул ниже, к его шее, скрытой под воротником — она чувствовала, как там бился пульс. — Тогда я не могу проиграть.       Дашкевич выдержал эту её маленькую, нарочную паузу так, будто и не заметил, куда именно она только что смотрела. Только у самого рта что-то едва заметно дёрнулось, слишком скупо для улыбки.       Экипаж качнуло на выбоине так, что лампа над ними пошла ходуном. Свет полоснул то по её скуле, то по его перчатке, лежавшей на колене. Его колено всё так же упиралось в складки её юбки. Оба держали эту дистанцию упрямо, почти зло, как военный строй, где нельзя отступать ни на шаг, чтобы не сдать врагу лишний клочок земли.       Когда за окном наконец проступил тёмный фасад дома на Сергиевской, Татьяна первой отвернулась к стеклу. Колёса замедлились. Лошади фыркнули в пар. Экипаж остановился, и Дашкевич вышел первым, не дожидаясь лакея — он терпеть не мог чужих прикосновений.       Татьяна подала ему ладонь. Ей нравилось смотреть, как он принимает эту короткую светскую повинность — по его выражению лица всегда было ясно, что он предпочёл бы обойтись без церемоний. Его пальцы сомкнулись на её руке. Он помог ей ступить на мокрый камень и тут же руку убрал.       Квартира мадам Вельской занимала второй этаж дома на Сергиевской. В передней было тесно от чужих шуб и мокрых от талого снега воротников. Из глубины квартиры тянуло приглушёнными голосами и лёгким дребезжанием стекла.       Татьяна, едва переступив порог, тут же вцепилась во все мелочи, как охотничья собака: смотрела, где стоит мебель, куда ведёт тёмный коридор, есть ли в доме электричество, сколько слуг.       Их встретила прислуга — молодая женщина в лиловом платье с кружевным жабо. Лицо у неё было такое серьёзное, будто она служила не при медиуме, а при архиерее. Она поклонилась. Взгляд её на Татьяне чуть задержался. Возможно, она не смогла определить, кто перед ней — безутешная вдова, сиротка или просто жадная до потустороннего дама. — Мадам Вельская просит минуту терпения, — сказала она, держа руки на животе так чинно, что Татьяне сразу захотелось нарочно опрокинуть что-нибудь рядом. — Господа уже собираются в малой гостиной. Если вам будет угодно… — Нам угодно, — тут же вставила Татьяна, даже не дослушав.       Женщина не поняла, как на это отвечать, и перевела беспомощный взгляд на графа. Тот снял перчатки слишком аккуратно — палец за пальцем. — Проводите, — сказал он. — Мы переживём несколько минут ожидания.       Малая гостиная была обтянута тёмно-зелёными обоями, от жара печи чуть вздувшимися у плинтуса. Шторы были задёрнуты плотно, хотя снаружи и без того уже темнело. На окнах висел тяжёлый бархат — от него шёл запах пыли и нафталина. Татьяна, проходя мимо, провела ногтем по складке, проверяя, не дрогнет ли за нею спрятанная рука. Когда она пошла дальше, взгляд снова вернулся к портьере. Посреди комнаты стоял стол под чёрной скатертью до пола. Возле него — одинаковые стулья. На столе лежали карты для гаданий, хотя никакого отношения к разговору с покойниками они, разумеется, не имели. Стеклянный шар поблёскивал на бронзовой подставке, рядом лежала дощечка с буквами и цифрами.       Татьяна остановилась у стола и посмотрела на всё это как на груду хлама. Настоящие ведьмы, умевшие говорить с мёртвыми, обходились без шара, проклятых дощечек и тем более без карт. Впрочем, те из них, кто добывал своим даром себе на хлеб, частенько держали у себя в гостиных весь этот театр. В таких представлениях их кормило не столько чудо общения с умершими, сколько грамотно сыгранное представление. — Дурацкие карты, — шикнула Татьяна, взяв двумя пальцами край одной карты Таро. — На обычных можно хоть пасьянс разложить, а с этими что делать?       Она отпустила карту, потом сразу взяла другую, потом третью. На четвёртой поймала себя уже за торопливым перебором колоды, и с раздражением хлопнула карты обратно на стол.       Татьяна успела провести взглядом по комнате: где стоит ширма, где тянется портьера, откуда удобнее подать голос, куда прятать записки, каким путём служанка могла бы выйти незамеченной. У камина лежал слишком чистый коврик, у ножки стола — наоборот, тёмная стёртая полоса на паркете. Стулья вокруг были расставлены расчётливо, чтобы каждый сидел лицом к шару и спиной к двум самым интересным углам комнаты.       За дверью послышались голоса. В соседнюю комнату вошли гости. Кто-то говорил громче, чем следовало. Татьяна сделала шаг вдоль стены. Подол её платья прошёлся по паркету ровно там, где у портьеры начиналась светлая стёртая полоса. Она не стала наклоняться, чтобы не привлечь внимания — вместо этого «случайно» уронила кольцо с пальца. Татьяна присела за ним с ленивым вздохом дамы, которой приходится страдать из-за мелкой неловкости. Кольцо она подняла не сразу. За эту секунду она увидела низ портьеры, узкий металлический крючок и царапины на полу. Ещё секунда — и она бы полезла под портьеру всей рукой, совершенно наплевав на гостей, но сдержалась. — Осторожнее, — сказал Дашкевич негромко и подал ей руку, не позволяя задержаться у пола дольше приличного.       Татьяна вложила пальцы в его ладонь и поднялась. Его пальцы сжали её руку. Теперь им оставалось изображать двух порядочных гостей и не испортить представление до начала. Увы, некоторые хозяева были не лучше нечисти, потому что могли выгнать их.       Она подошла к дальней стене, где портьера скрывала узкий закуток с ещё одной занавесью внутри. Туда легко поместился бы живой помощник с тонким голосом и тетрадью подсказок. Проверить там как следует не вышло — в комнате послышались шаги. — А это у нас что? — спросила она, не заглядывая внутрь по-настоящему. — Маленькое укрытие для особенно застенчивых призраков?       Дашкевич приблизился на полшага — он закрыл её плечом, давая ещё несколько секунд. Татьяна приподняла ткань, но ничего там не было. Она тут же скользнула к столу. Шар был приманкой для глаз — слишком очевидный, броский. Её больше занимала скатерть: бархат свисал почти до пола, но у одного края складка лежала неправильно. Татьяна как бы случайно задела ткань запястьем. Под бархатом ответило что-то твёрдое и узкое. Деревянная планка? Провод? Рычаг? Она не стала проверять второй раз. Вместо этого взяла свечу, подняла ближе к лицу и осмотрела воск.       Дверь открылась. Татьяна отошла от этажерки и заняла место у стола так, чтобы видеть и портьеру, и дверь, и отражение окна в зеркальном шаре. Того, что она успела собрать, хватало для первого вывода: мадам Вельская не полагалась на вдохновение духов.       В комнату наконец вошла мадам Вельская. Она была меньше ростом, чем ожидала Татьяна. На ней было тёмное платье без выреза, руки — узкие, с сухими суставами, волосы собраны в гладкий узел, а на груди — тяжёлый медальон. Глаза её смотрели на каждого долго и особенно цепко — достаточно, чтобы стало некомфортно. — Господа, — сказала она, входя. — Прошу простить. Перед началом мне всегда нужно несколько минут тишины. — Разумеется, — ответил кто-то в толпе раньше прочих.       Вельская указала на стол. — Если вам будет угодно, скоро начнём. Сегодня круг небольшой — чем меньше лишнего шума, тем легче идут голоса.       Татьяна опустила глаза на чёрную скатерть. Пальцы сами легли на край стола, ноготь подцепил бархатную кромку на толщину волоса — тут же пришлось убрать руку. Татьяна сделала вид, будто поправляет кольцо, но через секунду большой палец снова вернулся к той же складке. Под тканью лежало что-то узкое, твёрдое — оно было раздражающе близко, но пока притронуться не получалось.        — Вы сейчас испортите ей весь салон до начала сеанса, — шёпотом сказал Дашкевич, склонившись к ней.       Татьяна ещё раз скользнула взглядом к занавеси: туда, где за складкой мог сидеть человек. Ну, или сам чёрт с простуженным горлом. Сидеть спокойно оказалось труднее, чем не убить кого-нибудь до завтрака. Всё вокруг просилось в руки: крючок, труба, скатерть, мел, чужие подставные покойники.       Один стул, слева от места, куда позже сел старик с орденской планкой, так и остался пустым: ножка у него чуть косила, и всякий, кто примерялся сесть, незаметно выбирал другое место.       Её колено под столом уже дрогнуло один раз, второй, третий. Пришлось поставить каблук на ножку стула и прижать, чтобы движение не выдало её окончательно.       Вельская положила руки по обе стороны от шара и несколько секунд сидела неподвижно. Пальцы у неё не касались стекла, они лежали на чёрной скатерти. Свечи горели неровно, но сквозняка не было. Один огонёк у самого края стола вытягивался в сторону Вельской тонким, синим языком, пока соседний стоял прямо. Татьяна заметила это, потом сразу опустила взгляд ниже. Если стол дрогнет, она почувствует. Если голос пойдёт из трубы, она услышит, с какой стороны ляжет звук. Если Вельская подаст знак, её рука у свечей выдаст лишнее движение.       Комната не спешила помогать. Портьера у стены висела без движения, крючок у плинтуса молчал. Татьяна перевела взгляд на Вельскую и впервые за вечер не нашла, за что ухватиться сразу: медиум просто сидела, чуть склонив голову, и слушала что-то. Под чёрной скатертью ничего не щёлкнуло. — Имя, — сказала Вельская.       Полная женщина, вдова Блонская, в сером крепе придвинулась к столу. На запястье под манжетой белела лекарственная повязка — от неё тянуло камфорой и слабой аптечной горечью. Служанка, помогавшая ей раздеться в передней, наверняка это видела. Сама Вельская могла заметить это, глаза у неё были вострые.       Женщина назвала имя дочери так тихо, что Татьяна не разобрала. Вельская опустила руку к подсвечнику и большим пальцем чуть сдвинула бронзовое основание. Под столом коротко щёлкнуло. Ножка под туфлей ощутила едва заметный толчок, и край скатерти дрогнул. — Мама? — произнесла Вельская.       Голос вышел детским писком, но с маленькой зацепкой, будто ребёнок никак не мог проглотить сухость. Женщина сразу закрыла рот платком. Вельская замолчала. Под столом щёлкнуло во второй раз. — Не надо, — выдохнула она в платок.       Татьяна опустила глаза. Чёрная скатерть висела ровно, не шевелилась и не вздувалась. Под столом никто не мог пройти, не задев коленей сидящих. Она не чувствовала, чтобы где-то была натянута проволока.       Платок у губ Блонской потемнел маленьким пятном, где его касались слёзы. Вдова попыталась сжать его крепче, но край выскользнул между пальцами, и Татьяна успела увидеть на белом батисте узкий серый след, похожий на детский палец. След тут же исчез. — Она под столом, — сказала вдова, не поднимая глаз. — Она держит меня за платье.       Под столом что-то шевельнулось. Сперва у вдовы, потом у офицера, потом у Татьяны: по щиколотке скользнуло нечто тёплое, влажное, косматое, как большая псина. Носок её туфли вытянулся вперёд под чёрной тканью, резко ушёл вправо, влево, зацепил ножку стула, край вдовьей юбки, холодный металл распорки, потом прошёлся дальше, почти до середины стола, случайно пнув кого-то под столом в ногу. Ничего. Пусто.       Не бес ли? Мысль скользнула неприятно и тут же зацепилась. Такое случалось редко: ведьма, способная держать при себе беса и не дать ему сожрать себя, должна была быть сильнее, чем эта бледная женщина за шаром. Редкость, впрочем, ещё не значила невозможность. — Довольно, — сказала Вельская своим голосом, и слово вышло сухо, почти грубо. — Связь слабая. — Она здесь, — повторила вдова, уже тише, и спрятала платок за корсаж. — Она у ног.       Блонская подалась к Вельской. Под столом вдруг громко чавкнуло. Затем звук повторился — мокрый и низкий. Кто-то в темноте под скатертью жевал с открытым ртом тёплую пищу. Дёсны у Татьяны на миг свело от резкого, невозможного запаха сырого мяса — свежий, сладковато-железный. Запах тут же исчез.       Пальцы правой руки старика выбивали по кости короткую, сухую мелодию — две быстрые ноты, протяжная пауза, ещё три, тише, почти подушечками. Лицо у старика оставалось неподвижным, злым, а пальцы всё повторяли этот обрывок, будто в комнате играла музыка, которую слышал только он один. — Сидите спокойно, — отрезала Вельская.       Под её голосом ещё раз коротко, сыто причмокнуло.       Старик с орденской планкой был следующий. Трость он поставил между коленей, обе руки положил на набалдашник, пальцы сомкнулись поверх кости с такой силой, что желтоватые ногти побелели у краёв. На мизинце сидело кольцо с потемневшей печаткой, у воротника темнела узкая полоса от слишком туго затянутого галстука. Вельская посмотрела на печатку, потом на трость, потом задержалась на его воротнике — слишком пристально для пророчицы. Казалось, живая женщина собирала человека по мелочам. — Имя, — сказала Вельская.       Старик поднял подбородок. — Пётр, — произнёс он чётко. — Пётр Андреевич. Мой брат.       Он сказал «мой брат» так, будто речь шла о старом споре, который смерть имела наглость оставить без решения. Татьяна чуть откинулась на спинку стула. Под скатертью могла прятаться ловкая тварь с руками. Неприятно, но пока ещё объяснимо. — Вы хотите задать ему вопрос? — спросила Вельская.       Старик коротко усмехнулся; трость под его ладонями едва заметно повернулась, костяной набалдашник скрипнул. — Я хочу, чтобы он наконец ответил, — сказал он.       Вельская чуть ниже опустила голову, и тень от шара легла ей под глаза мутными кругами. — О чём он должен ответить? — Он знает. — Он не хочет говорить о деньгах, — сказала Вельская.       Старик усмехнулся одними губами. Татьяна заметила, что его пальцы легли крепче на набалдашник трости. Этот, очевидно, пришёл вытаскивать из мёртвого ответ, как зуб без лекаря. — Это не мой брат, мадам, — сказал он. — Мой брат как раз только о них и говорил. Даже на похоронах матери.       Вельская едва заметно сжала губы. Ошибка. Татьяна чуть повернула голову, чтобы спрятать улыбку. Вот оно — настоящая ведьма редко ошибалась, только если дар был совсем слабый. Если у этой был бес, это было совсем маловероятно. Мошенница? Вельская, однако, не стала оправляться. Её взгляд ушёл к пустому креслу слева от него, тому самому, на которое никто не сел из-за неровной ножки. Свеча за этим креслом горела ниже остальных — воск стекал по одной стороне длинной белой складкой.       Снова раздалась та же сухая мелодия — две быстрые ноты, протяжная пауза, ещё три, тише, почти неслышно. Татьяна сразу посмотрела на руки старика: пальцы лежали на костяном набалдашнике плоско, не двигались. Ни один ноготь не поднялся, ни одна фаланга не дрогнула. Звук, однако, продолжался где-то сбоку — у пустого кресла. Старик выпрямился. Татьяна сразу посмотрела на Вельскую: рот закрыт, руки на столе, пальцы не касаются шара. На служанку у двери: поднос в обеих руках, глаза подняты, губы приоткрыты.       Вельская втянула воздух. Пустое кресло больше не звучало. — Кто это сделал? — спросил он, но голос теперь дрожал.       Вельская подняла руку к горлу и тут же опустила, словно жест был лишним и его нельзя показывать при клиентах. Татьяна положила ладонь на край стола — дерево не дрожало, как могло быть перед очередным трюком. — Продолжать? — спросила Вельская у старика слишком бодро.       Старик хотел ответить — уже приоткрыл для этого рот. Пустое кресло скрипнуло — обычный деревянный звук, какой бывает, когда сидящий человек переносит вес с одной ноги на другую. Старик закрыл рот. Капля воска задержалась у фитиля, вытянулась вверх тонкой ниткой по обугленной стороне и только потом сорвалась на подсвечник.       Следующим был офицер. У него были чистые сапоги, вычищенные до такого блеска, что в носке правого отражался огонёк свечи. Он откинулся, вытянул ногу, большим пальцем поправил ус так, будто перед ним была не медиум, а начинающая актриса на благотворительном вечере. Губы дрогнули, и только платок, поднесённый к лицу, спас его от неприличной улыбки. — Отец, — сказал он. — Михаил Васильевич.       Вельская смотрела на него дольше, чем на остальных, и не спешила закрыть глаза. С каждой секундой пламя у свечи возле его руки становилось всё ниже и ниже. Огонёк не гас, просто втягивался в фитиль, оставляя вокруг себя голубую кайму. Под столом снова что-то царапнуло дерево. Только один раз, но нельзя было разобрать, откуда именно. — Сядь ровно, Николай, — сказал голос Вельской.       Офицер сел ровно сразу. Тело выполнило приказ раньше лица: спина оторвалась от спинки, колено опустилось, подбородок встал выше. Только потом он усмехнулся, слишком поздно, и снова попытался развалиться. В эту секунду задняя ножка стула будто соскользнула с неровности на ковре. Офицер выдохнул сквозь зубы и схватился обеими руками за край стола, а Татьяна уже смотрела под скатерть, туда, где могла идти леска или тонкая металлическая тяга. — Что за чёрт, — сказал офицер. — Николай, — повторил голос.       Теперь он шёл не от Вельской — рот у неё был открыт, но звук раздался с другой стороны. — Сядь ровно.       Офицер смотрел прямо перед собой, на шар. Пальцы его вцепились в край стола. Татьяна перевела взгляд на зеркало. В мутном стекле отражались свечи, часть стола и плечо офицера. За этим плечом на миг появилась тёмная вертикальная фигура. В комнате за стулом была пустая стена с зелёными обоями. Отражение держалось меньше вдоха, затем стекло помутнело, и фигура исчезла.       Офицер дёрнул ногой под столом. Что-то там ударило по его сапогу. Офицер резко отодвинул стул. На носке правого сапога, там, где только что отражалась свеча, лежала грязная полоса — мокрая, рыжеватая, с мелкой крошкой глины у края. Офицер мог задеть ею ножку стола, чужой каблук, складку скатерти — всё что угодно. — Довольно, — сказал он кому-то ниже стола. — Довольно.       Вельская сидела за шаром с белым лицом и мокрой нижней губой. На кончике её языка, когда она провела им по губе, Татьяна увидела тёмное пятно, как от чернил или старой крови. — Перерыв, — сказала Вельская слишком громко. — Господа, прошу, несколько минут. Воды. Всем воды.       Никто не встал. Скатерть висела до самого пола. Раньше Татьяна смотрела на неё как на удобную тряпку для фокусов: спрятать планку, нитку, руку мальчишки-помощника, если Вельская особенно небрезглива. Теперь у стола сидели так, будто у каждого под коленями оставили открытую яму. Вдова держала ноги поджатыми, носки её ботинок выглядывали из-под серого подола и больше не касались пола. Старик поставил трость поперёк колен, хотя минуту назад держал её между ног, у самой скатерти. Офицер отодвинул стул на вершок и тут же сделал вид, будто просто устраивается удобнее.        Носок туфли Татьяны снова медленно прошёлся под скатертью вправо, потом влево, задел ножку стула, холодную распорку, край чужого каблука. Пусто — по крайней мере там, куда она могла дотянуться. Она вернула ногу назад и только тогда заметила, что всё это время держала дыхание.       Вельская вдруг накрыла шар обеими руками. Стекло быстро помутнело под её пальцами. Она резко отдёрнула руки. Полоски продержались ещё несколько секунд, потом поплыли и слились в обычный туман на стекле.       Медиум встала, держась за край стола, и смотрела на чёрную скатерть у своих ног. В комнате снова стало слышно только печь, дыхание гостей и слабое потрескивание свечного воска, который стекал по подсвечникам уже правильно — вниз, как положено всякой приличной материи, пока ей не начинает распоряжаться кто-то другой.       Татьяна взяла стоявший перед ней стакан, чтобы занять руки. Она поднесла стакан ближе и остановилась. От воды пахло лекарством. Густым, тёмным, больнично-сладким запахом, смешанным с потной кожей. Татьяна не отпила, сразу поставила стакан обратно, и стекло тихо стукнуло о столешницу.       Она считала в уме расстояние до портьеры, до трубы, до служанки у двери, до Вельской. Объяснение обязано было существовать. Ей почему-то совершенно не хотелось верить, что перед ней настоящая ведьма. — Имя, — сказала Вельская.       Татьяна подняла глаза. — Павел, — сказала она.       Вельская закрыла глаза. Несколько секунд ничего не происходило. Потом где-то совсем близко прозвучал голос: — Таня.       Голос пришёл слева, от пустого места между её стулом и краем стола, почти у самого локтя. Он был усталый с больным хрипом.       Вдова всхлипнула, но тут же зажала рот. Старик, кажется, перекрестился большим пальцем по трости, сам не заметив этого. Офицер смотрел на пустое место у Татьяниного локтя. Вельская открыла глаза. Она смотрела на то же пустое место, откуда пришёл голос, и на лице её проступило такое неподдельное изумление, потом она резко зажала рот ладонью. — Ты сидела у моей постели, когда я умирал, — сказал Павел.       Теперь голос шёл из Вельской — рот её был открыт, губы двигались. Взгляд у неё плавал мимо Татьяны, затем она мотнула головой. Татьяна опустила глаза на стакан. Он стоял справа от её руки. До того она ставила его слева — на прежнем месте на скатерти было мокрое пятно конденсата. — Женщины часто сидят у постели больных мужей, — сказала Татьяна. — Но ты не боялась заразиться.       Вельская дёрнулась, словно слова ударили её изнутри под рёбра. Шар под её руками запотел шире, и на мутном стекле проступило тёмное пятно, похожее на след от губы, прижатой к холодной поверхности. Татьяна не стала смотреть на шар долго. Нельзя было позволить комнате вести её взглядом, как собаку на поводке. Она перевела глаза к служанке, трубе, краю скатерти.       Татьяна чуть повернула голову. В комнате кто-то вдохнул слишком громко, кажется, вдова. Дашкевич не двигался. Только наконечник его трости теперь почти касался скатерти у Татьяниных колен, как если бы он собирался приподнять ткань. Татьяна не дала себе посмотреть вниз. Там, внизу, чёрная скатерть висела до пола, скрывая ноги, механизмы, пустоту, чужие возможности.       Голос тихо хмыкнул. Смешок пришёл справа, за спиной у Дашкевича, там, где не было никого. Дашкевич повернулся через плечо, резко и коротко. Там было пусто.       Татьяна резко опустила взгляд: скатерть не двигалась, но под столом что-то скользнуло по полу. Вдова тихо застонала. Старик поднял трость, как оружие, и тут же опустил. Офицер встал бы, если бы спинка его стула не прижала его к месту сухим деревянным толчком.       Дашкевич наклонился к Татьяне, почти незаметно. — Не смотрите под стол, — сказал он тихо.       Она всё равно смотрела. Чёрная ткань висела спокойно. Татьяна положила ладонь на колено. Ткань тут же натянулась вниз, будто кто-то под столом взял и потянул её. Татьяна не отдёрнула ногу. Пальцы её спустились ниже, будто она поправляла складку платья, и нащупали мокрую ткань, которая тут же ускользнула. На пальцах остался запах лекарства. — Я его не звала, — хрипло сказала Вельская своим голосом. Служанка вскинула голову.       В комнате стало так тихо, что услышали печь. Уголь осел с сухим треском. Вельская сидела, сжав руками край стола, и смотрела на Татьяну. — Я его не звала, — повторила она, но теперь едва слышно.       Стекло дрогнуло на бронзовой подставке, хотя никто его не касался. Мутная полоса внутри собралась в круг, и на секунду Татьяне показалось, что из глубины стекла на неё смотрит мужской силуэт. Она заставила себя моргнуть. Шар снова был просто шаром. — Что Вы хотите? — спросила Татьяна.       Дашкевич посмотрел на неё. Павел молчал. Вельская судорожно втянула воздух. Служанка шагнула к свечам и начала гасить одну за другой. Дым обошёл Татьянин стакан, обвил его ножку и лёг в тёмный круг на скатерти. — Ты заставляла меня много пить, — сказал Павел.       Татьяна медленно посмотрела на свой стакан. Вода в нём была прозрачной, но у самого дна лежал тонкий красноватый осадок, которого секунду назад не было. Она взяла стакан за ножку, подняла на свет. Осадок не поднялся, не размешался, а остался ровным полумесяцем у края. — Вы болели, — сказала она. — Больные должны много пить, если хотят поправиться. — Вода пахла сырой землёй…       Под столом что-то тихо звякнуло — стекло. — Когда бросает в жар, в бреду и не такое померещится.       Вельская резко закрыла рот рукой. Тогда заговорила дощечка с буквами. Треугольный указатель скрипнул и сдвинулся к букве «Л» буквально на миллиметр или два. Служанка увидела это и перекрестилась. — Ты ухаживала за мной… Никого не подпускала ко мне. — Я заботилась о Вас. Вы были всегда добры ко мне — и я пыталась ответить Вам тем же. Быть хорошей женой для хорошего супруга.       Вельская застонала. Пальцы её скребнули по столу, ноготь сломался о край бронзовой подставки, и под ним сразу выступила кровь. Она дёрнула руку к себе. Вельская уставилась на собственный палец, будто видела его впервые. — Саша был хорошим сыном, — раздалось из-за плеча Дашкевича.       Голос стал старческим, грубоватым, с мерзким скрипом в конце каждого слова. Вельская ещё смотрела на сломанный ноготь, рот у неё был приоткрыт от боли, но звук шёл не из неё.       За столом кто-то шевельнулся. Офицер поднял голову, вдова посмотрела на старика с орденской планкой, тот нахмурился. Дашкевич не двинулся. Его пальцы на трости сжались так, что кожа натянулась у костяшек, и наконечник тихо скребнул по полу. Татьяна не стала смотреть на него — слишком было бы заметно. — Очень хороший, — продолжил голос. — Любящий. Он тоже поил меня водой, когда я заболел тогда, после бала.       Вельская коротко втянула воздух, будто хотела остановить это, но старческий скрип уже полз дальше. Дым от погашенной свечи возле Татьяны пошёл вдоль стола тонкой серой полосой, прямо к Дашкевичу. — Много воды, Саша. Очень много. А лекаря не позвал.       Дашкевич наконец поднял глаза на шар. Лицо у него осталось спокойным, даже слишком — только рот стал жёстче. Никто за столом не знал, к кому относилось это имя. Только Татьяна знала, что это было настоящим именем Дашкевича. — Довольно, — сказала служанка. — Мадам больна. — Да, — сказала Татьяна и посмотрела на неё. — Довольно.       Служанка сразу перестала тянуться к свечам. Рука её так и осталась над подсвечником — тонкие пальцы дрожали. Татьяна поднялась демонстративно неторопливо. В комнате сразу стало тише: никто не понимал, что происходит, но все уже предчувствовали новое представление. Вдова Блонская прижала ладонь к корсажу, туда, где прятала платок. Старик с орденской планкой вцепился в трость, офицер медленно убрал ногу под стул, оставляя на паркете мокрую рыжую полосу от сапога. Дашкевич не двинулся, посмотрел на Татьяну чуть внимательнее. — Не трогайте свечи, — сказала Татьяна служанке. — И графин поставьте. Вы и без того сегодня поработали. — Мадам… — Графин, — повторила Татьяна.       Служанка поставила его на стол, и вода плеснулась через край. Вельская сидела, держась за край стола одной рукой. Сломанный ноготь на другой уже перестал кровить, но палец она всё равно прятала в складках платья.       Татьяна обошла стол, не отрывая взгляда от нижнего края скатерти, потом взяла ткань двумя пальцами и подняла. Под столом не оказалось ни мёртвой девочки, ни брата с костяными пальцами, ни беса. Там была низкая деревянная рама, прибитая к внутренней стороне столешницы, несколько тонких металлических тяг, маленький кожаный мех, промокшая щётка на гибкой пластине и узкий ящичек, откуда пахло сырым мясом, железом и какой-то дешёвой аптечной настойкой. Пластина, на которой держалась щётка, входила в узкую дугу под столешницей и могла ходить вдоль края стола, от одного места к другому.       Вдова резко закрыла рот рукой. Офицер привстал, но тут же сел обратно: видимо, сообразил, что ему только что били по сапогу не мертвецы, а устройство, которое можно было купить у хорошего столяра и плохого человека. Старик наклонился вперёд, щурясь. Глаза у него стали злее, но голос не нашёлся сразу. — Вот Ваша девочка под столом, — сказала Татьяна и кончиком туфли задела мокрую щётку. Та качнулась на гибкой пластине и лениво провела по воздуху жёстким, тёмным ворсом. — Если подвести её к щиколотке, выходит почти нежно. Если смочить тёплой водой с кровью или мясным соком, получается совсем трогательно. Для вдовы — дочь, для офицера — сапог, для меня — повод задуматься о бесах.       Вельская молчала. Служанка стояла у свечей, бледная и прямая, как человек, которого оставили на месте преступления с мокрым графином в руках. Татьяна опустила скатерть, оставила поднятым один край, чтобы все могли видеть внутренность стола. Потом нажала носком туфли на нижнюю планку. Под столешницей коротко чавкнуло — тот самый мокрый звук, от которого несколько минут назад у гостей побелели лица. Мех продавил воздух через кожаный клапан, намоченная губка внутри ящичка вздохнула сыро и мерзко. Вдова всхлипнула уже от обиды. — Господи, — прошептала Блонская. — Значит, она… — Значит, кто-то решил, что на Вашем горе можно заработать, — сказала Татьяна. — Это не делает Вас глупой, мадам. Это делает смешными тех, кто на Вас зарабатывал.       Старик с орденской планкой поднял трость и указал набалдашником на пустое кресло, всё ещё стоявшее слева от его места. — А это?       Татьяна подошла к креслу. Неровная ножка, из-за которой никто не сел, была не просто неровной: у самого пола к ней крепилась тонкая медная тяга, спрятанная под потемневшей бахромой ковра. Татьяна наклонилась, подцепила тягу ногтем и несколько раз дёрнула — две быстрые ноты, пауза, ещё три. Старик так резко втянул воздух, что трость у него скрипнула под пальцами. Татьяна отпустила тягу, и кресло смолкло. — Вы сами подарили ей ритм, — сказала она. — До своего вызова. Пальцами по трости. Кресло пустое, ножка кривая, все обходят его стороной. Очень удобно.       Старик медленно повернул голову к Вельской. Та подняла на него глаза, но не сказала ни слова. В её молчании уже была усталость. — Деньги, значит, Вы угадали сами? — спросил старик. — Про деньги? — Про деньги угадывать не нужно, — отрезала Татьяна. — Вы сами всё поправили. «Мой брат как раз только о них и говорил». Спасибо, без Вас духу пришлось бы труднее.       Офицер резко усмехнулся. Он всё ещё смотрел на свой сапог. Грязь на носке подсыхала рыжей коркой. — А мой отец? — Вы пришли сюда смеяться и сами назвали имя, отчество и отношение. Для приказа «сядь ровно» не требуется загробный архив — родители говорят это всем детям, особенно мальчишкам.       Офицер побледнел от злости. Татьяна взяла один из подсвечников и переставила его ближе к зеркалу. В мутном стекле тут же сложилась тёмная вертикальная фигура — теперь уже не за плечом офицера, а за плечом служанки, неосторожно оказавшейся под нужным углом. Фигура была не человеком, а отражением полосы чёрной ткани за портьерой, высокого подсвечника и тёмной рамы на стене. — Свечи обработаны, — сказала она. — Одна даёт синий край, другая тянет дым вниз, третья чадит при малейшем движении воздуха. Фитиль перекручен и подрезан. Если очень хочется, можно заставить вещи вести себя иначе, а люди в этой комнате охотно помогут своим воображением. — А шар? — спросила вдова Блонская.       Голос у неё сорвался, но в вопросе ещё жила последняя жалкая надежда, и от этого Татьяна впервые за весь вечер ответила мягче. — Шар тоже, мадам.       Она коснулась стекла краем носового платка и повернула его на подставке. На мутной поверхности снова пошли тонкие полоски. Татьяна провела платком по стеклу — с него снялась едва заметная беловатая муть.        — Соль, дыхание, тёплые руки, может быть, что-нибудь аптекарское, — сказала она. — Стекло заранее обработано неравномерно. Стоит накрыть его ладонями — проступает то, что нужно. Если не накрывать, достаточно поднести свечу ближе.       Вдова Блонская закрыла глаза. Плечи у неё опустились, и теперь она казалась меньше, тяжелее, старше. Несколько минут назад она боялась дочери у своих ног — теперь ей пришлось узнать, что к её ногам подводили мокрую щётку. Это было не менее жестоко, только без утешительной роскоши сверхъестественного. — Вы чудовище, — сказала она Вельской.       Вельская вздрогнула. Служанка вскинула голову, но Татьяна уже повернулась к ней. — А Вы — помощница. В передней Вы снимали ротонды, видели повязки, траурные ленты, письма, карточки, медальоны. Слушали имена. Возвращались сюда. — Я ничего… — начала служанка. — Не унижайте нас всех, — сказала Татьяна. — Вечер и так уже переоценил человеческое терпение.       Служанка замолчала. Офицер резко поднялся, теперь уже окончательно, и стул отъехал от него без всякой мистической помощи. Он посмотрел на Вельскую с ненавистью человека, которому при свидетелях вернули детский стыд, а потом ещё объяснили, что сделали это руками прислуги.       Татьяна остановилась. Комната, только что начавшая возвращаться к человеческому шуму, снова притихла. — Павел, — сказала Татьяна. — Как?       Вельская молчала. На лице её, измученном, сером, с мокрой нижней губой и сломанным ногтем, не осталось ни одной красивой черты от таинственной дамы с шаром. Сидела обыкновенная женщина, у которой забрали ремесло, доход, власть над комнатой, а теперь требовали объяснить единственный фокус, который она сама, похоже, не хотела вспоминать. — Труба? — спросила Татьяна. — Слуга за стеной? Записка? Подслушанный разговор? Кто рассказал Вам имя? Кто рассказал про болезнь? Про воду? Про запах лекарства? — Никто. — Врёте. — Другого ответа у меня нет.       Вельская сжала сломанный палец другой рукой и поморщилась. Кровь уже подсохла у ногтя тёмной полосой. — Очень удобно: до Павла Вы мошенница, после Павла — жертва высших сил. — Я не знала Вашего Павла. — Его имя можно было услышать. — Я не знала про воду. — Больным часто дают воду. Вы ждёте, что я поверю на слово женщине, которая держала под столом мокрую щётку для вдовьих щиколоток?       Вельская впервые за вечер улыбнулась. Совсем слабо, краем губ, и в этой улыбке было больше усталости, чем торжества. — Нет, — сказала она. — Я жду, что Вы не поверите. Так легче.       Татьяна медленно взяла свой стакан и понюхала воду. Теперь она пахла просто водой. Никакого лекарства, никакой больничной сладости, никакой сырой земли. Она поставила стакан обратно и взглянула на Вельскую так холодно, что служанка у двери снова сделала полшага назад. — Вы всё равно расскажете, — сказала Татьяна. — Не сейчас, — ответила Вельская. — Сейчас. — Нет. При них — нет.       Вдова Блонская поднялась первой. Она не стала требовать назад денег, проклинать или падать в обморок. Просто встала, вынула из-за корсажа смятый платок и посмотрела на него. Узкий серый след уже исчез. Остался белый батист, влажный от настоящих слёз. — Её не было, — сказала она. — Моей девочки.       Никто не ответил. Даже Татьяна.       Старик поднялся следом, тяжело, опираясь на трость. У пустого кресла он задержался, потом ударил набалдашником по кривой ножке. — Пошлая дрянь, — сказал он Вельской.       Офицер уже стоял у двери, вытирая сапог о ковёр с таким ожесточением, будто хотел стереть не грязь, а последние десять минут. Служанка открыла дверь слишком поспешно. Гости начали выходить один за другим. Никто больше не смотрел на шар. Обманутые люди сперва злились, потом стыдились, потом начинали злиться ещё сильнее, уже на себя. Сегодня к этому примешалось другое — разочарование. Они пришли к мёртвым, а получили умелый фокус. Для Петербурга, конечно, и это было развлечением, но сердцу хотелось большего.       Когда дверь за последним гостем закрылась, в комнате остались Вельская, служанка, Татьяна и Дашкевич. Скатерть висела с одного края задранной, показывая мокрую щётку, мех, тяги и маленький ящик с мясным запахом. Шар на подставке больше не туманился. Свечи догорали уже без всяких чудес, криво и скучно. Вельская опустила голову, и медальон на её груди качнулся, поймав слабый отблеск. — Павел, — повторила Татьяна. — Последний голос. Старик. Саша. Всё это. — Я сказала Вам, — произнесла Вельская. — Это не я. — Как?! — Стол — мой, — сказала Вельская вдруг. — Кресло — моё. Шар — мой. Механизм тоже мой.       Она подняла глаза на Татьяну. — Но Ваши мертвецы не мои.       Вельская закрыла глаза. Ответа больше не последовало. То ли силы у неё закончились, то ли она наконец поняла, что каждое новое слово делает её положение хуже. Татьяна не стала добивать при служанке.       Служанка отступила к двери, но Дашкевич поднял глаза, и она остановилась, не коснувшись ручки. После этого она уже смотрела на Вельскую — с тем страхом, с каким смотрят на хозяйку, которая может бросить её на съедение.       Вельская сидела за столом среди разобранных приспособлений. На миг Татьяна увидела не чудовище, а женщину, которая отчаянно нуждалась в доходе: квартира на Сергиевской, свечи, плата за хлеб, дрова, платье, которое не покупалось само собой. Татьяна знала цену заработку лучше многих. Она почти могла бы пожалеть Вельскую — ровно до того места, где взгляд вернулся к тому месту, где раньше сидела вдова Блонская.       Эта женщина не гадала на картах молоденьким дурочкам и не продавала купчихам любовные порошки, от которых максимум болел живот. Она брала деньги за то, что подсовывала мокрую щётку к ногам матери, пришедшей услышать мёртвую дочь. Пусть ищет себе другой доход. Пусть шьёт, моет полы, продаёт свечи, врёт о приворотах, порчах и наследствах, если уж без вранья не могла дышать. Только не это. — Деньги вернёте, — сказала Татьяна.       Вельская подняла на неё глаза. — Мадам?.. — Всем. Сегодня же. Вдове Блонской — первой.       Служанка у двери вздрогнула так, будто приказ ударил именно её. — Я не полиция и не Ваш духовник, мадам Вельская. Мне неинтересно спасать Вашу душу, тем более она, судя по вечеру, давно ничего не стоит. Но если кто-нибудь из этих людей уйдёт отсюда без своих денег, я найду тех, кому будет приятно заняться Вами.       Вельская всхлипнула коротко и жалко. Определённо, это уже была не таинственная мадам с цепким взглядом, а сломленная уставшая женщина. Татьяна посмотрела на её сломанный ноготь, на мокрые ресницы, на дешёвый бархат стола, и раздражение на секунду отступило. — Нам с графом деньги можете не возвращать, — сказала Татьяна уже холоднее. — И впредь ищите себе другой хлеб, мадам Вельская.       В конце концов, они получили то, за чем пришли: развлечение на один вечер. — Пойдёмте, Дмитрий Александрович.       Дашкевич поднялся. Он посмотрел на разобранный стол, на шар, на свечи, потом на Татьяну. — Татьяна Алексеевна, — сказал он уже на лестнице. — Кажется, Вы выиграли пари. — Кажется? — отозвалась она. — Вы всё ещё оставляете мадам надежду?       Он чуть склонил голову, и только тогда у него в лице мелькнуло что-то похожее на усталую усмешку. — Две бутылки, как обещал. Отправлю завтра.       Татьяна посмотрела на дверь, ведущую в квартиру Вельской. Фокусы раскрылись, духи разошлись, гости ушли несчастными, а Татьяна всё ещё чувствовала запах лекарства, которым лечила Павла. — Завтра, — сказала Татьяна. — И не экономьте.       Они вышли из дома без спешки. На улице было сыро — снег уже не валил, а сыпал мелко и косо. Он садился на плечи мокрой крупой и тут же сползал по тёмному сукну талой водой. У парадной чернела мостовая, в лужах дрожал жёлтый свет фонаря, а экипажа всё не было. Лакей, которого послали за ним, затерялся за углом. Несколько минут улица принадлежала только им двоим.       Татьяна не пошла под навес, хотя там было суше. Дашкевич остановился рядом на вежливой дистанции. Он натянул перчатку, потом поправил манжету, потом ещё раз провёл большим пальцем по шву, как будто кожа на руке вдруг стала делом особой государственной важности. Татьяна смотрела на эту мелкую работу пальцев, и чем дольше он возился с перчаткой, тем сильнее ей хотелось сбить всю эту безупречность одним движением. У него на плече таял снег. Вода уже потянулась тонкой дорожкой по тёмному сукну, но он не стряхивал её, хотя обычно заметил бы такую небрежность. Татьяна вдруг поймала себя на том, что ждёт от него хотя бы одного лишнего слова. — Перестаньте теребить несчастную перчатку, Дмитрий Александрович.       Он провёл большим пальцем по набалдашнику трости, стирая с чёрного дерева каплю воды, хотя та и сама бы скатилась через секунду. Дашкевич посмотрел не на неё, а чуть в сторону, туда, где за углом давно должен был показаться экипаж. — Ну? — затребовала она чуть капризно. — Раз уж вечер у нас вышел столь насыщенный, не будьте скупы. Вы в самом деле его убили или мне ещё долго жить на одних догадках?       Дашкевич перевёл взгляд на мостовую, только потом на неё. Татьяне на секунду захотелось вцепиться ему пальцами в воротник и развернуть лицо к себе силой, как непослушному мальчишке. — А Вы третьего мужа убили? — спросил он. — Первых двух убили Вы — не вижу причины считать третьего исключением.       Татьяна медленно подняла брови. Впервые за весь вечер посмотрела на него без ленивой рассеянности, с которой до этого слушала Вельскую. Она медленно повернулась к нему всем корпусом, и мокрый край юбки скользнул по камню. Вопрос был грубый, неприличный, зато без обычной его служебной упаковки, без этих сухих обходов, от которых хотелось вбить ему трость в горло. — Ах, вот как. Стоило спросить про Вашего отца, и Вы сразу вспомнили моего мужа. Теперь я не знаю, что лестнее: что Вы так ловко прячетесь или что покойник Вам неприятен. — Покойники редко бывают мне неприятны, — сказал он. — Они, по крайней мере, не разговаривают. — Какая удобная точка зрения для человека с Вашим семейным опытом. И да, чисто технически, моего второго мужа убила не только я.       Татьяна сказала это легко, почти ласково. Она чуть развернулась к нему плечом, так что край её юбки задел наконечник его трости. Дашкевич трость не убрал — только опустил взгляд туда, где тёмная ткань коснулась чёрного дерева, потом снова посмотрел на неё. Вид у него стал такой, что теперь чувствовалось, что вся его напускная вежливость в эту секунду из брони превратилась в намордник.       Их взгляды заскользили друг по другу. Каждый уже примерялся, куда вцепится сначала, и оба нарочно медлили, растягивая эту сладкую долю перед укусом.       Она сделала шаг ближе. Дашкевич смотрел на неё уже не так отстранённо, как минутой раньше. В нём появился тот старый охотничий интерес, который Татьяна знала по делам, картам, ссорам и нескольким ночам, после которых оба особенно старательно делали вид, что ничего не случилось. — Я задал вопрос, — сказал он. — Нет, — Татьяна чуть наклонила голову. — Вы ответили вопросом на вопрос. Это не одно и то же.       Она тихо хихикнула. Звук вышел почти неприлично лёгким для разговора о покойниках. Она обошла его медленно по дуге, почти задевая мокрой юбкой его сапог, и остановилась сбоку, так что ему пришлось повернуть голову вслед за ней. Дашкевич выдержал лишнюю секунду, как будто мог позволить себе не следить за ней, но всё же повернул.       Дашкевич опустил трость поперёк: чёрный наконечник лёг между её носком и его сапогом как запретительная черта. Татьяна посмотрела вниз и тронула край трости носком. Пальцы Дашкевича сжались на набалдашнике, но границу он не сдвинул ни на миллиметр. Трость не столько защищала его от неё, сколько мешала ему самому сделать следующий шаг. — По официальному заключению, — произнёс он наконец, сухо, почти скучно, — мой отец умер от холеры.       Татьяна сделала несколько шагов к краю мостовой, туда, где фонарь расплывался в лужах дрожащим жёлтым пятном. Мокрый подол потянулся за ней тяжело, каблук скользнул по наледи. Она повернула голову, посмотрела на него через плечо и улыбнулась. — Какая прелесть, — сказала она. — Второй мой муж тоже умер от холеры. По официальному заключению, разумеется.       Дашкевич переставил трость ближе к себе. — Только мы оба знаем, что это была не холера, — добавила она мягче. — Потому что мы вместе его отравили.       Он сделал шаг чуть наискось, перехватывая её путь. Татьяна не отступила. Дашкевич сделал ещё полшага, и ей пришлось поднять подбородок выше. — Вы тогда принесли мне рецепт, — сказала она. — Помните? Я ещё так долго думала о том, как сильно Вы мне помогли. Что мешало Вам тем же самым способом убить отца?       Дашкевич хмыкнул, но возражение не последовало. Татьяна даже успела приготовиться к сухому «вздор», однако он молчал. Чёрный наконечник лёг на самый край её мокрой юбки, пригвоздив ткань к мостовой. Уйти красиво у неё теперь бы не вышло — она проверила это лёгким движением колена, и ткань не вырвалась из плена. — Не убивал я отца, — сказал он наконец. — Его убила болезнь. — Разумеется, — отозвалась Татьяна и улыбнулась уже почти нежно. — Это просто случилось очень удобно.       Татьяна дёрнула подол рукой — не настолько, чтобы это стало попыткой вырваться, но достаточно, чтобы дать понять, что плен ей не по вкусу. Верхняя губа на миг приподнялась, жёлтый свет фонаря на секунду поймал кончик упырского клыка.        Дашкевич посмотрел туда — на этот короткий блеск зуба, потом медленно вернул взгляд к её глазам. — Мой третий муж умер от болезни, — сказала Татьяна.       Дашкевич резко поднял трость, и прижатый к мостовой край её юбки освободился сразу. От неожиданности Татьяна качнулась на полшага, но тут же выровнялась. Она выровнялась и уже почти нашла новую колкость — про его трость, про отцовские болезни, про покойников, которые тревожат больше живых.       Дашкевич посмотрел на край её юбки, где осталась грязная мокрая складка от наконечника. — Я знаю, — сказал он.       Капля с крыши попала на камень рядом, разбилась мелкими брызгами, и одна холодная точка легла ей на запястье.       Экипаж подъехал к самым ступеням. Лошади фыркнули белым паром, кучер соскочил с козел и подбежал к дверце. Татьяна ступила к подножке, подобрала юбку двумя пальцами и уже поставила ногу выше, когда обернулась через плечо, возвращая на место последнюю шпильку, без которой вечер не мог закончиться правильно. — Всё-таки странное совпадение, — сказала она. — Ваш отец умер от болезни сразу после бала, на котором имел несчастье нагрубить мне при людях.       Дашкевич подал ей руку сам, не допустив к ней кучера. Его пальцы сомкнулись на её ладони через перчатку твёрдо и спокойно, но задержались на полсекунды дольше. Помогая ей подняться, он поднял на неё глаза и ответил всё тем же ровным голосом: — Да. И в самом деле странное совпадение.