***

      С тех пор, как война с квинси закончилась, период Ханами в Сейретее преобразился; став Главнокомандующим, Кьёраку превратил это время в пышное торжество. У ворот отрядов выстроились временные павильоны, где продавали данго, печеные каштаны и прочие угощения; некоторые надевали поверх шихакушо праздничные накидки; то тут, то там слышались переливы флейт и мерные удары барабанов.       С наступлением сумерек тысячи розовых и белых крон сакуры вспыхивали внутренним светом. Вдоль аллей и мостов зажигались бесчисленные бумажные фонари, подсвечивая лепестки так, что деревья казались призрачными. Воздух благоухал цветами и сладким саке, где-то играл сямисэн, где-то звучал нестройный хор голосов офицеров, уже успевших опустошить не одну чашу.       Хинамори надела персиковое кимоно с тканым узором в виде волн и широким оби цвета старой бронзы. Легкий ветерок играл с прядями темных волос, выбившимися из-под канзаши — тоже в виде цветка персика, вырезанной из цельного куска коралла. Тоширо почему-то подумал, что эту заколку ей подарили, и что он понятия не имеет, кто — Рангику? Ренджи? Кира?       На Белый день ее завалили подарками. Конечно, Ренджи и Кира; с Ренджи все было ясно, тот действовал по привычке, но Кира… Его молчаливое внимание к Момо вызывало у Хицугаи глухое раздражение. Кроме них — Хирако; с ним тоже все было ясно, капитан не мог не уделить ей внимание. Омаэда — ладно, этот просто любил сорить деньгами. Ханатаро, Иба, даже Кьёраку, даже Иккаку — Тоширо до сих пор не мог понять, что заставило его притащить Хинамори какую-то шоколадку, но он это сделал. И Акон. Весь Готей-13 как сговорился.       Тоширо тоже подарил ей подарок, но ему казалось, что этого мало. Подумаешь, коробка зефира, у нее такого зефира в тот день были целые горы.       Нужно было вести себя более решительно, иначе в следующем году гулять с ней на Ханами будет уже не он, а Кира. Или Хисаги. Или Хирако.       Невольно он выпрямил плечи — пока не привык ко взрослому облику и иногда это все еще казалось неудобным. Больше всего Тоширо опасался ее реакции на эту форму, но Момо, впервые увидев его таким, просто зависла, и либо ему показалось, либо действительно покраснела.       Возможно, именно этот вид придал ему решимости. Месяц назад Тоширо сделал первый шаг, сказав ей, что она может называть его просто Широ, а не «Хицугая-тайчо», даже прилюдно (это был высший уровень капитуляции), но, похоже, она не поняла намека. Просто продолжила обращаться к нему, как раньше, ничего не изменилось, ей всегда было плевать, какое там у него звание.       Что еще делать, Хицугая не знал.       Точнее, знал, но это было как-то… невозможно. Посмотреть Хинамори в глаза и сказать, что он любит ее?       Тоширо посмотрел на Момо. Она держала в руках пиалку саке и иногда отпивала, глядя на танец лепестков в воздухе.       Если бы он ей признался… конечно, она бы не высмеяла. И точно не рассердилась бы. За что сердиться? И это же Хинамори. Она добрая. Она вежливая. Она могла принять его чувства просто потому, что не хотела причинить боль. Или, что более вероятно, отказала бы очень мягко, но суть отказа оставалась бы той же.       Или…       Или она бы просто не поняла разницы. Они выросли вместе, он был ее названным братом, ее другом, ее защитником, и его признание могло прозвучать для нее как констатация факта. Небо синее, сакура — розовая, а Тоширо ее любит, и в ответ она бы спокойно сказала «Я знаю», продолжая смотреть на лепестки.       Значит, нужно было ее поцеловать.       Звучало это просто, а на деле…       Тоширо снова посмотрел на Хинамори — та заправила мешающую прядь волос за ухо, снова отпив маленький глоток из пиалы.       Если бы он ее поцеловал, она бы… испугалась? Сначала, может, и да, но потом — нет. Точно нет. После первой секунды шока она бы либо ответила, либо отпрянула, либо ударила бы его Сё. Тоширо ставил на Сё, просто потому, что у Момо был выработан рефлекс.       Это было не страшно, но потом все съезжало в сценарий с признанием и ее вероятным сочувствием.       — У тебя реяцу колеблется так, будто ты вынул занпакто, — подала голос Хинамори. — Такими темпами пойдет снег.       Хицугая посмотрел на свою пиалку — поверхность саке затянула тонкая корочка льда. По доскам веранды, где они сидели, от его пальцев расползались узоры инея. Лепесток, пролетающий мимо, застыл на лету и упал, разбиваясь у ее ног с тихим звоном.       — Прости, — буркнул Тоширо. — Я просто… все еще привыкаю.       — Угу, — согласилась Момо.       И вдруг спросила:       — Знаешь, в чем твоя проблема?       Прозвучало это спокойно, но как-то угрожающе — примерно таким тоном говорила Унохана, когда улыбалась так, что бледнел даже Зараки.       — В чем? — спросил Тоширо.       Момо внимательно на него посмотрела. Так, что он поежился — ощущение было такое, что она заглядывает куда-то под кости.       — Тебе всегда нужно все контролировать — каждый градус температуры и каждую запятую в отчетах. Ты просто не можешь расслабиться и радоваться, потому что запретил себе это, и тебе кажется, что это правильно, но на самом деле у тебя функциональная депрессия. Ты живешь как на автопилоте. Ты работаешь на силе воли, общаешься, потому что так надо, сейчас сидишь здесь со мной, но внутри у тебя апатия, усталость и скрытое отчаяние.       Тоширо моргнул.       — Эм… с чего ты взяла?       — Нанао, — бросила Момо так, будто это все объясняло. Отпив еще саке, добавила, — Она дала мне почитать много всего про психологию. Я хорошо чувствую чужие реяцу, и это… так сказать, резонирует. Так вот. У тебя функциональная депрессия и классический избегающий паттерн.       — Паттерн?..       Момо серьезно кивнула.       — Тревожно-избегающий тип привязанности, Ты подпускаешь людей ровно на то расстояние, с которого можешь ими командовать или защищать, и боишься зависимости. Тебе кажется, что если ты признаешь, что кто-то тебе нужен — просто нужен — то потеряешь свою целостность.       — Э-э-э… — протянул Тоширо, не зная, что еще сказать.       Это была неправда. Наверное. У него не было депрессии, и он не боялся потерять целостность — как вообще признание, что кто-то ему нужен, могло нарушить эту целостность? Он хотел возразить, что Момо ему нужна, но почему-то слова застыли на языке.       — А еще синдром выжившего, — она погрустнела, коснувшись кончиками пальцев своей груди. — Ты за все винишь себя, даже если сам понимаешь, что не виноват, потому что Айзен обманул всех, и никто из нас не мог противостоять его иллюзиям. Логически ты это осознаешь, но это другое. Это иррациональное. И это заставляет тебя замкнуться еще сильнее.       У Тоширо покраснели уши. Даже вспоминать об этом было больно, а она говорила вслух так спокойно, будто это было не с ней.       — А меня ты считаешь жертвой, — Хинамори снова посмотрела на него. — И ты прав, отчасти так и есть. Я была жертвой манипуляций, но ровно до тех пор, пока на здании Совета не обнаружили тот кукольный труп. Потом я принимала решения сама. Я сама запустила в Киру файербол, потому что была в ярости, а он мне мешал; я сама сбежала из-под стражи, потому что хотела найти ответы; я сама наставила на тебя меч — кстати, если бы я хотела причинить вред, ударила бы кидо так, что ты бы и не заметил, откуда прилетело! — и я сама после всего этого решила пойти сражаться над фальшивой Каракурой, потому что хотела хотя бы издалека швырнуть в эту сволочь огнем. То, что из-за иллюзии меня ранил именно ты — это вина только Айзена.       Тоширо сглотнул.       — Я не считаю тебя…       — Считаешь, — перебила она. — Иначе сказал бы мне, что происходит, еще тогда, до того, как я приставила меч тебе к горлу. Но я это я. Я сама знаю свои диагнозы. А ты на фоне всего этого запретил себе… буквально все. Хотя нет, до этого было так же, но после Айзена и квинси все усугубилось. Сначала это был синдром самозванца. Тебе казалось, что ты не заслуживаешь хаори, потому что твой капитан погиб, а ты получил его звание — ты, а не Рангику, хотя она лейтенант, и повышение для нее выглядело бы логичнее. Тогда ты решил компенсировать все это идеальным поведением — если ты занял чужое место, то, по крайней мере, будешь безупречно выполнять роль.       Тоширо казалось, что она сдирает с него кожу. Прямо сейчас, на веранде, прилюдно, неважно, что вокруг никого не было.       — Момо… — он хотел ее перебить, но она подняла руку, призывая к тишине.       — И вот посмотри на себя. Ишшин жив и где-то в Каракуре с детьми, Рангику строит глазки Хисаги, Айзен сидит в Мукене, а ты стоишь здесь, как ледяная статуя, и все еще пытаешься оправдать то, что вообще существуешь, хотя тебя никто не просил оправдываться и что-то доказывать. Зато ты идеальный, по уставу и по линеечке. Потом ты будешь отчитывать Рангику за то, что она что-то забыла или не сделала, а сам будешь ей завидовать, потому что она живет дальше, а ты — нет, но никогда в этом не признаешься даже мысленно…       Она была права — он замораживал в себе все лишнее, все человеческое, все, что могло напомнить о мальчишке из Руконгая, который просто любил арбузы и свою бабушку. Он правда верил, что безупречность — единственное, что может искупить тот факт, что он вообще жив, в то время как Ишшин исчез. Он перепроверял отчеты Рангику по три раза, потому что боялся, что если расслабится и позволит себе хоть каплю халатности, то все поймут: он здесь случайно. И он действительно завидовал Мацумото, потому что она могла смеяться после потерь, потому что находила в себе силы верить в лучшее, позволяла себе ошибаться и не ненавидела себя за это.       — И мне ты тоже завидуешь, — спокойно продолжила Хинамори. — Потому что оказалось, что я тоже живу дальше. Потому что я приняла, что Айзен был, Айзена нет, и все, это закончилось, и я здесь, — она приподняла пиалку саке, будто демонстрируя или салютуя, — а ты все еще там…       На этом Тоширо не выдержал. Она договорит, отвернется, и он действительно останется «там», где бы ни было это «там» — охранять призраков и собственную вину.       Хватит.       Резко подавшись вперед, он схватил ее за плечи и прижался губами к ее губам, обрывая на полуслове.       На секунду Момо замерла, как он и думал, и Тоширо ждал, что она отпрянет или ударит — а потом ее реяцу полыхнула теплой волной, пахнущей персиками, огнем и ландышами, и она схватила его за воротник, притягивая ближе к себе и отвечая на поцелуй.