Эй, парень, иди сюда

Я че-то как-то выдохся за эти годы при смерти Орудовал на папертях, бил в стену лбом в неистовстве Я закрываюсь желтым, чтобы открыться... Синица — Рубеж Веков ***                   Победителей — дороги ведут. Стелятся чуть ли не ковровой дорожкой под ногами, услужливо лижут красными языками подошвы, льнут так, как обтираются о голенище кошаки в марте, трутся, трутся и трутся. Дороги победителей — немножко мазохисты, согласитесь. Много кому по кайфу, чтоб по хребтине продавили хорошо если нормальной, обычной подошвой, а если точеной шпилькой? И дорога все равно гнется. Так послушно, что становится тошно до подошедшего опасно близко к пасти из желудка хот-дога с заправки.       Не то от зависти, не то от осознания, что нечто точно так же давит на твое же горло. Только кайфовать от этого нихрена не выходит. Так же, как и дорога не будет вылизывать мне ноги как трассовая блядь. Можно было бы схватить за шкирку, сжать покрепче, сдавить волосы у затылка и встряхнуть как следует, рявкнув в лицо бесноватое: "очнись блять, чем я хуже?" Бесноватое и злое. При четком понимании, что это всё — херня. И во всем своем дерьме я виноват только сам. Поэтому и бесноватое, поэтому и злое.       Наверное, я все же завидовал. Без четкой причины. Без четкого осознания, кому конкретно, чему конкретно. Просто завидовал. Каждому понемногу, каждому — по-своему. Тому парню — потому что на нем хорошо сидит пиджак, который на мне бы висел чуть хуже, чем на пугале, и воронье надо мной ржало бы чуть больше, чем над ним. Девчонке, которая щупальцами обвилась вокруг его руки и которая, казалось, еще чуть-чуть и зацепится ногами за его шею, руки сместив вокруг пояса и красивое лицо уместив у него в штанах. Гибкая, красивая, как змея с лоснящейся, блестящей, переливающейся черт знает каким количеством цветов и красок. Я такое количество брюликов до её шеи и пальцев видел только в ювелире. Ей, наверное, завидовал потому, что она была с ним. У таких девчонок, да и не только у таких, а, типа, у всех девчонок, особенно у красивых и знающих себе цену, что-то типа инстинкта. Они с какой-то нереальной ловкостью умудрялись отличать перспективного от неудачника. Мне кажется, они тоже могли видеть все эти дороги, ведущие победителей.       Ну и как оно, сучка? Приятно идти за тем, кто знает, куда идти?       Приятно, конечно. Поэтому я завидовал ей, идущей за ним, даже чуть-чуть больше, чем ему, знающему, куда именно ему нужно идти. Лучше определенности и уверенности в самом себе только возможность не париться, потому что тебе повезло присосаться к тому, в ком уже есть и определенность, и уверенность, а еще в нем есть понимание того, че ему надо и че ему хочется. И вот это уже реальная роскошь. И поэтому я завидовал этой красотке, увешанной брюликами и цокающей своими шпильками по его дороге победителя в этой жизни, еще совсем немного сильнее, чем раньше. Красотка ни разу-то не тупая. Наоборот, нихреново так прошаренная, раз смогла вовремя разгадать главный секрет всего этого ебанного мира.       На самом деле, хуево всё это осознавать. То, что всегда, даже в самых тупых и простых в своей тупости вещах есть победитель, а есть лох, который споткнулся еще на старте. Хуево, что этот лох споткнувшийся — ты. Хуево — смотреть, как не перед тобой расстилается это дебильная красная дорожка и не тебя она поведет на крышу небоскрёба, о котором ты бредишь просто постоянно. Складывается впечатление, что изначально вообще всё было как-то так: его сперматозоид в матке его матери — победил, потому что пришел первым, а мой — проебал, потому что пришел первым. Иных объяснений у меня тупо не было. И я, честно говоря, начинал от года к году в это всё больше верить. Ну нереально быть настолько заплеванным лохом на фоне всех этих успешно успешных, у которого вместо красной ковровой дорожки или хотя бы какой-то дорожки, даже не обязательно ковровой и не обязательно красной — дерьмо по колено с ухабами, в которые ты по самые уши непременно провалишься, и обрывами, с которых вроде сигануть надо, чтобы на тот другой перескочить и новый жизненный этап какой-нибудь начать, а вроде потом же опять наверх ползти и начинать всё сначала, если — или в моем случае «когда» — в очередной раз проебешься.        Я сигал с этого обрыва каждый раз, когда это нужно было сделать, а потом полз снова наверх, еще более замызганный, чем раньше. Сигал снова, снова полз наверх, сигал, полз, сигал, полз, полз, полз и полз.        Коучи, как раз те самые успешно успешные, не затыкаясь, твердили одно и то же: проебы — часть нашей жизни, без них никуда, надо пробовать, продолжать действовать, маленькими шажками идти к достижению сначала маленькой цели, чтобы потом её, как кирпичик, положить в качестве основы для большой и глобальной цели. Звучит это всё, конечно, очень круто, но как-то филигранно каждый из них забывал упомянуть маленькую, но очень важную детальку: не всем дано попасть на небеса при жизни. И влезть на крышу небоскрёба тоже дано далеко не каждому. А еще не все будут рады тому, что тебе удалось туда пролезть. Такая вот лицемерная херня: да, мы поможем вам выстроить вашу стратегию жизни, но, увы и ах, с нами вровень тебе не встать. Чуть-чуть пониже останься, окей? И продолжай.        Эй, парень.       Эй.       Иди сюда.       Иди сюда-а.        Выдыхаю дым, который вместо серого — окрашивается в цвета голубого и розового неона. Какая-то нереально яркая вывеска громоздится на морде соседнего здания. Поднимаю башку, чтобы разглядеть, что рекламируют. Причем нормально так вложились, раз именно эти цвета окрасили все близлежащие здания и меня самого. Притираюсь спиной к холодному кирпичу. Наверняка останутся пыльные разводы на потрепанной кожанке. Хорошо, если просто пыльные, а не с примесью продуктов жизнедеятельности самого города или каждого его отдельно взятого жителя. Эта старуха успела повидать немало дерьма сама по себе. Всё-таки вещи отражают сущность своего владельца. Имеют что-то типа своей памяти какой-то. В это мне верить отчасти хотелось, отчасти просто нравилось. Куртяха не заношенная, а история целая, со всеми этими затертостями на сгибе локтей и на краях рукавов. К тому же, она давно не застегивалась: молния только разъезжалась из раза в раз, напоминая реально перекошенный недовольной гримаской рот старухи, только моя еще не лишилась своих зубов.        Тянусь рукой к щетинистой морде, скребу пальцы об эту поросль на скуле как об наждачную бумагу. Все эти вырвиглазные цвета ощущались как будто бы физически. Сейчас схватишься за край розового или голубого, потянешь и сорвешь с морды, как какую-нибудь маску. Без особого интереса пялю на эту вывеску, так, только, чтобы мозг переключился с одной бесполезной херни на другую. Тупо, бездумно. Пока этот самый мозг не вывернуло от тошнотных размышлений ни о чем и обо всем одновременно. Светящиеся трубки складывались в девчонку, скачущую на свинье с крыльями и рогом на лбу. Что-то типа иронии? Хочешь взлететь — сперва изваляйся в грязи, но грязи такой, присыпанной блестками, завешанной мишурой, чтобы хоть как-то не блевать от запаха дерьма? А там, может быть, если повезет, то и правда взлетишь. Да, на свинье, да, извалявшись в грязи и вымазавшись в ней с ног до головы, но ведь взлетишь! Не круто разве? Кто-то из маркетологов хорошо постарался, чтобы лого вызывало сальный присвист и блестящие глазки, а не такие ассоциации. Больше грязи, и мерзости, и поводов запустить руку в штаны на первое и второе — народ в восторге автоматически. Снова тяну сигарету к пасти, чтобы затянуться. Что-то не дает отвести взгляд от девахи на вывеске.       Название это еще, с одной перегоревшей буквой, где кое-как, но читается: «Magic City».         — Эй, парень. Дым уши забил? — рука с хлопком опускается на плечо, а передо мной вырастает лицо. Парень вылез тупо из ниоткуда, как черт из табакерки. Дергаю плечом раздраженно, тогда как он — вскидывает обе руки, мол, расслабься чувак, никаких пистолетов, ножей и мечей, кроме того, что в штанах, и расплывается в ухмылке. Той непонятной ухмылке, при виде которой всегда охота съездить кулаком по лицу. Я знаю таких типов. Они хрен пойми как появляются в твоей жизни либо чтобы загнать тебя в какую-то еще большую задницу, откуда без посторонней помощи ты никакими силами не вылезешь, если в принципе опция "вылезти" будет существовать, либо чтобы твою жизнь перевернуть с ног на голову, отвесив какой-то невероятный совет, способный разорвать все шаблоны и просто сделать из тебя совершенно другого человека, создав совсем иную личность. И тут как бы не всегда понятно, какой из двух вариантов хуже. Рассматриваю я его долго, хмуро, пока тот продолжает давить свою дебильную лыбу, в которой четко так проглядывалось то, что называется "я знаю куда больше, чем ты". Че он там знал, в какой конкретно области и какого хрена он вообще ко мне решил подвалить, мне было не понятно, — Слушай, дай прикурить, а? По-братски.       По-братски, ага. Взгляд невольно смещается с лица этого типа на вывеску соседнего здания. Ту, неоновую, с девкой на крылатой свинье. Где ж еще брататься, как не в курилке. Правда жизни, тут реально не поспоришь. Каким бы злачным ни было местечко, откуда этот парень, вероятно, и вывалился, все самые любопытные знакомства происходят не в свете прожекторов и софитов, не под звон хрустальных бокалов, в которых каждая капля шампанского обойдется не в одну сотню, а то и тысячу долларов, а в курилке. Курилка — она вообще всегда разная, неизменной остается только её смысл, её основная функция. Будь то терраса на верхнем этаже дорогущего ресторана, пятак у самых ворот какой-нибудь закрытой территории или черный ход задрипанного бара — все встречи именно там. В это я верил так же, как в память вещей. И тот, с кем ты столкнулся три сигареты назад, действительно может оказаться самой важной фигурой на твоей шахматной доске. Типа тузом в рукаве, знаете? Вроде для подстраховки, но когда настанет момент разыграть эту карту, полезно не медлить и сорвать банк, если надоело сидеть с голым задом. Знакомства, сведенные в курилке, обычно и правда могли похвастаться относительной полезностью, особенно, если проворачивались на трезвую голову. Чего нельзя сказать об этой конкретной голове.       Достаю из кармана пачку сигарет, зажав свою недокуренную в зубах. Там же, для удобства, бьется о картонные стенки зажигалка. Тип, кажется, с еще более довольной, чем мгновение назад, мордой хватается за сигарету и закуривает. Хотя, вообще-то, кто-то изначально говорил только об огоньке, чтобы прикурить свою сигарету, а не разживаться моими. Все же тип реально странный. Чем дольше я за ним наблюдал, тем отчетливее понимал, что это знакомство, даже если бы оно реально случилось плюс-минус по-человечески, оказалось бы для меня в высшей степени бесполезным, откровенной тратой времени и сигарет. За сигареты было, конечно, обиднее всего, так что пачку я заталкиваю обратно в карман.       Он курит, прислонившись спиной к стене. Так же, как я мгновение назад. И на его лицо точно так же, мутно, ложится дым одновременно голубого и розового цвета. Я смотрю него, а он, прекрасно зная об этом, устремил взгляд мне за спину. На ту вывеску, к которой я уже успел потерять интерес. Должен ли я что-то сказать? Черт его знает. Вряд ли. Если я уже решил, что диалог с этим парнем ничего мне не даст, то оставаться здесь — бессмысленно, верно? Верно. Бросаю сигарету себе под ноги, притаптываю её и отворачиваюсь от этого парня. Отворачиваюсь от здания с неоновой вывеской, чтобы свалить. В конце концов, что толку торчать здесь дальше? Встраиваться в общество тусовщиков, а, судя по всему, Мэджик Сити это что-то типа бара или клуба, ведь мощные басы долетали аж до сюда, мне не особо хотелось. По моим меркам, я еще не относился к числу настолько потерянных и отчаявшихся, чтобы заливать себе глаза алкоголем и не просыхать неделями. Просто не та степень отчаяния.       — Сюда иным дороги нет, — я уже не ждал, что парень заговорит. Для себя я уже решил, что он торчок какой-нибудь, выбравшийся проветрить мозги перед тем, как вернуться внутрь и повторить забег по иглам или порошковым дорожкам. Но поразило меня даже не то, что он в принципе заговорил. А то, что он, кажется... Поворачиваю медленно голову, глядя на типа через плечо. Он сказал именно то, о чем я подумал секунду назад? Гляжу на него молча с несколько мгновений, но тот, кажется, уже забыл о том, что вообще открывал рот. Точно торчок. Че с ним разговаривать-то. А дурацкие совпадения — это не новость. Всякое бывает. От этих вообще чего угодно можно ожидать, у них мозги один хрен через блендер пропущены раз двадцать, так что в жижу превратились уже давно.       — Че ты сказал? — спрашиваю как-то отупело, хотя мне казалось, что именно такой ответ будет достаточно крутым, что именно он произведет нужное впечатление на этого торчка и отпугнет что ли. Обычно, когда людям вбрасываешь что-то с ощутимым таким наездом, они теряются, жмутся к стеночке и мямлят что-то неразборчивое. Не то что бы я ждал, что он будет действовать четко по такому плану, но и не сильно рассчитывал, что он улыбнется. Улыбнется, бросит недокуренную сигарету — не помню, сделал ли он вообще хотя бы одну затяжку с нее, зачем просил тогда только? — на землю, оттолкнется ладонью от стены и на удивление трезвой для такого обдолбыша подойдет ко мне. Он складывает руки на моих плечах, затем оставляет только одну на правом и становится рядом со мной. Руки у него, как мне показалось, были тощими, с какими-то очень худыми и очень холодными пальцами. От них вот этим противно-трупным ощущалось даже через плотную кожу куртки. Дергаю раздраженно плечом, затем им же — отпихиваю торчка от себя, непроизвольно передернувшись снова. Видимо, даже тело понимало, что это какая-то хуйня и типок явно принадлежит к той первой категории людей, которая затащит тебя только в очередную жопу, из которой даже с помощью бульдозера потом хрен выберешься.       Какого я вообще думал, что это чучело станет для меня источником того самого всё переворачивающего совета? С тем же успехом я мог бы подсесть к бомжу на лавку. Он бы мне столько мудряцких советов за шиворот напихал за бутылку самой дешманской водяры, бери — не хочу, что называется. Тоже блин, в чудеса верующий.       — А че, похоже, что я потерян? Потерянный тут, дружище, только ты. Причем с концами, — можно было не отвечать. Стоило бы не отвечать, но он меня как будто и не услышал. Со своей этой широченно-довольной хрен пойми чем лыбой дает мне отойти на пару шагов, чтобы возникнуть по левое плечо, накинув на него снова свою тощую ручонку, будто мы братаны с горшковых времен. Тянет меня в другую сторону. Разворачивает лицом к неоновой вывеске. Всё той же, с девахой на свинье, пялить на которую мне уже осточертело, хотя и прошло, по моим смутным подсчетам, не больше получаса. Хмуро и заебанно окидываю его подсвеченную морду, которая повернута точно так же — в мою сторону. Глаза как-то сами собой закатываются. Что за идиотизм. Но я как будто знаю, что он хочет, чтобы я снова взглянул туда, на это долбанное свистяще-блестящее, вырвиглазное здание. И поворачиваю голову в ту сторону.       Он молчит. Какого-то хрена. А всё это с каждой секундой всё больше смахивает на ту самую крайне идиотскую ситуацию, когда оба собеседника не то приход словили, но накрыло по-разному, не то все возможные шизанутые идеи были обкашляны еще хуй знает сколько времени назад, весь словесный мусор был благополучно обсосан, и теперь оставалось только втыкать в пол, потолок, стол, окно — в общем, куда угодно. Мы вот пялим на здание клубешника. Его басы киношно так долетают до нас, главных героев какого-то модного, распиаренного, но очень тупого кинца, за просмотр которого жалко всадить семьсот рублей, поэтому пялишь его в шакальном качестве дома на ноуте. И вряд ли кому-то расскажешь, что вообще сел смотреть эту парашу.       — Волшебное место. Главное, не потерять себя там, — ага, а то ж каждый теряется в одноэтажном клубешнике. Хотя, насквозь пропитые и обдолбанные, может, и теряются. Но судя по его голосу — говорил он хотя и мечтательно, но все-таки серьезно. Видать, карета скорой помощи сюда частенько приматывает. Странно, что при такой репутации заведеньице еще не прикрыли к хуям. Впрочем, при ней же по сети должны литься тонны кубометров обсуждений от школоты и прочей модной шушеры о том, какое это невъебенно крутое место и что каждый здесь просто обязан побывать хотя бы раз в жизни. Но, честно говоря, я не помнил, чтобы хоть кто-то хоть раз из знакомых упомянул об этом клубе. И не помнил, чтобы сам на него натыкался, хотя в этом районе я не то что бы редкий гость: захаживаю переодически, но явно не с перерывом в десять лет, чтобы не заметить свежую постройку или открывшееся в ней заведение, — и не влюбиться. У всякой магии есть свои правила.       — Слушай, парень. это всё безумно интересно и круто, но мне реально пора.       — Куда?       — Тебя ебет? Что я забыл в «волшебном месте», где я могу потерять себя? — или сторчаться, но это я уже так, про себя накидываю. Отступаю от него, обхожу стороной.       — Или найти, — звучит в спину, нараспев. Я знаю, слышу, что он тоже повернулся и смотрит мне в спину. Снова замираю, засунув руки в карманы и, кажется, эти два долбанных слова действуют как резкий удар по тормозам, выключенный свет, выключенный звук, выключенное всё. И он, словно прекрасно понимая, какой именно эффект оказали его слова, продолжает, — тебе ведь в действительности некуда идти. Иначе бы ты не слонялся здесь. Иначе ты бы «Magic City» не нашел тебя. Видишь ли, у магии действительно есть свои правила. А городу — нужны души. Такие, как твоя. Потерянные. Но город не забирает. Не всех. Кому-то — удается найти.       — Что найти?       — Себя.       — Ты сказал, что себя там можно только потерять. И если я — потерянная душа, как ты выразился, то у меня, как, видимо, и у всех тамошних, нет никаких шансов. Логики как-то маловато, шаришь?       — Я не сказал «только». Сможешь найти себя — сможешь уйти, сорвав джек-пот. Это игра, где ты можешь с равным шансом выиграть или проиграть. Всё или ничего. Игра, где всё зависит от тебя. — он хмыкает, окинув меня взглядом. Таким, оценивающим. Мало внушающим доверие. Будто он заранее знает исход этой игры, в которую предлагает мне сыграть. Долбаный крупье, которому известно, у кого сегодня на руках окажется выигрышная комбинация карт, флэш-рояль, обеспечивающий игроку то самое обещанное «всё», — «Magic City» подарит тебе шанс на жизнь.       Я выдыхаю. Шумно, вскинув голову и прочесав ладонью волосы, заглаживая их назад. Шанс на жизнь. Жизнь у меня была. Она у каждого есть. Только вот. Не та, которой стоило бы гордиться. Я понимал, о чем он. Понял еще в тот самый момент, когда он спросил, куда я должен идти. Идти мне было, по сути, некуда. В глобальном смысле. Я заплутал в своих дорогах уже давно, и не то что бы мне удавалось найти путь назад, не говоря уж о том, чтобы выйти на нормальную дорогу с грязной траншеи, чтобы двинуть вперед. Опускаю голову, пялю себе под ноги и медленно оборачиваюсь к той дороге, что была залита неоновым светом, ведущим к клубу. Я не верил во все те бредни, что нес этот парень. Ни на грамм. Не верил ни в магию, о которой он трепал как заведенный, ни в то, что этот клуб каким-то раком нашел меня, ни в то, что городу нужны потерянные души, которые либо остаются, потеряв себя с концами, либо уходят, обретя себя.       Звучало нескладно, походило на болтовню психа, или нарика, или два в одном. Но с другой стороны.       Что я теряю? Ну, кроме времени? Пара стаканов не сильно вдарит по моему кошельку, но может сгладить весь этот дерьмовый вечер и на пару часов, но наведет порядок в моей башке. В конце концов, к бутылке все тянутся именно из-за этого. А тут просто местечко поприличнее. Не ощутишь себя алкашом, как когда глушишь бутылку за бутылкой, сидя на протертом твоей же задницей диване в заблеванной однушке, ведь хватает тебе только на то, чтобы именно её снимать уже лет как пять. Вот она, мертвая точка.       И я возвращаюсь к нему. Он улыбается по-прежнему, но теперь, кажется, искренне довольно. Конечно, этот ублюдок прекрасно знал, что я соглашусь. Видимо, все идиоты, подобные мне, ведутся на его речи и соглашаются, потому что реально потеряны в этой гребаной жизни и потому что все в определенной степени отчаялись, а значит вариант только один — ухватиться за красивую легенду и в этой красивой легенде выпить вискаря в граненом стакане, пока девчонки с внешностью топ-моделей крутятся на шестах и создают иллюзию. Ту приятную иллюзию наличия контроля над своей жизнью. А вместе с ним — немножко и над их жизнями тоже. Он ловко подхватывает меня под руку и ведет к мерцающему зданию.       — Вот еще что. Ты не видел красивых женщин до сегодняшнего дня, дружище. Главное — не влюбляйся в них. Они попытаются украсть твои деньги, но не дай им украсть твое сердце. Иначе город заберет тебя, и ты не выберешься, потеряв даже ту жизнь, которой не дорожишь сейчас.       Ага, смотри, но не трогай, пали, но не дергай, дрочи, но без помощи рук. У всех стрипух есть правила, дружище. И у всех они одинаковые. Я слушаю его краем уха, пока он говорит о каком-то Стиви, Сэмми, Сава, Сони — свин его знает. О какой-то истории, в которую парнишка встрял по своей глупости. Видать, повелся на красивые ноги, обвившие металический шест, вбил себе в башку любовь со вкусом пыли и перегара и с замыленным взглядом, а там уже под ручки его вывела не какая-нибудь Альбина, а вышибала Олег. Оступился пацан, заплутал между сочных бедер, а засосался в итоге сначала с кулаком Олега, который горой за местных девочек, а потом с асфальтом. Трагично, но правда зато. Правда любой жизни. Любой жизни человека, который ищет ответы на дне бутылки.       — Я покажу тебе, чем мы здесь живем, дружище, — мы останавливаемся возле двери, из-за которой ревут басы и тянет алкоголем. Он кладет ладонь на ручку двери и тянет ту на себя, — добро пожаловать в «Magic City».