Экстра 5. Мамамия!

      Студия матери Барсов располагалась в подвальном помещении старого здания в центре города. Когда Андре открыл тяжёлую металлическую дверь, Солвейг и Мирана услышали запах старого дерева, микрофонной пыли и почему-то вафель.       — Проходите, — сказал Марс, пропуская девушек вперёд. — Мама сказала, что мы можем заниматься до девяти. Потом у неё запись какой-то группы.       Внутри было просторно, но уютно. Стены обшиты звукоизоляционными панелями, в углу стояла барабанная установка, в центре — несколько микрофонов и пульт. На стенах висели постеры старых рок-групп, некоторые с автографами. Солвейг заметила, что среди них были и фотографии самих Барсов — на одной они стояли с гитарами, ещё подростками.       — Здесь есть гитары, — сказал Андре, указывая на стойку в углу. — Берите любые.       Солвейг взяла акустическую гитару, Мирана — бас. Настроили инструменты, подключили усилители.       — Ну что, — сказал Марс, садясь за барабаны. — Начнём с «Chosen»?       Все кивнули. Андре встал за микрофон, поправил очки.       — Три, четыре...       Первые несколько тактов давались тяжело. Солвейг сбивалась, Мирана не успевала за ритмом, а Марс иногда ускорялся. Но Андре, который стоял за микрофоном и прикрыл глаза, словно был в другом мире, продолжал петь. Голос у него был хриплый, с надрывом, и когда он пел припев, Солвейг поймала себя на мысли, что ей нравится.       Где-то на середине песни дверь приоткрылась. В проёме показалась Агнесс Барс — высокая, в кожаной куртке, с чашкой кофе в руке. Она молча прошла к пульту, села и просто начала слушать.       Солвейг напряглась. Но мать Барсов не вмешивалась, не критиковала. Она просто сидела, покачивая головой в такт, и иногда постукивала пальцем по столу.       «Вот это атмосфера», — подумала Солвейг, чувствуя, как напряжение уходит.       Когда песня закончилась, Агнесс кивнула.       — Неплохо, — сказала она коротко. — Андре, ты на мостике фальшивил.       — Исправлю, — ответил Андре, кивнув головой.       Агнесс допила кофе и вышла, оставив дверь приоткрытой.       — Она всегда так? — спросила Мирана.       — Ага, — ответил Марс, крутя барабанную палочку. — Она говорит мало, но если сказала — значит, так и есть.       Солвейг улыбнулась. В этом была своя прелесть.       Они играли второй круг. Солвейг уже чувствовала ритм, Мирана уверенно держала бас-линию, Марс не сбивался. Андре пел, закрыв глаза, и даже покачивался в такт.       Но тут Мирана случайно взяла не тот аккорд — слишком высокий, не в тональности. Звук резанул по ушам.       — Мамамия! — закричала Мирана громче усилителей.       Все остановились. Андре открыл глаза. Марс перестал бить по барабанам. Солвейг застыла, сжимая гитару.       — Ты только что сказала «мамамия»? — переспросил Андре, удивлённо поднимая брови.       Мирана покраснела.       — Ну… это случайно. Просто так вырвалось.       — Так не вырывается, — сказал Марс, откладывая палочки. — У тебя есть итальянские корни?       Мирана вздохнула.       — Да, бабушка по отцу из Италии. Но я почти не говорю на итальянском. Просто мамамия у меня иногда… вырывается.       Барсы переглянулись.       — О, это забавно, — сказал Андре, улыбаясь. — Мы тоже итальянцы, если что.       — Вы? — удивилась Солвейг.       — Ага, — кивнул Марс. — Мама и папа приехали сюда из Италии, ещё молодыми. Мы дома иногда говорим по-итальянски. И готовим итальянскую еду. И ругаемся по-итальянски.       — Поэтому мы такие эмоциональные, — добавил Андре и, сделав паузу, поправил очки. — Мама говорит, что это у нас в крови.       Все засмеялись.       — Ну, — сказала Мирана, всё ещё краснея, — тогда мы, наверное, родственные души.       — Мирана, — улыбнулся Марс, — ты чертовски права!

***

      Когда они сыграли «Chosen» ещё два раза, Андре вдруг остановился. Он стоял с микрофоном в руке и смотрел в стену — невидящим взглядом.       — Андре? — позвала Солвейг. — Ты в порядке?       Он не ответил. Потом резко бросил микрофон на стойку, подбежал к своему рюкзаку, начал лихорадочно собирать вещи.       — Мне нужно идти, — сказал он, не глядя на них.       — Что? — удивился Марс. — Куда?       — Домой! — крикнул Андре уже в дверях. — У меня появилась идея!       Он вылетел из студии пулей, даже не попрощавшись.       Марс тяжело вздохнул.       — Не обращайте внимания, — сказал он, глядя на закрывшуюся дверь. — Он ушёл творить. Когда у него появляется идея, он не видит никого вокруг. Лучше не мешать.       Мирана переглянулась с Солвейг, и та пожала плечами.       — Он всегда такой? — спросила Мирана.       — Всегда, — ответил Марс. — Но вы не обижайтесь на него. Песни у него получаются классные. Помните, как мы нашли «Chosen»?       — Помним, — улыбнулась Солвейг. — Это было случайно.       — Не случайно, — ответил Марс, улыбаясь. — Это судьба.       Они ещё немного посидели в тишине, пока Мирана и Солвейг рассматривали комнату. Солвейг заметила на стене фотографию, где Агнесс и Алекс Барс стояли на фоне Колизея в Риме. Они смеялись, держали друг друга за руки.       «Наверное, это и есть семья, — подумала она. — Они всегда смеются, даже на фотографиях».       Она посмотрела на Мирану, которая продолжала что-то напевать себе под нос, и вдруг почувствовала, что находит своё место. В этой группе. С этими людьми.       — Ну что, — сказал Марс, вставая из-за барабанов. — Пошли поесть? Папа обещал лазанью.       — Лазанья? — оживилась Мирана. — Итальянская?       — Ещё какая, — улыбнулся Марс. — Папа готовит как в лучшем ресторане Рима.       Они собрали вещи и вышли из студии. Солвейг шла последней, оглянулась на комнату, где всё ещё витал запах музыки, пота и вдохновения.       Она знала, что вернётся сюда снова.