Еë... Нет, их момент

      За кулисами пахло пылью, потом и адреналином. Liberty Moon стояли в узком проходе, где свет прожекторов пробивался сквозь щели в занавесе. Андре в последний раз поправил чёрную футболку — Аннета лично проверила, чтобы на ней не было ни дырок, ни надписей. Солвейг стояла рядом, сжимая гриф гитары так сильно, что костяшки побелели. Она чувствовала, как сердце колотится о рёбра, как воздух в лёгких становится слишком густым.       — Выходите через минуту, — сказал Дэймон, просовывая голову за шторы. — Зал готов. Они ждут вас.       Аннета стояла в стороне с блокнотом, но не писала — просто смотрела.       — Это ваш момент, — сказала она тихо, и в голосе её не было строгости. — Вы закрываете вечер. Сделайте так, чтобы они запомнили это навсегда.       Мирана кивнула, поправляя бас. Марс крутанул палочки и посмотрел на брата.       — Мы готовы? — спросил он.       — Всегда готовы, — ответил Андре, и его голос звучал ровно, хотя внутри у него, как у всех, всё дрожало.       Солвейг перевела дыхание. В голове у неё была только одна мысль: «Я здесь. Я на сцене. Я делаю это».       — Выходим, — сказал Андре, и они шагнули в свет.

Måneskin — Chosen.

      Прожекторы ударили в глаза, и Солвейг на мгновение ослепла. А потом она увидела зал — море лиц, рук, телефонов, поднятых вверх. Зал гудел, как живой организм, и каждый звук, каждое движение отражалось в нём эхом.       Марс сел за барабаны, Мирана заняла своё место. Солвейг встала слева, поправила гитару на плече. Андре подошёл к микрофону и посмотрел в зал.       — Добрый вечер, — сказал он, и голос его разнёсся по залу. — Мы — Liberty Moon. И мы здесь, чтобы закрыть этот вечер.       Первый удар Марса по барабанам — и зал затих. Второй — и Мирана начала басовую линию, низкую и мощную. Солвейг взяла аккорд на гитаре, и звук пронзил всё её тело.       Она закрыла глаза на мгновение и позволила музыке войти в неё. А потом начала играть.       Пальцы бегали по струнам, гитара вибрировала, и Солвейг чувствовала, как каждый звук проходит через неё, как будто она не просто играет — она дышит музыкой. Она открыла глаза и увидела зал, который замер в ожидании. Андре начал петь, и его голос ворвался в тишину.       Он пел о выборе. О свободе. О том, чтобы быть тем, кем хочешь. И Солвейг чувствовала, как её собственная музыка сливается с его голосом, как их звуки переплетаются в воздухе.       Когда Андре подошёл к ней во время припева, она посмотрела на него и улыбнулась. В его глазах она видела ту же искру, что чувствовала в себе. Они были здесь, на этой сцене, и это было самое правильное место в мире. Зал закричал, когда он положил руку ей на плечо, и она почувствовала тепло его ладони даже через лёгкую ткань футболки. Она не сбилась, не остановилась. Она играла, и музыка вела её. И вот первая песня закончилась и она начала морального готовится ко второй песне.

Måneskin — MAMMAMIA

      Марс приготовился. Мирана подхватила новый ритм, низкий и пульсирующий. Солвейг взяла аккорд — грязный, мощный, как удар молнии. Зал задвигался. Андре повернулся к ней и крикнул:       — Эта песня для всех, кто чувствует себя живым!       Он начал бегать по сцене, как зверь, выпущенный из клетки. Его голос срывался на крик, он прыгал, двигался, взаимодействовал с залом. Но в центре всего этого был ритм, который задавала Солвейг. Она чувствовала, как её пальцы скользят по грифу, как струны вибрируют под её руками, как каждый аккорд отдаётся в груди. И в какой-то момент она перестала думать — она просто играла.       Андре подбежал к ней, взял её гитару за гриф, и их глаза встретились. Зал закричал. Солвейг улыбнулась, и в её взгляде было что-то большее, чем просто музыка.       Этот момент — когда их тела двигались в одном ритме, когда их дыхание синхронизировалось, когда свет, адреналин и музыка смешались в один поток — был тем самым, ради чего она сюда пришла.       Андре улыбнулся ей. Она улыбнулась в ответ, и они разошлись, продолжая играть.       Песня нарастала. Барабаны Марса звучали как гром, бас Мираны пульсировал в воздухе, а гитара Солвейг вплеталась в этот звук, придавая ему душу. Она кайфовала. Она чувствовала, как каждый мускул её тела работает, как пот стекает по вискам, и это было лучшее чувство в мире.       Она не думала о том, что мать может быть против. Не думала о своих страхах, о том, что она ещё недостаточно хороша. Она просто играла — так, как умела, так, как хотела.       Зал отвечал ей. Крики, хлопки, свист — всё слилось в один гул. Люди двигались, танцевали, подпевали. Солвейг смотрела на них, и внутри неё росло нечто огромное, тёплое, настоящее.       В какой-то момент Андре сорвал с себя футболку. Солвейг не удивилась — она знала, что это случится. Она даже не остановилась. Она подошла к нему и заиграла громче, сильнее, почти агрессивно.       Зал сошёл с ума.       Они стояли в центре сцены, лицом к лицу, и музыка была их языком. Солвейг чувствовала, как её пальцы движутся сами, как тело живёт своей жизнью. Она видела, как Андре двигается в ритме, как его глаза блестят в свете прожекторов, и кайф от этого момента переполнял её.       Она улыбнулась. Она играла и танцевала одновременно. Она чувствовала себя живой. Настоящей. Свободной.       Когда песня закончилась, они замерли на мгновение, тяжело дыша. Солвейг опустила гитару и почувствовала, как её сердце бьётся так сильно, что, казалось, выпрыгнет из груди. Зал затих на одну секунду — а потом взорвался аплодисментами.       Крики, свист, топот — всё слилось в волну, которая накрыла их с головой.       Они стояли на сцене, потные, уставшие, счастливые. Солвейг опустила гитару и посмотрела на Андре. Он стоял рядом, и его грудь тяжело вздымалась. Он улыбнулся ей, и в его глазах было что-то такое, что она не могла описать словами.       — Ты была великолепна, — сказал он, и его голос был тише, чем она ожидала.       — Ты тоже, — ответила она.       Андре протянул руку и взял её за плечо.       — Мы сделали это, — сказал он.       — Мы сделали это, — повторила она.       Они повернулись к залу, где люди всё ещё кричали их имена, где свет прожекторов дрожал, а воздух был пропитан адреналином.       Солвейг закрыла глаза и позволила себе насладиться этим моментом. Она не знала, что будет завтра. Но сейчас, стоя на этой сцене, она чувствовала себя там, где должна была быть.       Это был её момент. Их момент.