Часть 7. Первій поцелуй.

Ночной воздух пах озоном, остывающим бетоном и немного — страхом. Уилл стоял, прислонившись спиной к кирпичной трубе на крыше общежития №4, и чувствовал, как у него подкашиваются коленки. И дело было вовсе не в высоте. Рядом с ним, опасно балансируя на краю невысокого парапета, стояла Эмма. На ней всё еще был сценический макияж — слишком яркие румяна и подводка, которые в лучах далеких уличных фонарей делали ее похожей на фарфоровую куклу. На плечах у нее висел огромный, не по размеру, пиджак Уилла, который она смешно придерживала пальцами, чтобы тот не улетел от порыва ветра. — Ты видел выражение лица профессора Харриса, когда я забыла реплику во втором акте? — Эмма рассмеялась, закинув голову назад. Ее смех был похож на звон рассыпанных монет — звонкий, чистый и немного хаотичный. — Он не заметил, Эм. Никто не заметил, — Уилл улыбнулся, глядя на нее снизу вверх. — Ты так естественно выкрутилась, что все подумали, будто это часть сценария. Он лгал. Профессор Харрис заметил. Уилл видел, как тот нахмурился. Но сейчас это не имело значения. Сейчас, когда вся вселенная сжалась до размеров этой крыши, Уилл был готов подтвердить любую ее ложь, лишь бы этот смех не прекращался. Уилл знал Эмму с первого курса. Они были классической парой «вода и пламень»: он часами пропадал в архивах, изучая пыльные манускрипты, а она блистала на сцене, заставляя весь зал затаить дыхание. Они дружили три года. Три года совместных кофе-брейков, подготовки к экзаменам, обсуждения дурацких фильмов и ее неудачных свиданий. Три года, за которые Уилл успел выучить наизусть каждую ее интонацию, каждый жест и то, как она смешно морщит нос, когда врет. И три года, за которые он безнадежно, отчаянно и совершенно молчаливо любил ее. — Спускайся, Эм. Ты упадешь, — в который раз попросил Уилл, чувствуя, как сердце делает кувырок, когда она в очередной раз качнулась. — Я актриса, Уилл. Я умею держать равновесие, — она фыркнула, но всё же спрыгнула с парапета, приземляясь совсем рядом с ним. Расстояние между ними сократилось до опасных двадцати сантиметров. Уилл почувствовал запах ее духов — что-то цветочное, смешанное с запахом театрального грима и холода ночи. Эмма подняла на него глаза. Без сценического света они казались необычайно глубокими и… серьезными. Весь ее привычный запал куда-то испарился. — Спасибо, что пришел сегодня, — тихо сказала она. — Я видела тебя в третьем ряду. Ты единственный, кто не смотрел в телефон во время монолога. — Я бы не смог оторвать глаз, даже если бы хотел, — слова вылетели быстрее, чем Уилл успел их обдумать. В воздухе повисла тишина. Это не была неловкая тишина, когда не знаешь, о чем говорить. Это была тишина натянутой струны. Тишина перед грозой. Уилл слышал, как гудит кровь у него в ушах. Он видел, как расширились зрачки Эммы, отражая огни города за его спиной. В его голове, привыкшей к историческим датам и логическим цепочкам, сейчас царил абсолютный хаос. Тысячи мыслей проносились со скоростью света: «Что я делаю?», «Она ведь просто друг», «Если я сейчас ошибусь, я потеряю её навсегда», «Но Боже, какая она красивая». Эмма сделала полшага вперед. Теперь они стояли так близко, что Уилл чувствовал тепло, исходящее от нее, несмотря на холодный ветер. Его пиджак соскользнул с ее плеча, но она даже не заметила. — Уилл, — прошептала она. Ее голос дрогнул, и это было самое честное, что он когда-либо слышал от нее. Он больше не думал. Теория закончилась. Началась практика, которая не подчинялась никаким законам логики. Уилл медленно поднял руку и коснулся ее щеки. Его пальцы были холодными от ветра, но ее кожа была горячей. Эмма не вздрогнула, не отстранилась. Она лишь слегка подалась навстречу его прикосновению, прикрывая глаза. Этот простой жест — молчаливое разрешение — стал для Уилла самым мощным зеленым светом в его жизни. Он наклонился. Мир вокруг начал размываться. Исчезли огни города, исчез шум машин внизу, исчезли звезды над головой. Остались только ее губы, ее дыхание, смешанное с его, и безумный, ритмичный стук двух сердец, которые наконец-то совпали по частоте. Это не было похоже на поцелуи в кино — идеальные, отрепетированные, с музыкой на заднем плане. Их первый поцелуй был неловким. Они столкнулись носами. Уилл слишком резко вдохнул, а Эмма случайно прикусила губу. Это было хаотично, немного неуклюже и совершенно, абсолютно неидеально. И это было лучшее, что когда-либо случалось с Уиллом Торном. Потому что в этой неловкости была жизнь. Была вся искренность их трехлетней дружбы, весь страх потери и вся мощь невысказанных чувств. Когда ее губы — мягкие, со вкусом мятной жвачки и холода — наконец-то встретились с его, Уиллу показалось, что он наконец-то нашел ту самую потерянную главу в истории, которую искал всю жизнь. Эмма ответила на поцелуй. Ее руки, всё еще спрятанные в рукавах его огромного пиджака, поднялись и обхватили его шею, притягивая ближе. Мир вокруг них окончательно застыл, превращаясь в одну единственную, бесконечную точку времени и пространства. Когда они наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Уилл не решался открыть глаза, боясь, что всё это окажется галлюцинацией, вызванной недосыпом и стрессом от премьеры. Но когда он открыл их, Эмма была там. Ее макияж немного размазался, пиджак окончательно сполз на бетонный пол крыши, а на лице блуждала совершенно глупая, но невероятно счастливая улыбка. — Ну, — произнесла она, поправляя растрепавшиеся волосы. В ее голос вернулась привычная искорка, но теперь в ней было что-то новое, теплое и глубокое. — Думаю, этот поцелуй заслуживает как минимум пятизвездочного обзора в университетской газете. Уилл рассмеялся. Напряжение, копившееся годами, наконец-то покинуло его тело, оставляя после себя легкость, граничащую с невесомостью. Он наклонился, поднял свой пиджак и снова накинул его на плечи Эмме, на этот раз застегивая на одну пуговицу. — Думаю, — сказал он, прижимая ее к себе и чувствуя, как она удобно устраивается в его объятиях, — что этот поцелуй только что переписал всю историю моих ближайших лет. И мне безумно нравится эта новая версия. На крыше общежития №4, под шум дождя снаружи и под светом далеких звезд, Уилл и Эмма стояли, обнявшись. Их первый поцелуй, такой неидеальный и такой настоящий, разрушил стену между дружбой и чем-то большим. И пока они стояли там, спрятанные от всего мира, они точно знали: это было не окончание их истории, а всего лишь конец первой главы. Самой длинной, самой томительной и самой важной. А впереди их ждала целая книга, которую они теперь будут писать вместе. Под одним зонтом, под одним небом и с одним сердцем на двоих.