∞∞∞

      Эммрику казалось, он очнулся во сне. Разве бывает такое: после почти полувека размеренного существования, расписанного по законам Дозора Скорби с точностью до минуты, оказаться в призрачном междумирье? На зыбкой грани между «счастьем» и «невозможно»? Он признался Рук в чувствах, а она ответила взаимностью. И теперь, невзирая на хаос, в который погружён их мир — на богов, порождения и вечный долг, — они счастливы быть рядом.       Эммрик не сомневался, что достоин искренней живой любви, несмотря на свою цель бессмертия. Но разум, взращённый логикой и порядком, восставал против этого сладостного хаоса чувств. Внутренний голос, привыкший к догмам Дозора, шипел: «Ты уже на пути к возвышению. Тебе дано право стать чем-то большим, чем простая оболочка бренности хладного тела!» А где-то в глубине шевелился иной, куда более ядовитый страх: «Что останется от ваших чувств, когда ты перешагнёшь Завесу и отринешь плоть? Сумеет ли Рук полюбить один лишь дух, оставив жар крови и память о тепле? Хранить верность лишь эху — россыпи колец, изысканности слога, магическому тембру слов «душа моя»?».       Нужно ли ей это бремя, когда вся жизнь ещё впереди?       Эммрик полагал, что ответ — «нет». Что ему нужно отказаться от всего этого. От мягких слов, тихого шёпота, глубины взгляда. Отринуть восторг осторожных касаний, дрожь кончиков пальцев, предательский румянец на скулах. Попросту забыть, как Рук улыбается. Как смотрит в момент близости, как отвечает на поцелуи. Как она идеально помещается в крепких объятиях, словно изгиб талии выточен именно под его руки. Как смеётся над каждой шуткой и как дует губы на замечания о внимательности к собственному здоровью.       Но как отринуть? Полагать — это не значит мочь. А Эммрик не только не ведал как, но и отчаянно не желал конца этому счастью. Он был привязан, очарован, влюблён без памяти. Даже старые, привычные аргументы о разнице лет и бремени их мира теперь казались лишь эхом былых сомнений, бледной тенью разума, который уже давно сдался.       — Разве это преграда? — сказала как-то она, глядя на Эммрика прямо. — Я испытывала к вам уважение. Потом интерес. Потом… всё остальное. Так что возьмите на себя ответственность, профессор. Особенно за мой учащённый пульс и губы, сохнущие без ваших поцелуев.       И Эммрик с радостью брал на себя всю возможную ответственность, где бы та ни пригодилась. Отыскать для неё в лабиринтах Некрополя одну единственную книгу — труды Брата Дженитиви о Пятом Море? Легко. У Рук возникли кашель, боль, спазмы, которые не вылечить магией, а лишь заботой и сильнодействующими микстурами? Эммрик проведёт ночи в лаборатории, создавая идеальный баланс между заботой и одержимостью. Быть её щитом в бою или просто собеседником в разговорах до полуночи? Для Волькарина это было радостью и поводом облачиться в лучший камзол. Так было всегда — даже до того, как они нашли слова для своих чувств, — и так оставалось теперь.       Он был счастлив, и счастье это путало мысли, пьянило и тревожило старое, отвыкшее сердце. Эммрик потерялся в этом вихре: тепло, мягкость, азарт, трепет, очарование — всё сливалось в одно простое, пугающее и ослепительно новое осознание: «Я люблю её. И, кажется, мне дозволено быть любимым».       — Вы такой милый, когда взволнованы, — мягко сказала Рук, застав его за составлением чертежа магического круга. Эммрик только сейчас обнаружил, что вместо сложных геометрических расчётов вывел на пергаменте стилизованный цветок. — Мне нравится, что вы не стыдитесь этого. И не пытаетесь преуменьшить.       — Вас привлекает, когда мужчина теряет дар речи и ход мыслей? — Эммрик отложил перо, и всё его внимание, как и всегда, безраздельно принадлежало ей.       — Мне просто лестно, что этому причина — я, — она кокетливо улыбнулась в ответ на его ухмылку. — Слишком дерзко? Стоило бы быть поскромнее?       — Ни в коем разе, моя дорогая, — Эммрик поднялся, сократив дистанцию, но всё ещё чтя незримую черту. Ту, что отделяла годы безупречной учтивости от нынешнего сладостного безумия, сулившего стать новой реальностью. — Вы, как всегда, исключительны в своих выводах. И безоговорочно правы.       — За это мне полагается награда? — в голосе смелость и смущение сражались за первенство.       — Если столь скромный дар не будет обременителен, то я бы счёл за честь его преподнести, — Эммрик оставался в границах интеллигента, даже когда всё его естество рвалось наружу.       — Обременительными могут разве что оказаться ваши усики, — рискнула она и была награждена румянцем и слегка удивлённым взглядом. — В определённых… чувствительных местах. И, возможно, если вы окажетесь колючим ещё где-то…       Эммрик подавил смех вежливым кашлем. Рук поражала его умением выпалить подобную вульгарную шутку и… оставаться безнаказанной. Хотя тут же и смущалась собственной дерзости, пряча пылающие щёки в ладонях, растворяя в смехе и новых шутках.       — Вы, моя дорогая, обладаете поистине разрушительным навыком лишать меня дара речи, — наконец сказал он. — Боюсь представить, что будет, когда дело перейдёт от слов к действию. Останусь ли я не просто в здравом уме, но и при твёрдой памяти?       Опираясь на край стола и нервно болтая ногой, Рук с улыбкой весело выпалила.       — Насчёт памяти я не слишком уверена, но твёрдое что-то точно будет, — и тут же закрыла рот ладонью.       Секунда, две. Многозначительные взгляды, мягкие улыбки, а затем общий, слегка неловкий смех. Эммрик знал: Рук — стихия, что не оставляла камня на камне от его собранности, сдержанности, привычного «я». Рядом с ней — с этим воплощением жизни — безразличие казалось преступлением против самой сути внезапного счастья.       — Несомненно. Намерения определённо окажутся весьма… крепки, — он деликатно отвёл взгляд, пытаясь скрыть фантазии, уже разворачивавшиеся в голове.       Получалось слабо, неловко и оттого невероятно волнительно. Спустя годы одиночества даже такой безобидный флирт действовал на него сокрушительно. Эммрик чувствовал, как жар разливается под воротником, но не мог оторвать взгляда от улыбки Рук, от сияния даже тронутых скверной глаз. Его безупречная рубашка — отутюженная, с накрахмаленным воротником, идеально подвёрнутыми рукавами — сегодня жала и душила. Рубашка, пуговицы которой он застегнул неправильно, и заметил оплошность — Создатель сохрани! — раньше встречи с коллегой из Дозора. Этот утренний промах был звоночком: его железная дисциплина, выкованная десятилетиями, дала первую — и, увы, не последнюю — трещину.       И причиной — безусловно приятной — была она. Рук. Её улыбка, смех сквозь пальцы, слёзы в уголках глаз от каждой брошенной Эммриком шутки.       — Значит, крепкими? Ох, вы сами это сказали. Я теперь нафантазирую всякого и не смогу уснуть со светлыми, угодными Создателю мыслями! — она сильнее оперлась о рабочий стол и нервно отбила по древесине ритм ногтями. — А ещё меня обвиняете, что я сбиваю с толку. Эммрик, это нечестно.       Он ухмыльнулся, присел на край стола рядом, так что их плечи почти соприкоснулись.       — В этих играх могут участвовать двое.       — Не боитесь проиграть?       — Отнюдь, душа моя. Я лишь боюсь своей нерасторопности тогда, когда нужно быть настойчивым. И несдержанности, когда стоит притормозить, — признался он, любуясь её румянцем. — И, говоря о нерасторопности… Взгляните-ка.       Эммрик принял преувеличенно-страдальческий вид и протянул перед собой правую руку так, чтобы она оказалась на виду.       — Неопровержимое доказательство моего полного смятения, душа моя.       Три магических кольца, чей строгий порядок на пальцах — указательный, средний, безымянный — был залогом ментальной защиты, сегодня предательски перепутались. А одно и вовсе осталось лежать на туалетном столике. Эммрик обнаружил это, лишь вернувшись в лабораторию, и его нервный смешок слился с вопросительным шипением Манфреда.       Всему виной была рассеянность. Из-за неё же он едва не устроил фейерверк из искр над собственной головой, пытаясь сотворить простое заклинание для маленького огонька. Свидетели провала — Луканис и Нэв — сдержали смех, спрятав улыбки в корешках книг, стараясь не смущать сбитого с толку профессора. Рассеянность и вечные мысли о Рук. Пальцы, отточенные десятилетиями практики, будто онемели, предпочитая памяти заклинательных жестов воспоминания о теплоте её кожи.       — Манфред тоже заметил мою рассеянность и теперь держится в стороне, — вздохнул Эммрик. — Кажется, я теряю хватку.       — Зато прибавляете в очаровании, — прошептала Рук, и смешливый взгляд смягчился. Его руки нравились ей в любом виде: и с кольцами, и без; холодные от магии или тёплые от прикосновения.       Рук легким движением прикоснулась к виску Эммрика, сметая непокорную седую прядку. Обычно ухоженный вид мужчины и педантизм даже в мелочах сегодня дали ту самую основательную трещину. Стало ли от этого плохо? Напротив. Сегодня этот рассеянный профессор казался ей живее, чем когда-либо.       — Не думаю, что вы растеряли хотя бы толику прежнего себя, — с искренней улыбкой говорила Рук, пока кончиками пальцев скользила от виска вдоль скул по едва ощутимой щетине. — Даже приобрели некий особый уровень шарма. Думаю, немного растерянный Эммрик мне нравится не меньше вечно собранного.       Он поймал её руку и, закрыв глаза, прижал ладонь к щеке. Кожа девушки пахла дождём, сталью, горечью трав и ноткой чего-то неуловимо-сладкого. Чего-то, что принадлежало лишь ей одной.       — Я сегодня испортил письмо для мисс Мирны, — после паузы признался Эммрик, отводя взгляд к камину. Голос прозвучал хрипло и натужно. — В абзаце «О влиянии Тени на живых обитателей» я вывел ваше имя. Трижды. Чернила высохли, прежде чем я это осознал.       Он замолчал, собираясь с мыслями, сжимая и разжимая свободную руку. Потом с горьковатой усмешкой, больше похожей на гримасу, снова вытянул вперёд руки, демонстрируя неправильно надетые кольца.       — Ну а это… Это уже не просто оплошность, настоящий саботаж! Я всё перепутал и добрых полчаса был нерасторопным юнцом в глазах наших общих коллег. Теперь слухи о том, что Волькарин «размяк», будут обсуждать за каждым ужином. И самое ужасное, — Эммрик закончил шёпотом, но в глазах его не было ужаса, а лишь смущённое изумление, — что мне… почти всё равно. Простите эту слабость, моя дорогая.       Вместо ответа Рук отпрянула от стола. Легкое движение, и она уже стояла перед ним, решительно обхватила ладони, не давая Эммрику их опустить. Большой палец осторожно коснулся тёплого металла кольца на мизинце. Затем её рука поползла вверх: скользнула вдоль запястья и локтя, задев браслеты, которые мелодично звякнули в тишине лаборатории. Выше и выше: по предплечью к плечу, вдоль артерии на шее, к скулам. Она не торопилась, запоминая заворожённый взгляд Эммрика, сбивчивое дыхание и ту растерянную полуулыбку, что тронула его губы. Кончиками пальцев Рук очертила край. Теплый, мягкий...       — О, Эммрик, не беда. Тем более, мне даже лестны слухи о моём сокрушительном воздействии, — шёпот был тёплым, а в глазах танцевали задорные огоньки. — Жаль только госпожу Мирну. Она, наверное, решила, что вы открыли новый вид магии Тени и назвали его в мою честь. «Магия Рук Торн». Звучит угрожающе, не находите?       Эммрик не смог сдержать короткий, сдавленный смешок, эхом прокатившийся по просторной комнате. Рук умела растворить любую тревогу одной фразой, одним прикосновением. Простым присутствием. «Неужели можно так легко и так безвозвратно утратить голову?» — промелькнула изумлённая мысль и растворилась в улыбке без следа.       — Она сказала, что у меня «несвойственная рассеянность», и спросила, не болен ли я, — пробормотал Эммрик, притягивая Рук опять присесть на край стола рядом с ним. — Я не стал объяснять, что действительно болен и что лекарство моё... вот здесь.       Рук зарделась и улыбнулась ещё нежнее, когда он оказался настолько близко, что можно было чувствовать дыхание на горячей коже.       — И каковы прогнозы, господин профессор? — шёпот Рук был едва слышен. Губы так близко, что разделяла их лишь дрожь воздуха, а вокруг витал знакомый букет запахов: старая бумага, воск и лёгкий цветочный шлейф её мыла.       — Кажется, это хроническое и неизлечимое состояние, — прошептал Эммрик в то малое пространство, что разделяло их губы. Пальцами руки с неверной очередностью колец и браслетов он плавно скользнул с шеи на затылок, погружаясь в мягкие пряди. — Требующее постоянной близости к источнику этого самого заражения. И смею предостеречь, что это пожизненное, Рук. С возможными рецидивами в виде спутанных мыслей, колец не на тех пальцах и потерей дара речи, когда вы так на меня смотрите. И конечно же, нам нужно будет вместе приглядывать за Манфредом.       — Это… звучит подозрительно как «оставайтесь со мной навсегда», — шептала она и к концу шумно втянула воздух, когда Эммрик слегка сжал пряди, оттягивая голову назад.       — Потому что так оно и есть, дорогая, — он окончательно стёр все границы, целуя на новом вдохе.       Касанием губ Эммрик говорил Рук всё, что не решался произнести вслух, переводя чувства на язык прикосновений. Это было долго для мира за стенами Маяка, шумно для сердец, бьющихся в унисон, оглушительно для двух людей, нашедших в друг друге частичку целого.       Когда они наконец разомкнули губы, дыхание сплелось в единое пространство между ними. Эммрик не мог отказать себе в желании быть ближе и прикоснулся лбом к её лбу. Они сидели так несколько долгих мгновений, просто дыша друг другом, наслаждаясь окрыляющим присутствием общих чувств. Его большая рука всё так же лежала у неё на затылке, пальцы медленно и лениво перебирали пряди серебристых волос.       Рук первой нарушила тишину тихим, счастливым вздохом и прильнула к его груди. Прижалась щекой, и сквозь все слои ткани — рубашки, жилета, вековой учтивости — чувствовала, как отплясывает его доброе, ритмичное сердце.       — Слышите? — она оторвалась на сантиметр, положив ладонь ему на грудь, поверх сердца. — Оно стучит в том же ритме, что и моё. Мы в равных условиях, профессор. Оба сбиты с толку.       Эммрик мягко улыбнулся, в уголках глаз собрались лучики морщинок, которые Рук так любила. В лёгком наклоне он коснулся кончиками пальцев тонкой белой линии шрама на левой скуле — старой отметины, оставшейся от давнего поединка с порождением на Глубинах Тропах. Затем в мягких, неторопливых касаниях перешёл к закрытым векам, особенно правого глаза, который уже начинал плохо различать очертания в сумерках — неумолимая дань скверне, которую носят все Стражи. Эммрик целовал эти следы битв с той же нежностью, что и губы, принимая их как часть единой, цельной Рук.       — Это самое прекрасное явление, которое мне довелось наблюдать, — ответил Эммрик так же тихо, пока пальцы всё ещё касались шрама. — Сейчас я хочу забыть о Тени, о долге и богах. Хочу просто быть здесь, с вами. Это единственное, что заслуживает моего полного внимания.       Рук медленно подняла веки. В тот миг он, как и прежде, утонул в их глубине, где плескались нежность, забота и озорная усмешка. Левый глаз ловил каждую эмоцию, правый, с чуть помутневшим зрачком, сиял одним лишь светом её неподдельных чувств.       — Значит, письмо для мисс Мирны всё же не так важно? — поддразнила она, проводя пальцем по щетине подбородка.       — Мисс Мирна не будет против немного подождать, — с притворной серьёзностью заявил он, осторожно и едва ощутимо целуя палец, коснувшийся губ. — Я занят важным исследованием: «Изучение феномена самой ослепляющей улыбки в Тедасе». Оно требует полной концентрации и, полагаю, множества контрольных экспериментов.       Её улыбка стала ещё шире, озарив слабым светом старинные фолианты и черепа на полках позади.       — Льстец. Ваши предварительные выводы, профессор?       Эммрик замер, поднял голову и устремил взгляд на спираль лестницы, которая тянулась на второй этаж.       — Вывод первый, — начал он, крепче обнимая Рук, прижимаясь щекой к пахнущим травами и цветами волосам. — Данный феномен обладает поразительно целительной силой. Лечит старые шрамы на душе.       — Второй? — поинтересовалась Рук, плотнее прижимаясь к нему, ластясь, точно зверёк.       — Второй. Опровержение аксиомы. Заставляет сомневаться в незыблемых вещах: в возрасте, одиночестве, самом смысле пути, который я для себя избрал.       — Звучит опасно, — Рук прикоснулась влажными губами к чувствительному месту на шее. Сухая кожа зашлась в ответ мурашками.       — Безумно, — голос Эммрика дрогнул от касания, а улыбка стала шире. — И в этом заключается третий и главный вывод, моя дорогая.       Он отпрянул немного назад, чтобы рассмотреть её лицо, поймать каждый блеск в этих верных, любящих глазах.       — Раньше я полагал, что рассеянность, путаница в мыслях и делах — это непозволительная слабость. Я пытался дать этой слабости имя: «игра», «саботаж», «болезнь».       — А теперь? — тихо спросила Рук, сдерживая дыхание.       — А теперь я понимаю, что ошибался, — Эммрик произнёс это чётко. — Это принесло ещё больше порядка в мою жизнь. Для этого нужно совсем другое название.       Он сделал паузу, давая словам обрести вес, наполнить суть.       — Привилегия.       — Привилегия? — уточнила Рук, а в глазах отразилось осознание, пронизанное теплотой и нежностью.       — Да. Привилегия быть сбитым с толку вами, терять хватку, забывать заклинания, путать кольца. Привилегия находить ваше имя среди строк о Тени. Это дар, Рук. Доказательство того, что я живу. Что у меня была не только вечная цель — бессмертие духа, но и путь к этому через знания. Знание того, что я могу и хочу… любить.       Слова повисли в тишине, нарушаемой лишь треском поленьев в камине и их общим дыханием.       — Значит, вы не жалеете? — голос прозвучал совсем тихо, почти ребячески. — Обо всём этом? Спутанные мысли, неверные письма, шёпот за спиной...       Эммрик искренне и звучно рассмеялся, как не смеялся много лет. Притянул Рук к себе, снова ощутив, как идеально трепещущее тело вписывается в объятия.       — Жалеть? — всё еще смеялся он, не отводя взгляда, в котором не было сомнений. — Это и есть та самая привилегия, моя дорогая. И я счастлив, что она... наша.