Пролог

Словить вайбик под главу: CASTLE OF GLASS — Linkin Park

***

      Каменная пыль — мелкая, липкая, как толчёное стекло — поднималась в воздух и оседала на языке. Драко выплюнул её вместе с комком вязкой слюны, но вкус остался во рту: вязкая известь, кислая ржавчина и чужая кровь. Воздух здесь пропитался гнилью и сладковатой, тошнотворной вонью горелой плоти, от которой сводило желудок и начинала слезиться глаза. Этот запах уничтожал его своей неправильной привычностью.       Он вышел на площадь, усыпанную телами. Великаны, эльфы-домовики, старики, дети. Все они составляли собой красную мешанину под хмурым небом. И от взгляда на их сплетённые кисти и ступни, животы и головы сам воздух казался красным.       Контур его тела сотрясала дрожь — животный страх, почти невыносимый. Мелкая, унизительная дрожь, которую он не мог ни остановить, ни объяснить. Будто запертый в этом жутком капкане, он обречён не вернуться домой. И плевать, останется ли он живым или мёртвым в разрушенных стенах этого древнего места. Домой *ему* уже не вернуться. Дыхание то и дело сбивалось, словно кто-то невидимый сжимал горло. Сердце билось в висках, и от этого ощущения всё его существо разваливалось на осколки, и каждый осколок пульсировал неправильной болью. Одно человеческое существо просто не способно вместить такую вселенскую скорбь.       Он запретил себе думать об этом. Запретил узнавать это чувство. Просто стоял и трясся, делая вид, что боится Лорда, — что, впрочем, было несложно, его боялись все присутствующие. Мрачная фигура двигалась по двору, утопая в истошных криках, с шелестом, и её мантия резала красный воздух чёрным траурным флагом.       Малфой нечаянно наступил на чью-то руку — она ещё хранила остатки тепла, а пальцы слабо подрагивали, будто пытались в последнем усилии ухватиться за пропитанный гарью воздух. Драко не опустил взгляда. Он знал: если посмотрит вниз, то увидит человеческие глаза — раскрытые, мутные, с лопнувшими от боли сосудами и последней надеждой во взгляде. Глаза, которые уже ничего не видели, но почему-то продолжали смотреть в высокое безответное небо. Это не вызвало бы никаких эмоций, но встречаться с этим взглядом всё равно не хотелось.       Драко смотрел на ровную шеренгу Пожирателей. Он думал: вот она, сила Лорда. Люди, которых загнали в строй, надели на них маски и велели умереть за «великую цель». Пожиратели стояли ровно, это правда. Но у одного дрожали руки, у другого был виден пот на виске. Третий, кажется, забыл, как дышать. Механизм безмолвного насилия двигался в едином порыве, но мелкие его винтики были неисправны — каждый по-своему.       А напротив них была группа измученных детей и стариков. Они не стояли в строю. Они сбились в кучки, как испуганные звери. Он видел, как учителя кладут руки на плечи своих воспитанников. Как в остекленевших глазах чьих-то родителей проступает влага и связки некоторых студентов дрожат в безмолвном раскатистом стоне, застрявшем в горле лишь по причине намертво стиснутых губ.       Взрослые не смогли бы гарантировать защиту своим воспитанникам, но нашли в себе силы сказать «я рядом». В глазах обитателей Хогвартса страх за себя смешивался со страхом за своего ближнего. Они боялись, но были вместе.       Пожиратели не боялись друг за друга, потому что друг для друга в рамках этой бесконечной войны стали обесчеловеченными сгустками плоти, лишёнными воли и характера. Они стали инструментом для убийств и пыток — и больше никем.       И впервые Драко осознал: лучше быть испуганным зверем в стае испуганных детей, чем мёртвой марионеткой в шеренге. Он был марионеткой всю свою жизнь. Просто раньше шеренга называлась «семья», а маски были не на лицах, а на душах.       Тёмный Лорд выступил вперёд, и его голос — холодный, змеиный, с лёгким шипящим шелестом — громогласно разорвал вязкую тишину:       — Гарри Поттер мёртв.       На лице Малфоя не шевельнулось ни единой эмоции. Оно превратилось в каменную маску, застывшую и непроницаемую. Если бы он не умел владеть своим лицом, он не стоял бы сейчас здесь. Сейчас ему требовалась пустота — гулкая, сырая и глубокая, словно колодец без дна. И сам он обязан был находиться на самом дне этого колодца, отгороженный от мира толстыми, холодными стенами. Его сердце должно быть обречено в камень.       Кто-то кричал, но он — нет. Лорд твердил об этом годами. «Один из них не может жить, пока жив другой». И вот — свершилось.       Ни радости, ни удовлетворения, ни привычного злорадства Драко не испытывал. Лишь на самом дне его сознания, где-то в затхлой, беспросветной черноте, грызлась глухая, тоскливая мысль: все эти дети, что окружали его сейчас, — вон та девчонка с разбитой в кровь губой, вон тот парень, не способный оторвать остекленевшего взгляда от тела своего брата — очень скоро они на собственной шкуре узнают тот самый липкий страх и ту невыносимую безысходность, которые сам Драко пережёвывал внутри себя последние два года. Два года удушья в собственном доме. Два года, когда он учился не колдовать — а просто выживать, забившись в щель между жизнью и смертью.       Лорд пригласил новых последователей присоединиться к нему. Занять сторону победителя. Его голос сочился ядом, обещая защиту и власть. Силу и праведность. Драко понимал, что это — разве что выгодно. Понимал, что так будет правильно с точки зрения выживания. Что никто не посмеет его осудить, напротив — Люциус будет счастлив. Нарцисса тоже была бы счастлива… она была бы счастлива при любом исходе, в котором ему, её единственному сыну, ничего не угрожало. Он не был близок с матерью последний год, но её мнение всё ещё имело вес.       Но он медлил, не решаясь проделать короткий путь по залитой кровью брусчатке.       Ноги налились тяжестью, став неподъёмными чугунными трубами. Лёгкие превратились в кузнечные меха, набитые мокрым, спрессованным песком. Глаза, окутанные красным туманом, не видели дороги. Но, помедлив, Драко сделал шесть шагов в сторону семьи. Лорд обнял его, обрадовавшись положительному примеру, который тот подал остальным детям. Драко мог бы достать нож из-за мантии и быстрым движением воткнуть его в горло монстра. Но это ничего не решило бы. Ублюдок бессмертен, насколько известно Драко.       Малфой добрел до матери, она обняла его, отец попытался похлопать по плечу — или вроде того. Глаза всё ещё не могли видеть, он просто брёл в правильном, как ему казалось, направлении. Из пучины сознания всплывала мысль: всех не спасти. Нужно сделать выбор и держаться его. Что мать необходимо защитить. Он опустил взгляд — не от страха, просто теперь всё было необратимо до тошноты.       Пока он приходил в себя, борясь с собственным оцепенением, вперёд вышел Долгопупс и выкрикнул высокопарную речь. Громкие, почти безумные слова о долге, о чести, о свете из обветренных и потрескавшихся губ вылетали с едва различимым булькающим шелестом. Некоторые студенты издали воодушевляющий крик. Воистину, смелость граничит с тупостью. Или с отчаянием. Какая, в сущности, разница?       Драко смотрел на тело Гарри. Шрам на его лбу пропал, но его лицо всё равно украшала молния. Чёрное грязное пятно тянулось от самой переносицы к губам Избранного. И его бездвижное тело было смиренным, будто вырезанным из другого мира и неумело вклеенным сюда. Грязно-белый патч на чернильном холсте, втопленный в красный вакуум.       И вот — на последних словах Невилла все увидели, что Поттер, бессмертный чёртов Поттер, спрыгивает с рук полувеликана и что-то орёт, размахивая руками. Живой. Целый. Снова.       Драко бросил в него палочку, надеясь, что Поттер возьмёт этот последний шанс. Обледеневшие пальцы двигались интуитивно. Драко знал: только Поттер остановит чудовищную мясорубку, в которой сейчас каждый выживший захлёбывается. Поттер поймал палочку.       Все смотрели на очередное чудо.       Все — кроме Драко.       Потому что Драко Малфой смотрел, как в глазах его матери угасает жизнь. Время для него остановилось. Четыре по полудню. Это всегда время для пытки. Бег времени увяз в янтарной смоле. Всё вокруг исчезло, растворилось, перестало существовать: ни криков ликующей толпы, ни шороха разлетающихся мантий, ни свиста заклинаний, вспарывающих воздух. Осталось только одно — медленное, неумолимое движение, растянутое в мучительную вечность.       Зелёный луч срывается с палочки Реддла за долю мгновения до того, как Поттер направляет свою. Лорд не целился в Драко. Он даже не взглянул в сторону Малфоя. Но он успел в последний раз испортить Драко жизнь, ударить по самому больному, по тому живому нерву, что у него ещё оставался.       Луч вонзается в Нарциссу.       Медленно. Почти ласково — если бы ласка могла убивать. Мерцающая рябь пробегает по её телу, мгновенно гася внутренний свет, теплившийся в ней. И время всё ещё течёт, словно расплавленный свинец.       Её ноги подкашиваются. Сначала подгибаются колени — плавно, безвольно, как в замедленном танце, где партнёрша внезапно лишилась опоры. Потом тело начинает заваливаться, теряя связь с магией, покинувшей его. Тело больше не принадлежит ей. Теперь это просто масса, которую неумолимо тянет к холодной земле. Её спина складывается пополам неестественно, безжалостно ломая всю ту хрупкую, аристократическую красоту, которую Драко помнил с детства.       Её голова ударяется о камень. Глухой, влажный звук удара, от которого по серой брусчатке разлетаются тёмные капли. Этот звук будет преследовать Драко в ночных кошмарах до конца его дней — тихий, смачный хруст ломающейся кости, смешанный с мокрым шлепком плоти о гранит.       Её глаза — пустые и мёртвые — распахнуты в равнодушное, затянутое дымом небо. Зрачки неестественно расширены, заполняя почти всю радужку чёрной пустотой. Рот слегка приоткрыт, и из уголка губ тянется тонкая, блестящая в свете факелов нитка слюны, смешанной с тёмной венозной кровью.       Люциус стоит рядом, прямой как жезл. Он даже бровью не ведёт. Драко переводит взгляд на отцовское лицо — оно непроницаемо, как мраморное надгробие. Ни крика. Ни попытки поднять упавшую жену. Ни единого жеста. Как будто рухнула не его жена, мать его сына, а сломалась старая, давно ненужная мебель, которую пора выбросить.       В ушах нарастает пульсирующий, болезненный гул, заглушающий все прочие звуки. Драко чувствует, как кровь стремительно отливает от лица, превращая кожу в ледяной пергамент.       Он чувствует, как коченеют кончики пальцев. Чувствует, как внутри, где-то глубоко под рёбрами, что-то надрывается с мокрым, почти осязаемым хрустом.       Его мир рушится медленно, беззвучно, неумолимо.       Он смотрит на лужу крови, которая лениво растекается под её головой, впитываясь в грубые швы между булыжниками. Смотрит на её руку, неестественно, под жутким углом вывернутую в локтевом суставе. Это выглядит чудовищно неправильно, надрывно, потому что её волосы, разметавшиеся по серому камню, — всё ещё живые, белые, блестящие, шелковистые, а она сама уже сломалась окончательно — чтобы он продолжал дышать.       Его мир разваливался на тысячу шестьсот семьдесят два осколка, и он стоял в центре этого обвала.       Драко Малфой не сдох. Он застыл в оцепенении. Его ноги сковало льдом, и он не мог пошевелиться. Не мог подползти к ней. Не мог извиниться.       А потом всё вокруг взорвалось стремительным, оглушительным движением. Невидимые тиски, сжимавшие его внутренности, разжались так резко, что на одно бесконечно малое мгновение ему стало почти невыносимо легко. В голове проскочила мысль: «Бей или умри».       Вспышка с палочки Поттера распорола сумрак ярко-алым росчерком, и воздух взвизгнул от напряжения. Пожиратели сорвались с мест в массовом паническом бегстве. Один из них споткнулся о труп эльфа-домовика и с размаху впечатался лицом в каменную крошку, но тут же вскочил, подволакивая повреждённую ногу.       Второго, метнувшегося к арке внутреннего двора, настигло *Диффиндо*, пущенное кем-то из защитников замка, и разрезало наискось от ключицы до пояса — две половины тела, продолжая агонизировать, ещё пару мгновений разбрызгивали по каменным стенам фонтаны горячей артериальной крови, чей железистый запах мгновенно перебил даже вонь гари.       Драко рванул с места, вдавливая подошвы в липкое месиво из крови, рвоты и каменной крошки. Пальцы выхватили палочку у первого встречного с такой силой, что суставы протестующе захрустели. Ненависть вскипала внутри, прожигая вены насквозь и поднимаясь к горлу волной едкой желчи. Тело Нарциссы осталось за спиной, и пустота внутри теперь заполнялась только одним слепым, всепоглощающим желанием: найти.       Лорд растворился в немом оцепенении Драко. Но жгучее желание расплаты заставило тело Малфоя двигаться, искать, убивать.       *Инкарцеро.* Толстые верёвки со свистом рассекли пыльный воздух и с треском переломали кости подвернувшегося врага, уронив безликую мразь на залитый кровью пол. Где-то рядом с оглушительным грохотом обрушилась целая секция лестницы, погребая под каменными обломками трёх старшекурсников. Их крики захлебнулись в каменной пыли, не успев даже оформиться в полноценный звук. Только рука — тонкая, девичья, с обломанными ногтями — сиротливо торчала из-под гранитной глыбы, сжимаясь в последней конвульсии. Женщина, наблюдавшая за разрушением, сдавленно завыла, и какофония звуков переросла в какой-то нечеловеческий слом пространства — такой бывает лишь в звенящей тишине или если повредить голову.       Драко свернул в коридор и резко, едва не поскользнувшись на луже крови, остановился. Здесь время снова сломалось, замедляя свой бег до скорости густеющей патоки. Перед ним разворачивалась сцена, затягивающая в себя подобно долгому, мучительному сну. Он не хотел на это смотреть, но не мог заставить себя отвести взгляд.       Антонин Долохов загонял в угол Грейнджер.       Драко почувствовал, как судорожно, тяжело вздымается его грудь под испачканной сажей и чужой кровью рубашкой. Это просто отдышка после бега. Как крупная дрожь трясёт его плечи, обтянутые изорванным джемпером. Это просто реакция тела на несправедливость.       Палочки у девушки не было — судя по всему, её выбили из рук или сломали в начале боя. Она прижимала пустые, исцарапанные ладони к груди, выставляя их перед собой как единственный, совершенно бесполезный щит. На левой щеке алел глубокий, рваный порез, из которого медленно, густо, словно вишнёвый сироп, сочилась кровь. Тяжёлая капля ползла вниз по тонкой шее, исчезая за воротником. Гермиона Грейнджер смотрела на Долохова в упор, не отводя глаз.       В её взгляде не плескалось ни тени мольбы. Только ледяная, отчаянная ярость — ярость существа, которое загнали в угол, но не сломали. Она не кричала. Она не просила пощады. Драко смотрел на неё — прямую, несломленную, прекрасную в своей ненависти — и чувствовал, как его собственное тело сотрясает крупная дрожь.       Она стояла лицом к лицу со смертью — и не боялась. А он, в безопасности, за спиной у Долохова, — трясся, как загнанный зверь. Её подбородок был вызывающе вздёрнут, а губы сжаты в тонкую белую линию. Она просто ждала вспышки зелёного света, стоя прямо и неподвижно. Львица, отказывающаяся доставлять врагу удовольствие лицезреть свой страх.       Долохов не спешил. Драко видел, как Пожиратель медленно, почти лениво поднимает палочку, смакуя момент. Его губы под белой костяной маской растягивались в брезгливой, торжествующей ухмылке, обнажая желтоватые зубы. Ему нравилась эта пауза, нравилось купаться в чужой беспомощности. В его глазах горел не огонь битвы, а гастрономическое, извращённое предвкушение. Он тянул к ней свободную руку, намереваясь сначала коснуться её горла грязными пальцами, унизить самим прикосновением, и Драко, скованный жутким отвращением, расслышал его голос — низкий, скрипучий, пропитанный похотью абсолютной власти:       — Ну что, грязнокровка… побудешь моей последней игрушкой перед ужином? Я хочу услышать, как ты вскрикнешь.       Внутри Драко что-то оборвалось с окончательной, бесповоротной ясностью. Это была не жалость. Жалость — удел тех, кто ещё способен чувствовать тепло. Внутри него лопнул перегретый котёл, наполненный не гневом, а чистой, дистиллированной ненавистью. Ненавистью к тому, как чудовищно несправедливо устроен этот мир. К тому, что эти шакалы в масках до сих пор смеют втягивать носом воздух, в то время как его мать уже перестала дышать.       Дерево палочки в его руке налилось нестерпимым, обжигающим ладонь жаром. Он даже не стал облекать заклинание в слова — оно родилось само, где-то в обожжённой глотке, в сплетении вибрирующих нервов, в первобытном желании испепелить. Мир снова сорвался с цепи и понёсся вскачь.       *Инсендио.*       Алое пламя вырвалось из палочки не привычным потоком — раскалённой лавой, взбесившимся драконьим дыханием. Оно врезалось в спину Долохова с глухим, утробным гулом, и коридор озарился дьявольским, пульсирующим оранжевым светом.       Мантия Пожирателя вспыхнула мгновенно, превращаясь в погребальный костёр на фоне разрушенных стен замка. Чёрный, жирный дым повалил к потолку, закручиваясь ядовитыми спиралями. Острый и приторный запах палёной шерсти и горящего человеческого жира ворвался в ноздри.       Долохов не успел даже закричать. Он лишь распахнул рот в беззвучном усилии, но из горла вырвалось только шипение перегретого пара. Его волосы затрещали, сворачиваясь в пружинки пепла и осыпаясь на плечи серым снегом. Кожа на лице пошла огромными натянутыми пузырями, которые лопались с тихим, отвратительным чмоканьем, обнажая розовое, мгновенно обугливающееся мясо.       Глазные яблоки взорвались, выплёскивая на плавящуюся маску стерильно-белую жидкость, которая тут же испарялась с яростным шипением. Маска оплавилась и прикипела к костям черепа, становясь его новым, жутким лицом. Он сделал ещё один шаг вперёд — машинально, на остатках умирающего нервного импульса — и завалился на колени, а затем на бок.       Тело горело, превращаясь в смоляной факел. От него волнами расходился нестерпимый, иссушающий жар. Долохов съёживался, уменьшаясь в размерах, пока не превратился в чёрный, хрустящий силуэт.       Запах стоял такой плотный и удушающий, что Грейнджер отшатнулась к стене, зажимая рот ладонью в попытке подавить рвотные позывы. Её плечи сотрясались от спазмов. Она смотрела сначала на дымящийся труп своего мучителя, а потом перевела расширенные от ужаса глаза на Драко. Ужас в них стремительно смешивался с облегчением. Она смотрела на Малфоя и едва заметно, почти неуловимо кивнула. Её разбитые губы тронула лёгкая, почти призрачная тень улыбки — благодарность или внезапное понимание чего-то важного.       Драко не стал разбирать её улыбку. Не позволил себе. Кирпичи его колодца должны оставаться на месте — гулкая, спасительная пустота.       Где-то справа с чудовищным грохотом рухнула ещё одна стена, и из клубящегося пылью пролома выметнулся огромный акромантул, лишившийся в бою трёх лап. Он поддел оставшимися жвалами зазевавшегося когтевранца, вздёрнул его в воздух, словно пушинку, и с влажным, отвратительным хрустом перекусил пополам. Позвоночник лопнул с сухим треском сломанной ветки, а внутренности вывалились на каменные плиты с тяжёлым, мокрым шлепком.       Грейнджер сдавленно вскрикнула, но её голос потонул в оглушительном грохоте рушащейся балки, перекрывшей проход.       Драко больше на неё не смотрел. Он развернулся и ринулся дальше, в самое сердце бойни.       Школа превратилась в адский лабиринт, потерявший всякие ориентиры. Слева, у гигантского пролома в стене Большого зала, Сивый терзал тело Лаванды Браун. Его серая шерсть на загривке стояла дыбом, а волчья морда была перепачкана красным. Краем глаза Драко уловил, как когти Фенрира вспороли живот девушки, и кишки, горячие и парные, вывалились наружу комковатой, блестящей жижей. Драко обрушил каменный свод над Сивым *Редукто*.       Косматый мудак должен перестать существовать в своей последней трапезе.       Рядом валялся ещё один труп — хаффлпаффец с разорванным горлом, чья голова держалась лишь на тонкой полоске кожи. Из размозжённой трахеи всё ещё вырывался слабый, булькающий звук — остатки воздуха покидали лёгкие через кровь. Рядом с телом кого-то из взрослых натужно рвало розоватой от крови желчью.       Драко мощным прыжком перемахнул через оторванную по локоть руку, пальцы которой всё ещё рефлекторно сжимали волшебную палочку — будто мертвец и после смерти отказывался расставаться с оружием. Подошва его ботинка скользнула по луже свернувшейся, почти чёрной крови, и он врезался плечом в каменный косяк. Удар выбил искры из глаз, но он удержался на ногах, лишь сильнее стиснул зубы.       *Протего* отбило летящий в голову острый осколок гранита. Мимо пронеслось чьё-то обезглавленное тело, продолжавшее лететь по инерции, разбрызгивая из шеи алые толчки. Голова, упавшая первой, застыла с открытым ртом в немом, изумлённом крике.       Драко бежал в сторону библиотеки. Грудь горела от недостатка воздуха, лёгкие пылали, словно в них плеснули кислотой. Каждый вдох превращался в глоток раскалённого железа. Перед глазами плыли багровые круги, а ноги подкашивались от перенапряжения.       Навстречу ему из клубов пыли вылетела рыжая вспышка. Уизли. Перекошенное яростью, забрызганное чужой кровью лицо. Его палочка взметнулась и застыла, нацеленная точно в грудь Драко. Времени на объяснения не существовало. Времени не осталось ни на что. Драко просто опустил палочку.       — *Остолбеней!*       Удар в грудь и всполох пространства ослепительной красной вспышкой. Тело Драко мгновенно одеревенело, каждая мышца скрутилась ледяной судорогой. Ноги подкосились, словно подрубленные, и он начал заваливаться назад, в разверзшуюся за спиной пустоту.       Полёт. Глухой, влажный удар головой о каменную ступеньку.       Тьма поглотила его целиком, при падении в чёрный, беззвучный колодец.       Тишина. Мрак. Холод. Запах своей и чужой крови, смешавшийся в единое тошнотворное зловоние.       Внутри, под застывшей коркой льда, билась только одна мысль, задыхающаяся в агонии: он сдержал слово — не напал на её друзей.