Глава 4. Клуб слизней

По мне, вайб такой: Mr. Brightside - The Killers

***

      Кормак Маклагген. Я даже не уверен, что он чистокровный, но если это так — почему он жрёт, как бродячий пёс, дорвавшийся до помойки? Это даже хуже, чем Уизли. Уизли хотя бы не претендует на аристократизм, он просто плебей. А этот… этот возомнил о себе невесть что. Возможно, у Грейнджер особый талант — выбирать тех, кто не способен прожевать, не забрызгав собеседника.       Слизнорт, этот старый павлин, обходит гостей, выклёвывая из каждого историю семьи, как изюм из пудинга. А Кормак тем временем методично опустошает блюдо за блюдом. Мерзость. Мне хочется унизить его. Не просто задеть — разобрать на части, чтобы эта самодовольная челюсть перестала двигаться. Взмах палочки под столом. Энгоргио. Простое, даже смешное заклинание, но я уже могу творить невербально. Кусок желе, который он, давясь, запихнул в рот, начинает расти. Медленно, неумолимо. Его глаза выкатываются из орбит, он пытается что-то промычать, но из глотки вырывается только влажный, утробный хрип. Капля малиновой слюны ползёт по его подбородку и падает на скатерть, прямо на вышитый вензель Слизнорта. Жаль, что я не увеличил желе до размера его эго — тогда бы оно точно разорвало ему глотку.       Змея на моём предплечье оживает. Она не жжёт — она мурлычет, вибрирует в такт моему садизму. Почти приятно. Почти как… Я представляю, как змея моей тётушки доводит её до исступления, когда она перерезает глотку очередному домовику. Я вижу, как голова Тинки катится по каменному полу, а в её остекленевших глазах застывает последний вопрос: «За что, хозяйка?». А Беллатриса запрокидывает голову и смеётся. Вот что такое настоящее наслаждение для Метки. Моё маленькое представление с желе — просто детский лепет. Грейнджер что-то рассказывает о своих родителях-дантистах. Возможно, потом это будет важно, но сейчас я не вслушиваюсь. Какая-то магловская чушь про зубы и укусы. Я рад, что мы, волшебники, избавлены хотя бы от этой угрозы — быть заеденными чьими-то зубами.       Я смотрю на Забини. Он единственный, с кем я мог бы разделить этот триумф, но он занят — источает свои чары на какую-то рейвенкловскую девчонку. Его лицо — маска скучающего превосходства. Он не заметил моей шалости. Или заметил, но счёл слишком детской. Разве Слизерин не должен поощрять унижение гриффиндорцев по умолчанию? Чёрт с ним. Пока я отвлёкся, Маклагген уже отдышался и, судя по всему, решил перейти к главному блюду вечера. Он наклоняется к Грейнджер и выдаёт какую-то сальную шутку. Я не слышу слов, но вижу, как двигаются его губы, влажные от желе.       Его голос. Тяжёлый, с хрипотцой. Вкрадчивый. Он пробирается под кожу, как заноза. Он кажется мне… отдалённо знакомым. Грейнджер слушает. Её лицо серьёзно — даже слишком серьёзно для дурацкой шутки, она перестала теребить выбившуюся прядь — верный признак того, что она действительно слушает. В её глазах — работа мысли. Как будто она ищет в них что-то знакомое. Как будто он говорит что-то невероятно умное. Как будто звук его голоса вообще имеет хоть какой-то смысл.       Она отвечает, на его шутку, без презрения. Что-то простое и лаконичное, но я не слышу. Не вслушиваюсь в их диалог, мне достаточно видеть, как она на него реагирует. Он ей не отвратителен.       А потом она улыбается. Ему.       Я чувствую, как внутри что-то падает. Не с грохотом — тихо, как капля в лужу. Я, Драко Малфой, пожираю её глазами месяцами, я выстроил в своём сознании целый мавзолей из её слов и смеха, я записываю её дыхание в формулы зелий, а она не видит меня в упор. А этот… этот кусок непрожёванного мяса просто открыл рот, и она уже принадлежит ему.       Я решаю вмешаться. Выдаю нечто глубокомысленное о ювелирной точности зельеварения, о том, что магия — это не только взмахи палочкой, но и дисциплина ума. Всё то, что должно ей понравиться. Она же у нас ценительница усердия. Но она не слышит. Её взгляд прикован к его губам. Она не сводит с него глаз.       Почему? Чем этот болван заслужил её внимание? Это какой-то чудовищный, абсурдный сюр.       Я смотрю на неё и чувствую, как змея на моей руке перестаёт мурлыкать. Она впивается в кожу, пульсируя тупой, ноющей болью.       Я отворачиваюсь. Смотрю в свою тарелку. И запоминаю этот вечер. Записываю его невидимыми чернилами в рецепт изумрудного зелья — не её смех, а его. Этот лающий, громкий, отвратительный смех, на который она так охотно клюнула. Ещё одно доказательство того, что меня не выбирают. Она солгала, тогда в туалете, когда сказала, что выбрала бы меня. Или мне тогда показалось? Но я клянусь, что слышал это в её голосе.       Я больше не хочу здесь находиться. Каждая секунда за этим столом — бесконечная пытка. Щекотка моего мозжечка, как Риктусемпра, только без смеха. Боль и унижение за ширмой беззаботного веселья. Нужно что-то изящное. Не постыдное. Что-то, что оценили бы Забини или, может быть, Грейнджер.       Что-то, что навсегда запечатает для меня вход в этот клуб посредственностей.       Я примечаю на этажерке позади профессора бутылку с чем-то дешёвым и сивушным. Никакого вкуса, никакого благородства. То, что надо. Трансфигурационные чары — и молекулы пойла превращаются в слизней. Они клубятся в стекле, бессмысленные, не отягощённые тягой к познанию.       Стадо, которое привлекло бы Слизнорта только своим происхождением. Идеально. Прекрасная метафора. Я откупориваю крышку, позволяя размножающейся в геометрической прогрессии массе заполнять комнату.       Я не строю стену. Моя задача сегодня — быть пойманным. Палочка под столом. Левитирую особенно крупную особь прямо на ложку Маклаггена. Если он её съест, я не удивлюсь. Для этого болвана все полезно, что в рот полезло. Но это будет смешно.       Кормак кладёт ложку в рот. Шевеление в голове он ощущает мгновенно. Что-то новое, да, недоумок? Обычно там ничего не шевелится, ни единой мысли. Плюётся. Визжит. Его баритон срывается в мышиный писк. Я взрываюсь громким хохотом. Ох, это того стоило.       Другие студенты паникуют. Блейз смотрит на меня с аристократическим безразличием — он оценил, но не подаст виду. Грейнджер заглядывает в рот Маклаггену. Это должно быть отвратительно — вид его рта, учитывая, как он ест. Да и, действительно, кто знает, может, он уже проглотил парочку таких особей. От этой мысли меня разрывает ещё сильнее. Метка на руке в экстазе. Хоть кому-то в этой комнате нравятся плохие мальчики.       Слизнорт не дурак. Он складывает два и два и просит меня на выход.       Уже в дверях я ловлю взгляд Грейнджер. На её губах — лёгкая, почти неуловимая улыбка. Не восхищение. Скорее ирония. Она нашла эту выходку забавной. И, кажется, чуть-чуть одобрила.       Напоследок, когда никто не слышит, я извиняюсь перед профессором и обещаю принести ему чудесную медовуху. Медовуху, которая станет для него роковой.

***

      Сегодня я не иду в туалет Миртл. Я иду в библиотеку. Чем раньше я разберусь с этим поганым шкафом, тем быстрее выберусь отсюда. Меньше вероятности, что я стану немой декорацией к этой нелепой истории любви грязнокровки и чистокровного оборванца.       Как она могла повестись на него? Неужели он сказал что-то умное или смешное? Нет, вряд ли. Наверняка попросился на знакомство с родителями: «О, твои родители занимаются зубами? Мои как раз разлетаются по полю для квиддича, потому что я такой невыносимый идиот».       Впрочем, плевать. Мне есть чем заняться, и нет возможности забыть о своих обязанностях. Я поеду в Мэнор уже скоро, и там мне наверняка несдобровать, если у меня не будет даже идей по реанимации этого злосчастного портала между Лютным переулком и Выручай-комнатой. Было бы здорово сказать, что всё работает, чтобы парочка отребьев затерялась в этом портале, но боюсь, что за столь явную оплошность мне придётся воочию наблюдать, как моя собственная жизнь и жизни моих родителей обрываются.       Мне нужно пособие по чарам — сложное заклинание объединения двух объектов. Фините и Репаро не работают, а идея Блейза и вовсе глупая. Требуется что-то, создающее портал. Не совсем портключ, но очень близкое.       Я беру с полок несколько томов и сваливаю их на стол. Пыль поднимается облаком.       «Spatium et Motus: Трактат о пространственных искажениях». Тяжёлый, как могильная плита. Оглавление обещает всё: от левитации до пространственных складок. О починке парных артефактов — ни слова. Бесполезно.       «Симпатическая магия: узы, связующие предметы и души». Старый том в чёрном переплёте с выцветшими серебряными рунами. Пахнет плесенью и выдохшимися духами. Я вчитываюсь в главу о парных артефактах — красиво, поэтично. И никакой конкретики. Автор пишет о «тоске разлучённых предметов» и «памяти материи». Очень трогательно. Но шкафу нужна не зелье сна без сновидений, а Репаро посильнее.       «Портключи: теория, практика и законодательство». Министерская брошюра, раздутая до размеров тома. «Создание нелегального портключа карается пожизненным заключением в Азкабане». Чудесно. Именно то, что я хотел узнать. В этом, с позволения сказать, руководстве просто ноль толку. Как будто перечень того, что мне предстоит сделать за этот год, само по себе не является тяжким преступлением с высокой вероятностью получения засоса от одного из дементоров.       Я отодвигаю стопку. Всё бесполезно.       Пальцы сами тянутся к последней книге — той, что я взял машинально, просто потому что название показалось мне смешным. Надеюсь на череду уморительных и поэтичных умозаключений.       «Трансфигурация души: метаморфозы сознания и материи», Исольда Морган, 1789 год.       Я открываю её. Страницы плотные, чуть шероховатые, пахнут старым пергаментом и сушёными травами. Веду пальцем по строчкам, не особо вчитываясь. Теория внутренней алхимии. Превращение свинца души в золото. Такая чушь. Я бы от души посмеялся, но меня сейчас интересует только древесина и, видимо, скорбь скучающих предметов.       Переворачиваю страницу и улыбаюсь.       На полях — пометки. Чёрные чернила, острый почерк с наклоном вправо.       «Автор путает причину и следствие. Не душа меняет материю — материя меняет душу. Попробуйте протащить рояль по лестнице в одиночку, и ваша душа станет значительно злее и циничнее.»       Я фыркаю. Непроизвольно. Кто-то оставил здесь шутку. Умную шутку.       Ниже — другая пометка, более аккуратная, коричневыми чернилами:       «Вы путаете цинизм с усталостью. Рояль здесь ни при чём — дело в количестве лестниц. И в том, помогал ли вам кто-то его тащить.»       Довольно скучный ответ, но похоже, кто-то вёл диалог на полях этой книги.       Я оглядываюсь. В библиотеке пусто. Мадам Пинс дремлет за конторкой. Я беру перо и вывожу на свободном поле:       «Я бы поспорил, усталость отравляет душу. После этой главы я должен стать величайшим философом столетия. Но я всего лишь хочу, чтобы мне вернули потраченное время. Или хотя бы налили огневиски.»       Перечитываю. Уголки губ ползут вверх. Коротко. Зло. Честно.       Я закрываю книгу и возвращаю её на полку. Я оценил шутку про рояль, интересно, кто её придумал? Возможно, этот человек смог бы меня понять.       Дальше я просто сижу в библиотеке, смотрю на стопку бесполезных книг и думаю о том, что шкаф никогда не починится, Лорд убьёт мою мать, а грязнокровка так и будет улыбаться недоумкам, которые физически не способны жевать с закрытым ртом. До чего же мерзкое существование. Прекрасный вечер. Просто прекрасный.       Остальные, бесполезные, книги беру с собой и иду в гостиную, чтобы скрасить своё существование. В библиотеке никто не нальёт мне огневиски.

***

      Гостиная Слизерина — красивое место. На самом деле красивое. Но красота эта — холодная, как Северное море. Дорогая вековая мебель, обитая тёмно-зелёным бархатом, потёртым ровно настолько, чтобы казаться антикварной, а не ветхой. Камин, в котором огонь горит как-то приглушённо, словно боится потревожить вековую тишину. И панорамные окна — огромные, от пола до потолка, открывающие вид на подводный мир Черного озера. Иногда в этой воде мелькают тритоны — бледные, скользкие. Они никогда не подплывают близко. Они проплывают мимо, как призраки утопленников, и исчезают в темноте.       Здесь есть какая-то мрачная, готическая атмосфера. Не уютная — величественная. Давящая. Она напоминает мне Мэнор, только под водой. И, пожалуй, это единственное место в Хогвартсе, где я чувствую себя почти как дома.       Я оставляю книги на кофейном столике, хочу метнуться в свою комнату, налить себе напиток, который хоть как-то скрасит этот вечер. Огневиски Тибберия Огдена. Прекрасный выбор, не то дешёвое пойло из кабинета Слизнорта. Напиток с именем. Напиток с историей. Напиток со вкусом. Я беру стакан и запоминаю местоположение бутылки. Моё единственное чародейство до отхода ко сну — старый добрый Акцио. Лёд тает в янтарной жидкости, и я делаю первый глоток, чувствуя, как тепло разливается по груди.       Спускаюсь к панорамному окну и призываю книги к себе. Я внимательно вчитываюсь в руководство по симпатической магии и спустя полтора часа нахожу то, что нужно.       Harmonia Nectere Passus — красивое, мелодичное название, «Гармония, связующая проход» или «Согласие, сплетающее шаги».       Я знаю, что шкафы были созданы как пара, как единое целое, и Harmonia Nectere Passus сможет вернуть их к изначальному состоянию гармонии, сплетая разорванные магические нити. Такие шкафы были сильно распространены в прошлую магическую войну, они позволяли волшебникам сбегать от пожирателей через такие порталы. Иронично, что теперь сами пожиратели используют их для выслеживания своей жертвы.       Из руководства я узнаю о главной проблеме: исчезательный шкаф — это не просто испорченный механизм. Это разорванная магическая связь между двумя предметами-близнецами. Обычные ремонтные чары, тот же Репаро, здесь бесполезны, потому что лопнула не древесина, а сама ткань пространства, вшитая в шкаф при его создании. Я и раньше знал, что ремонтные чары не работают, но теперь я понимаю почему.       Заклинание оказывается достаточно сложным. Оно находится на стыке чар восстановления и пространственной магии. Оно должно позволить мне вновь сплести разорванные магические волокна, восстанавливая резонанс между двумя артефактами.       Так же я узнаю, что при успешном применении заклинания из палочки выходит не луч, а мерцающая серебристая нить, похожая на паутину, но светящуюся изнутри. После этого шкаф должен начать издавать низкий, вибрирующий гул, похожий на камертон, настроенный на далёкий двойник. И когда гул затихает, связь восстановлена.       Красивая магия. Один из артефактов издаёт звук, чтобы привлечь свою пару. Совсем как китовое пение, только в этом случае зов услышит только объект, который был буквально создан, чтобы стать твоей второй частью общего целого. Когда я заканчиваю чтение, Блейз возвращается со слизнячьего сабантуйчика.       Дверь в гостиную открывается бесшумно, но я чувствую его присутствие раньше, чем вижу. Блейз двигается как хищник — мягко, лениво, но с готовностью в любой момент прыгнуть. Сегодня, впрочем, его ленивая грация кажется тяжеловесной. Он устал. Мы оба устали.       Гостиная встречает его привычным полумраком. В камине догорают угли, бросая на стены дрожащие тени. Почти все уже разошлись по спальням, и только я, в дальнем углу, в кресле с высокой спинкой, лениво развалился, глядя в огонь. На столике передо мной — стакан с чем-то янтарным и стопка книг.       — Огневиски, — сказал я, не оборачиваясь.       — Я понял, что не чай. — Блейз опустился в соседнее кресло, взял мой стакан и сделал глоток. — Какого хрена ты устроил у Слизнорта?       — Мне было так скучно. — Я прижал руку к сердцу в притворном ужасе. — Ты так увлёкся новой дамой сердца, что совсем забыл старого друга. Ты ведь знаешь, Блейз, друзей на девушек не меняют.       Он фыркнул, возвращая мне стакан.       — Ох, хочешь обсудить тот очаровательный флирт, которым сам занимался весь вечер?       Я не хотел это обсуждать. Блядский вечер, ужасный блядский вечер. Я сделал большой глоток, надеясь, что огневиски смоет из горла подступившую горечь. Блейз молчал, глядя на меня. Слишком долго. Слишком пристально. В камине треснуло полено, и тени на его лице дрогнули.       — Серьёзно, Драко. — Его голос стал тише, потерял обычную насмешливую интонацию. — Твои шутки над Маклаггеном были весьма потешны. Я оценил. Слизни — это было вдохновенно. Но ты ведь понимаешь, что это выглядело не как месть плебею за плохие манеры?       — А как? — Я старался, чтобы голос звучал ровно.       — Как спектакль для одного зрителя. — Блейз взял бутылку, наполнил свой стакан. — Ты весь вечер смотрел на грязнокровку, Драко. Даже когда делал вид, что не смотришь. Даже когда она смотрела на этого обмудка Маклаггена. Я открыл рот, чтобы возразить, но Блейз поднял ладонь.       — Я не осуждаю. — Его губы тронула ленивая улыбка, но глаза оставались серьёзными. — Она, конечно, не мой тип — слишком много мозгов, слишком мало инстинкта самосохранения. Но я понимаю эстетику. Она… интересная. Только вот что, Драко. — Он наклонился вперёд, и тени от камина сделали его лицо резче, старше. — Она — грязнокровка. Подруга Поттера. Враг. А ты — Малфой. С Меткой. С заданием. Ты понимаешь, что играешь с огнём, который сожжёт тебя первым?       Ментальная стена строится сама собой. Я не прилагаю усилий. Это единственный выход сейчас. Я чувствую, как каменная кладка смыкается вокруг моих мыслей, оставляя снаружи только холодную, спокойную маску.       — При чём здесь грязнокровка? — Мой голос звучит ровно, почти скучающе. — Ты видел, как ест Маклагген? Их с Уизли как будто из одного котла разлили. Из котла с юшкой из бубонтьюберов. Просто мерзость. Я думал, что если показать ему, насколько это отвратительно, он перестанет вести себя как плебей, вспомнит об этикете.       Я вру. Блейз смотрит на меня ещё секунду, потом откидывается на спинку кресла и усмехается.       — Ну да, ну да. Этикет. Конечно. — Он делает глоток. — Знаешь, ты стал очень убедительно врать за последние месяцы. Почти как один мой покойный отчим, когда объяснял матери, куда дел её фамильные серьги.       Я молчу.       — Ладно. — Блейз вздыхает. — Не хочешь — не говори. Но я не слепой, Малфой. И я не враг тебе. Просто… будь осторожен. Ты сейчас ходишь по краю, и я не хочу однажды проснуться и узнать, что Лорд скормил тебя Нагини за «нелояльность».       Он произносит это легко, почти шутливо, но я слышу то, что скрыто за словами. «Я не хочу тебя потерять». На языке Блейза это самое искреннее признание в дружбе, на которое он способен.       — Я осторожен, — говорю я. — Всегда.       Блейз хмыкает, но больше не давит. Он призывает чистый бокал и ведьмино варево, берёт бокал и наполняет его.       — Когда ты ушёл, — говорит он, меняя тему с грацией змеи, скользящей в новую нору, — Слизнорт был безутешен. Говорил, что такие талантливые юноши, как ты, редко покидают его скромные собрания, не попрощавшись.       — Он переживёт. — Я делаю глоток. Огневиски обжигает горло, но внутри становится чуть теплее. — Я пообещал ему медовуху.       Блейз приподнимает бровь.       — Медовуху? Серьёзно? Хочешь задобрить старика?       — Конечно. — Я смотрю на угли в камине. — Мне нужны варианты, кроме шкафа. Блейз кивает — медленно, понимающе.       — Что в книгах? — Он кивает на стопку.       — Ничего. — Я откидываюсь на спинку дивана. — Spatium et Motus — бесполезный кирпич. Симпатическая магия — поэзия для романтиков. Портключи: теория и практика — пособие о том, как сесть в Азкабан.       — Звучит как отличная подборка для приятного вечера.       — Именно. — Я делаю ещё глоток. — Поэтому я и здесь. Блейз усмехается, но как-то невесело. Даже в полумраке видно, что мешки под его глазами стали глубже, а обычная ленивая грация сменилась тяжеловесной усталостью.       — Твоя мать? — спрашиваю я.       Он кивает.       — Прислала письмо. Лорд был… доволен её преданностью. — Он выплёвывает последнее слово, как кость. — Теперь она носит Метку. И я следующий. Ты предупреждал. Я молчу. Что тут скажешь? «Мне жаль»? Я уже говорил. Это не помогает.       — Знаешь, что самое забавное? — Блейз поднимает бокал к свету. — Я всегда думал, что моя семья выше этого. Что мы просто… наблюдатели. Коллекционеры. Мать выходила замуж, собирала деньги и артефакты, но никогда не лезла в политику. А теперь она стоит на коленях перед Лордом и целует край его мантии. И пишет мне об этом так, будто сообщает о покупке новой виллы.       Он допивает остатки одним глотком и со стуком ставит бокал на стол.       Я смотрю на него долгим взглядом и решаю, что пора сменить тему, пока речь снова не зашла о моём гиппогрифьем дерьме.       — Шкаф не чинится. — Я пожимаю плечами. — Фините, Репаро — всё без толку. Он либо старит вещи, либо просто молчит. Я перепробовал всё, но сегодня нашёл в библиотеке нечто интересное. Гармония Нектере Пассус.       — Гармония Нектере Пассус? — Блейз прищуривается. — Никогда не слышал.       — Нашёл в одной из этих книг. Заклинание для восстановления связи между парными предметами. По идее, должно работать. Но заклинание требует искреннего желания, коим я, если честно, не обладаю. Ладно, хватит о шкафе. Меня тошнит от него.       Блейз кивает и снова наполняет стаканы. Мы пьём молча. В камине трещит полено, выбрасывая сноп искр. За окном проплывает тень кальмара — огромная, молчаливая, как сама глубина.       — Я видел тебя в библиотеке мимоходом, — говорит Блейз, не глядя на меня. — Ты читал что-то и улыбался.       Я напрягаюсь.       — И что?       — Ничего. — Он пожимает плечами. — Просто давно не видел, чтобы ты улыбался. Особенно в библиотеке. Особенно в отделе трансфигурационных чар. Новое увлечение? Я думал, что ты по зельям. — На его лице расцветает ленивая улыбка.       — Ты следил за мной?       — Нет. — Он усмехается. — Просто проходил мимо. У тебя было такое лицо, будто ты нашёл что-то… не знаю. Что-то, что тебя обрадовало.       Я молчу. Рассказывать ему о пометках на полях? О том, что какой-то незнакомец заставил меня фыркнуть от смеха впервые за несколько недель? Звучит жалко.       — Просто шутка, — говорю я. — Кто-то оставил на полях забавную пометку. Про рояль.       — Про рояль? — Блейз приподнимает бровь. — И что же смешного в рояле?       — Не важно. — Я отмахиваюсь. — Просто… глупость. Не бери в голову.       Блейз смотрит на меня долгим взглядом. Он явно хочет спросить что-то ещё, но передумывает. Вместо этого он наполняет стаканы и поднимает свой.       — За глупости, которые заставляют нас улыбаться.       Я чокаюсь с ним. Огневиски обжигает горло, но на этот раз тепло разливается не только в груди, но и где-то глубже.       — За глупости, — повторяю я.       Мы сидим в тишине, глядя на угасающий огонь. Где-то за окнами, в чёрной воде озера, снова проплывает тень гигантского кальмара. В гостиной тихо, только угли потрескивают.       — Блейз, — говорю я, не глядя на него.       — М?       — Если со мной что-то случится… если Лорд решит, что я провалился, и убьёт меня… — Я сглатываю. — Ты ведь присмотришь за ней? Блейз поворачивается ко мне. Его лицо серьёзно, без тени обычной насмешки.       — За твоей матерью?       — Да. — Я смотрю ему в глаза. — Я знаю, что ты не обязан. И что у тебя своих проблем хватает. Но я… мне больше некого попросить. Блейз молчит долго. Потом кивает.       — Присмотрю. Насколько смогу.       — Спасибо.       Он снова кивает. Мы больше не говорим. Просто сидим и пьём, глядя в огонь. Два наследника, два будущих Пожирателя, два мальчика, которых война перемалывает в пыль. Но сегодня мы не одни. И это уже что-то.       Я допиваю стакан и откидываюсь на спинку дивана. Завтра я снова пойду в Выручай-комнату. Снова попробую починить шкаф. Снова буду делать вид, что у меня есть план. Но сейчас, в этом полумраке, с огневиски в крови и молчаливым другом рядом, я позволяю себе одну маленькую слабость. Я закрываю глаза и представляю её улыбку. Не ту, которой она одаривала Кормака. Другую — лёгкую, ироничную, которой она провожала меня из Клуба Слизней.       — Ты опять улыбаешься, — доносится голос Блейза. — Это начинает пугать.       Я хмыкаю, беру с подноса чистый стакан и плескаю себе из его бутылки. Пусть думает, что я просто пьян. Так проще.