Мыльная пена

«Чтобы сломать человека надо ослепить его надеждой, а затем разбить о                                                       правду».                                                                                                               © В. Камша Раковина наполнялась водой неприятной, лишь слегка теплой температуры, которая заставляла тебя хотеть ухватиться за это тепло, поймать его как можно больше, только для того, чтобы снова ощутить, что ничего не вышло, и твои руки по прежнему тонут в холодной мутной жидкости, на поверхности которой плавает мыльная пенка, которая является единственным знаком использования моющего средства. Губка, больше похожая на мокрый носок, ужасно воняет чем-то кислым, затхлым и тошнотворным, так и норовит выскользнуть из его худых, покрытых синяками бледных рук с тонкими длинными пальцами, вынуждая вновь залезть рукой глубже в раковину. Вода продолжает набираться, и ничего не остаётся кроме как закрыть кран и заканчивать мыть посуду в том, что набралось. Теплее вода не станет, и из-за забившегося остатками гречки и картофельными остатками слив не даёт воде слиться в канализацию, а лезть туда руками не хочется. Если Лидия увидит, как он моет посуду, и сколько воды он тратит зря... Лучше не думать, ни о чем не думать. Жан тер тарелки губкой не с требованием, а с мольбой, тихой просьбой, обращённой к прилипшим продуктам, будто это помогло бы отмыть тарелку из под супа, которая стояла в раковине уже с неделю. А может и больше, а может и меньше, никто и не знает. Когда он в последний раз вышел из дома? Когда его в последний раз волновало, какое сейчас время года, какой день недели или какое время суток? Его темные, почти черные волосы, обычно небрежно обрамляющие худощавое лицо, заставляя то выглядеть на порядок бледнее, чем то было на самом деле, сейчас падали ему на лицо, скрывая его уставшие и пустые глаза цвета лесного ореха, будто бы спрятав его от всего мира. Иногда Жану хотелось, чтобы его волосы отросли длиннее, чем до подбородка, и он смог просто в один день спрятаться в них и никогда больше не появляться. — Па-а-а-ап... А как правильно тригонОметрия или тригонАметрия? — Тихий, немного уставший голос прорвал неприятную тишину кухни, и заставив Жана на несколько секунд замереть Каждый раз, когда он слышал, как кто-то из детей так его называет, он словно сжимается. Не как когда Лида бьёт его, и он старается сжаться и стать меньше, нет, у него сжимается что-то глубоко в душе, и это даже хуже. — Не знаю... У мамы спроси, или у брата... — Жан ответил слабым, робким и уставшим голосом, высоким, чуть выше, чем должен быть у мужчины, которому скоро будет уже третий десяток Каждый раз один и тот же ответ. И в этот раз это 'я не знаю', казалось хуже, чем обычно. Потому что было так обидно, так стыдно думать, что он эту тригонометрию в глаза не видел ни разу. Однажды Костя наверняка перестанет у него что-то спрашивать, или потому, что поймет, что у отца нет ни на что ответа, или потому, что утратит свое предподростковое любопытство, или потому, что не далек час, когда Жан замолчит полностью, и шутки Марка про то, что он табуретка перестанут казаться такими глупыми и обидными. Жан поставил в ящик последнюю, слегка блестящую от влаги тарелку, собрал из слива все остатки, которых там быть не должно, бросил их в мусорное ведро, стоящее под раковиной, а затем вытер руки о свои потрёпанные домашние штаны и взглянул на сына с своей обыкновенной тоской во взгляде. Костя сидел за кухонным столом, и делал уроки, не обращая внимание на то, что руки, тетради и учебники прилипали к клеёнке с нарисованными на ней веточками, персиками и птичками, которая когда-то была белой. Наконец, после нескольких минут лицезрения стараний сына, от которых внутри что-то снова сжалось и стало тянуть в груди, Жан спросил тихо, будто говорить громче ему нельзя было: — Голоден? — Не, я поел уже. — А затем Костя снова уткнулся в учебник по математике, нахмурив брови, переписывая задачу в тетрадь Жан знал, что остальные уже тоже поели. Костя вернулся домой уже под вечер, когда ласковые, оранжево-золотые лучи закатного солнца осторожно скользнули в окно их квартиры. Потому что поиграл с пацанами в футбол, посидел на скамейке на улице, покачался на качелях и в общем-то, делал все, чтобы как можно дольше идти до дома. Все сыты, посуда помыта, полы мыть нужно будет только в воскресенье, так что никаких дел по дому у Жана не осталось, и это - самое страшное, ведь теперь он не знает, чем себя занять, потому что просто сесть и ничего не делать не может. Лида не позволит. Так что Жан подошёл к столу невесомой походкой, казалось бы, вообще не ступая ногами по полу, тихо, не просто как мышь, а как бестелесный дух, и сел на стул рядом с Косте. Мальчик поднял взгляд на отца, и покачал головой. Даже если отец не смотрел на него и ничего не говорил, он все понимал. — Помощь не нужна, спасибо.. Жан откинулся на спинку стула, отводя взгляд и ковыряя пальцем клеёнку, оставляя на ней едва заметные следы. В этот момент в кухню вошёл, нет, грациозно вплыл, как лебедь скользящий по поверхности озера, Марк, задрав голову и блаженно улыбаясь, смотря на домочадцев сквозь едва приоткрытые глаза. Названный в честь местных сигарет,у которых из дизайна была только надпись шрифтом times new roman и фотографии с диагнозами внизу, взятыми будто из фильмов ужасов и, казалось абсолютно не причастный и обособленный от всего происходящего, второй по силе — или по крайней мере по уверенности в этой силе — житель квартиры. Ему просто повезло, что его отец не Жан, а кто-то, кто не боится спорить с Лидией, потому что иначе его бы наверняка звали бы "мертворождение", "пародонтоз" или — его любимый вариант — "импотенция", хотя сам Марк конечно везением это не считает, потому что в так у него было бы гораздо больше поводов для шуток над матерью. — Марк... Как правильно тригонОметрия-... — Костя поднял голову от тетради, с надеждой и любопытством глядя на стоящего в дверях брата, будто тот был хранителем тайного знания. В прочем, это не было полностью не правдой. Марк, как тот, кто до недавних пор был единственным обладателем сенсорного телефона, обладал гораздо большим доступом к информации, нежели остальные, даже если его учеба оставляла желать лучшего, а знания были преимущественно абсолютно бесполезными. Обьем данных, содержащихся в его голове был для него маной небесной, позволяющей вставлять свои пять копеек и затевать дискуссии в разы чаще, в очередной раз показывая себя как настоящего гения, по сравнению с Костей которому это по возрасту не полагалось, и с родителями, у которых были, скажем так, некоторые пробелы в знаниях, даже из школьной программы. Пробелы такого масштаба, что если сравнивать их - с водоемом, а знания - с фрагментами какой никакой суши, то эти пробелы бы было в пору сравнивать с мировым океаном, а доступные им познания, не выжженные сигаретным дымом и перманентным смогом насилия и отчаяния - с плавающими на поверхности воды кувшинками. — Через о. Шкет, тебе вообще зачем нужно слово тригонометрия? Тебе 12, не?  Я в таком возрасте о таком не думал даже... Марк прошел глубже в кухню и налил немного воды из под крана, жадно глотая ее быстрыми, короткими глотками, делая вид, будто он не зашёл сюда исключительно чтобы блеснуть знаниями, пусть и с некотором задержкой, которая была оправдана тем, что ему пришлось поискать правильное написание этого слова в интернете. В лучах заходящего солнца его светлые пряди идущие крупной волной, спадающие на плеч, и, образующие довольно пышную шевелюру, были похожи на львиную гриву, да и сам он со своими слегка хитро прищуренными серыми глазами походил если не на льва, то хотя бы на довольного уличного кота, нежащегося на солнце. Немного худощавого, нескладного, но все же довольного и свободного. В любом случае, его знания, полезные и бесполезные, всегда меркли, когда дело касалось его матери, которую поправлять, или тем более что-то ей доказывать было невозможной. Узколобосто и упрямство, а также привосходство в местной иерархии позволяло ей всегда выходить победителем, просто отрицая точку зрения сына. Характер Марка позволял ему пропускать мимо ушей ее слова и считать себя победителем в любом споре априори. Лидия вошла в кухню тяжело, и душный воздух, пропитанный запахом старой деревянной мебели, покрытой сотней-другой слоев лака, пережаренным луком и чем-то необъяснимо кислым, стал казаться ещё более давящим, заставляя и без того скрючевшегося Жана склониться ещё ниже, сгорбив спину и слегка подняв плечи, Костю уткнуться в тетрадку ещё сильнее, а Марка наоборот воспрянуть духом, слегка выпятив худощавуюю грудь, которой он мог напугать только мышь да Жана, и задрал голову ещё выше, при этом небрежно опираясь о кухонную тумбу, смотря на мать с неприкрытым вызовом. — А ты вообще, я заметила, не очень часто о том, что касается учебы думаешь. — Процедила наконец Лидия, скрестив руки на груди и нахмурив брови, глядя на Марка через светлые, немного засаленные волосы, падающие ей на лицо, среди выжженных постоянными осветлениями фальшиво-блондинистых прядей которых проскальзывали то и дело намеки на рыжий — Ой-ей-ей... Можно подумать ты была образцом для подражания в свои годы... — Тихим, раздраженный и недовольным голосом пробормотал Марк, налив ещё воды в стакан и приняв стратегическое решение сочинять с кухни по быстрому, не нарываясь в этот раз на конфликт. Но все же не сдержался, и уже выходя из кухни процедил сквозь зубы ещё тише, — Сука старая... За что и получил профилактический подзатыльник, не сильный, можно даже сказать едва ощутимый, от которого по затылку разлилась привычная, тянущая, но терпимая боль, ударившаяся о его череп и там же стихнувшая, передав едва ощутимый импульс дальше. Иногда она так делала, но не сильно, исключительно в рамках того, что Марк мог стерпеть. Слабая пощёчина там, подзатыльник здесь, удар по руке тут, ничего, что оставило бы синяков. Марк даже не обернулся, только быстрее засеменил в комнату. Не в свою, но в их комнату. Квартира была двухкомнатной, что означало, что Марку и Косте приходилось разделять общее пространство. Кровати у них к счастью были у каждого свои, пусть и крошечные и не самые удобные, но письменный стол был один на всех. Лидия, несмотря на не самый достойный образ жизни, лишенный какой либо нагрузки исключая прогулки до местного круглосуточного магазина и периодической односторонней борьбы с старшим сыном и мужем, и полный вредных привычек, ставших уже рутиной, сохраняла какое-то подобие стати. Смотря на нее ты едва ли мог бы подумать, что этой женщине с станом кипариса и все ещё очевидными даже после двух родов и абсолютно неправильного питания формами, без пяти минут пятьдесят. Если Лидия не использовала макияж, который заметно ее старил и был похож на боевую раскраску и была не пьяной и не с похмелья ее с лёгкостью можно было принять за 35-40 летнюю женщину. А когда у нее не было времени, желания или возможности посетить местную парикмахерскую чтобы вновь оставлить волосы, выводя их в абсолютно нереалистичный блонд и она ходила с ее естественный огненно-рыжим цветом, который достался ей от отца как единственное наследство и который та передала Косте, то она и вовсе выглядела как роковая женщина не старше 32. Окинув собравшихся на кухне презрительным взглядом, Лидия поморщившись вышел на балкон, чтобы насладиться курением 'Мр. Марка' и отдохнуть от всех, а затем жаловаться на головную боль. Жан неуверенно поднял взгляд на сына, а затем неловко похлопал его по плечу, словно очень желая что-то сказать, но не находя на это сил и смелости, а затем, поправив свободно висевшую на нем белую майку-алкоголичку, явно не с его плеча, направился, наверное, в спальню. Или в спальню. Или на кухню Он сам не знал, ему просто хотелось уйти и спряться, чтобы продолжить поддерживать в себе легенду о том, что Лида его любит, и вообще они - семья, причем замечательная, просто сейчас время не простое. Нужно подождать. Нужно потерпеть. Это не сложно. Жан терпит с тех пор, как он выпустился из детского дома в крошечную прокуренную квартиру в старенькой хрущевке, на третьем этаже, доставшуюся ему в наследство от дяди, последнего родственника, умершего то ли от неудачных отношений, кончившихся СПИДом, то ли от халатного отношения к правилам безопасности при работе на токарном станке... А может, с того дня, как Лида притащила его, молодого и глупого, в ЗАГС? А может, все же, с самого своего рождения, случившегося в тихом крошечном домике в глухой деревне где-то между Мадагаскаром и Москвой, когда его мать, черт лица или имени которой он уже не помнит, шептала над колыбелью его и мя, необычное и красивое...