.

      Между молодой рощей и новеньким поселением горели костры. Как ни разбросаны дома по долине, а на праздник люди отовсюду пришли в одно место, и шум стоял достойный самой короткой ночи. Голоса с музыкой нет-нет, да перекрывали неугомонный стрекот ночных насекомых возле спящего дома, который крыльцом был повёрнут как раз к весёлому торжеству.       Бойко плясать между кострами, высоко прыгать над жжёными травами, вино пить, смягчённое пряностями, и тешить тело жаркими играми пошли многие, но не все. Стариков оставляли глядеть за детьми, которым в лесу даже праздничной ночью гулять не стоит, будь то от малости или глупости. Кто устал, болен или без причины не хочет — так тоже остались, но таких было мало. А ещё кое-кто возвращался, оставив празднику последние силы и забрав взамен радость.       Или горечь, если вдруг не свезло.       Клин вышибают клином. И сейчас Халет омывала душу несладкой настойкой, после которой ртом хватала разве что свежий воздух, гуляющий возле крыльца. И обнимала собственное колено, а не мужчину, который от радости охмелев, увлёк её было под сень деревьев, но успел разве что пуговицы на безрукавке потрогать да руки пустить под рубаху. «Не по нраву ты мне», и ничего не попишешь, никаким куражом праздничным не зальёшь.       Вот и сидит теперь вождь… грустная, пьяная, в маках расшитой мужской безрукавке, расстёгнутой почём зря, и с косами растрёпанными от пляски и несостоявшейся ласки. И мутная бутыль рядом стоит.       За спиной тихо скрипнула дверь.       — Ба! А где же наш постоялец? В толпе его неприметного потеряла?       Хеннан из тех была, кто гулять не пошёл, и в том сослалась на сына, хоть и тот уже не младенец, а и она молода. Тёмные для их племён волосы, глаза яркие, почти как у лесных эльфов из бабушкиных рассказов, и тонкая, но красота! В свою бабку пошла, а та из чужого племени. Многие из уцелевших холостяков только и рады были бы с ней миловаться, а то и взять в жёны, да только милая Хенни всегда про себя говорила, что не захочет и не сможет так без любви, а к Халдару ещё не остыла. И не остынет, может быть, никогда, хотя вместе они прожили мало: восемнадцать обоим им было, когда сошлись они во время такого же праздника — самой короткой ночи, и двадцать один — когда смерть разлучила их. Халет не смогла сглотнуть ком в горле и протолкнула его, приложившись к бутылке, пока невестка садилась рядом и куталась в шаль.       — Гуляет он пусть, что с ним станется? Мой край заботы — повязать ему белый платок.       И сама повела плечом, которое этот праздник от отметки такой освободила. Если там что повязано белое, то значит не хочет человек, чтобы к нему приставали, а Карантир точно этого не хотел. Когда Халет последний раз его видела, он слушал частушки. А там девка одна, ладная, бойкая и голосистая, из тех, что и плясать, и слова складывать больно горазда. Понравилась, видимо, долго смотрел.       — А ты что не спишь? Разбудила возясь в сенцах?       Бутылки они прятали там под ненадёжной доской от маленького любопытного егозы.       — Спала бы, да показалось, что тут носом шмыгают.       — Ох, кошмар какой снился! Держи, чтобы ночь потом веселей была!       Халет подала ей настойку. А Хеннан, к её удивлению, приложилась и не просто языком тронула, а сделала ощутимый глоток. И шумно вздохнула, вместо закуски.       — Поняла теперь, что ты слышала?       — Воды хоть взяла бы… ну горе ты стойкое!       — Запей иди, радость мягкая! И если вернёшься, ноги давай на меня, согрею хоть, а то вышла босая!       — И как ты себе это представляешь, пьянь? Обойдёшься.       Никто никуда не пошёл, и сидеть остались по-старому, глядя на чёрную стену деревьев и яркое празднество из рассеянной луной темноты.       — Я думала, ты к кому-то уйдёшь.       — Я и хотела, — в паузу — новый глоток и тихий кашель в рукав. — По мне не заметно, что ли? Да оказалось, что не хочу ни с кем, кроме… — ещё глоток. Такой, что и горло обжёг, и голова закружилась, пока Халет в своё колено не ткнулась лбом. — Тошно.       — Не понимаю я тебя, Халет. Орков рубишь, как траву косишь, в пожар войдёшь, как в прохладу лесную, и в само зло, будь то надобность, руку с ножом сунешь по локоть. Но эльфу признаться всё трусишь.       — А толку?..       Ну вот. Развезло и взаправду почти до мокрых глаз и заложенного из-за них носа. Халет вздрогнула, когда почувствовала на плече руку, сжалась в несчастный комок, и почти сразу же, устыдившись, вскочила на ноги и развернулась к крыльцу. Повело её, и пойло пролилось на две нижних ступеньки.       — Халет… — Хеннан позвала с запоздалым предупреждением.       И слышно, и по лицу видно, что она пожалела о брошенных вполушутку словах. Не ожидала, наверное, что поддёвка обыденная в рану самую попадёт.       — Ну что я ему скажу? Что девчонкой была, а уже на него глядела, пусть как и на доброго духа из сказки? Что из всех кошмаров, где я в гуще отчаянной битвы, до сих пор достаёт меня он?       Халет постаралась затереть сапогом жирную лужицу, а только сделала хуже.       — Может быть, что когда он примчался, я не обрадовалась, а испугалась смертельно? Не дух уже, те бессмертны, и пусть старший, но ребёнок создателя, живой, знакомый до забавных привычек, из плоти и крови, а не одного только света?.. Если бы и его отняли у меня орки, одна ты бы сына растила: сердце моё всё ж нежнее, чем уголь. И в огромные руки этого эльфа его, маленькое, из груди вырву и отдам, если только попросит.       Выпить. Забыть, что ещё просится на язык... не вышло. Равно как и притвориться, что не чувствует на щеках влаги, а рукавом просто трёт глаза.       — Что ради него я эльфийский говор учила, из пары слов до развернутой речи? Что душа вся трепещет от каждого взгляда и слова, даже если по большей части я могу удержать её, глупую, в кулаке? И в гаданиях он мне, как суженный, видится! Или, может, лучше сны свои, в которых жара пополам с нежностью, да в подробностях описать? Да он тогда от гнева со смущением задохнётся, бедолага, душою к звёздам возвышенный! Что ему это земное?.. Громко. Не крик, но Халет посмотрела на дверь, скосила мутный взгляд к окнам. Закрыты. И то хорошо. Племянник спит и не слышит… а тон всё равно она сбавила, настолько, чтобы и сдавленный разобрать, но дальше двора особо не разносился. Ещё глоток, два… и хватит.       — Могу рассказать, и как гордость моя при его виде крошится. Как тоскливо гадать, приедет ли он когда-то ещё. Много в чём я признаться могу, да всё бестолку…       — Халет, — снисхождение в тоне ударило, подкосило. — Он смотрит на тебя, как на звезду с неба. Что это, если вдруг не любовь?       — Любовь это, — и руку на стонущее от отчаянья сердце. — Я знаю. И три слова заветных он от меня уже тоже слышал.       — Так что же?       — Женат он. И брачные клятвы эльфов им не дают разойтись раньше гибели одного из супругов. А она в безопасности. За морем, в том самом краю, где эльфы не знали бед.       Халет сказала об этом впервые. Своим голосом подписалась под горькой истиной и замерла, только бутыль в ослабевшей руке слабо покачивалась, и слёзы текли по размазанным мокрым дорожкам.       — Вот так вот… И в любовницы не берёт: намёков не понимает, а прямым текстом предлагать всё же слишком. Не просто женщина я, а вождь…       Халет дошла до крыльца обратно и опять на ступеньки не села — а рухнула, ушибив плечо о столбик, подпиравший навес.       Хеннан её к себе привлекла. На колени головой уложила, как маленькую, позволила тихим слезам сорочку тонкую посолить.       И промолчала о том, как за спиной Халет в её яростный монолог видела эльфа. Благо, тот мудро исчез за углом, до конца не дослушав.