Часть 1

      Малфой-мэнор встречал гостей.       Летний вечер не спешил уступать темноте, последние лучи солнца ложились на фасад из тёмного камня холодным серебром, и воздух, напоённый запахом роз, дрожал от едва слышного гула голосов.       Внутри, в бальной зале, царил полумрак, который не могли развеять даже сотни свечей в огромной хрустальной люстре. Её хрустальные подвески, переливаясь в неровном свете, отбрасывали на стены причудливые тени, похожие на крылья застывших стрекоз. Пол из чёрного мрамора, отполированный до зеркального блеска, отражал танцующие пары, делая их призрачными двойниками.       Бледные лица предков с портретов пристально следили за каждым движением гостей, а тяжёлые золочёные рамы, казалось, давили на присутствующих своей массивностью. В глубине зала горел камин, но его скудного тепла едва хватало, чтобы согреть этот холодный, пропитанный магией зал.       Гости, облачённые в лучшие одежды, двигались в ритме медленного вальса. Их голоса сливались в приглушённый гул, а смех, который то тут, то там вспыхивал в толпе, казался нарочитым и пустым. Мужчины, сгрудившись у буфетных столов, обсуждали налоги и политику, то и дело бросая взгляды на наследника. Дамы, поправляя тяжёлые юбки, щебетали о сплетнях и, прикрываясь веерами, следили за каждым шагом Люциуса Малфоя.       Он стоял у камина, чуть поодаль от отца, и с трудом скрывал скуку. Чёрная мантия с серебряной нитью по вороту сидела на нём безупречно, трость с навершием в виде змеи покоилась в левой руке. Пальцы правой он время от времени сжимал и разжимал — нервная привычка, давно ставшая второй натурой. Он смотрел на танцующие пары, но видел только их силуэты, пропуская мимо ушей бесконечные комплименты девиц, которые, как мотыльки, вились вокруг него.       Ему было скучно. Невыносимо, до зевоты скучно. Этот бал, устроенный в его честь, казался ему фарсом, где каждый играл свою роль, а он, Люциус, был лишь главной, но такой же фальшивой марионеткой.       И только когда его взгляд, скользнув по залу, наткнулся на дальнюю колонну у буфетного стола, где, почти скрытая тенью, стояла высокая фигура в тёмном платье, что-то изменилось. Она не танцевала. Не флиртовала. Не притворялась. Она просто стояла, пила пунш и смотрела на этот балаган с выражением холодного, брезгливого любопытства.       Он задержал на ней взгляд дольше, чем позволял этикет. Она, почувствовав это, чуть приподняла подбородок, но не повернулась. Только на секунду прикрыла веки — и снова открыла, возвращаясь к своему занятию.       Люциус усмехнулся уголком губ и, отставив пустой бокал, неспешно направился к ней, хотя со стороны выглядело так, будто он просто оценивал убранство банкетного стола.       — Мисс Блэк.       Веер в её руке — чёрное кружево на перламутровых прутьях — раскрылся наполовину и замер. Она смотрела прямо перед собой, в пустоту, и казалось, что она не слышала его. Но пауза затянулась ровно настолько, чтобы он понял: она слышала и решила не отвечать.       — Я заметил, — продолжил он, делая глоток, — вы единственная в этом зале, кто не танцует.       — Я танцую, — ответила она, не поворачивая головы. Голос был ровным, чуть низким, без той приторной сладости, которой щедро делились другие молодые леди. — Когда есть с кем.       Он повернулся к ней. Ближе, чем позволял этикет, но всё ещё на расстоянии вытянутой руки. Теперь он смотрел на её профиль: чёткая линия подбородка, чуть вздёрнутый нос, длинные ресницы. Она искусно пользовалась косметикой, которая лишь подчеркивала истинную природную красоту.       — Вы намекаете, что у вас нет кавалеров? — спросил он. В голосе — лёгкая насмешка, но не злая.       — Я намекаю, что не вижу смысла тратить вечер на то, чтобы наступать на чужие ноги и слушать, как мне льстят. — Она наконец повернулась к нему. — У вас, кажется, другая тактика.       Её оценивающий взгляд скользнул по его правой руке, сжимающей трость, потом по левой, с бокалом, и вернулась к лицу.       — Я брезглива. Учитывая, сколькими руками вы уже обменялись, мои перчатки не спасут, если вы пригласите меня танцевать. У меня очень чувствительная кожа.       Она произнесла это с такой безупречной серьёзностью, что он не сразу понял, шутит она или нет.       — Вы всегда так ядовиты, мисс Блэк, или только по особым случаям?       — Только когда рядом есть достойный собеседник. Все эти барышни, комплименты, попытки коснуться вашего локтя… Вы терпите это с видом мученика, но не уходите. Почему?       — Потому что не имею возможности на собственном балу пригласить ту, с кем в действительности хотел бы танцевать.       Нарцисса посмотрела на него долгим взглядом.       — И почему же?       — Потому что у неё очень чувствительная кожа.       Она чуть склонила голову.       — Может быть, в следующий раз, мистер Малфой.       — В следующий раз? — Он сделал шаг ближе. — А что, если я не хочу ждать следующего раза?       — Тогда, — она раскрыла веер, — вам придётся убедить меня, что ваши руки чище, чем у остальных.       Люциус поставил бокал на стол, снял перчатку с правой руки и протянул ей ладонь.       Её кожа была холодной, как лёд. Они плавно закружились в вальсе, без единого резкого движения. Люциус вёл жёстко, но не грубо; его правая рука лежала на талии Нарциссы ровно настолько, чтобы направлять, не сдавливая. Левая сжимала её пальцы — не вцепляясь, а лишь удерживая, как держат хрупкий бокал с выдержанным вином. Она не смотрела под ноги — только ему в глаза — они поблёскивали серебром в отблесках свечей и словно в их же дыму тонули. Её чёрное платье струилось по паркету, не путаясь в его мантии, не касаясь его сапог.       Они двигались так, будто оттанцевали вместе уже сотню балов. Ни одного лишнего поворота, ни одной случайной близости. Люциус держал дистанцию, которая подчёркивала уважение, а не фамильярность. Он не пытался прижать её к себе, не дышал в шею, не сжимал талию сильнее, чем требовал танец. Его пальцы не впивались, не скользили, не касались кожи — только ткани.       Он намеренно не хотел оставить след. Нарцисса это заметила. Его ладони были сухими, тёплыми, не пытались удержать её силой, не нарушали границу, которую она очертила своей «брезгливостью». Он принял её условие и в самом деле танцевал так, будто его руки были стерильны.       Когда музыка стихла, она отступила на шаг и посмотрела на его ладонь, которую он только что убрал с её талии.       — Не дурно, — сказала она.       — Всего лишь «не дурно»?       — Я могла сказать «терпимо». — Она поправила выбившуюся прядь. — Но вы и правда танцуете лучше, чем я ожидала.       Люциус смотрел ей вслед, когда она вернулась на своё место у колонны. Она взяла бокал с шампанским и сделала глоток, не глядя в его сторону.       Но он чувствовал кожей её холодный триумф. В этот вечер она не собиралась быть одной из. И никогда не была. ***       1998 год.       Он вошёл в холл. Дверь закрылась — устало, со вздохом. Солнце уже ушло, оставив только серый, рассеянный свет, который не столько освещал, сколько подчёркивал пустоту. Камины не горели. Серебряные змеи на стенах тускло отсвечивали и, казалось, следили за ним.       Люциус знал здесь каждую дверь, каждую ступень, но стоял и не двигался. Дом дышал чужой магией, тяжёлой, въедливой, осевшей на шторах, на книгах, на коже кресел. Пахло пылью, затхлостью и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным, что остаётся после долгого присутствия тех, кто не имеет права здесь находиться.       Он почти забыл, каким был этот дом раньше. Вся его молодость, все те балы, свечи, музыка, светские рауты… Словно он читал о них в чужой книге, где все имена знакомы, но ни одно не вызывает отклика.       Из серебряной глубины настенного зеркала смотрел чужой человек. Седые волосы, запавшие глаза, лицо, изрезанное морщинами. Сломанная гордость. Потухший взгляд.       Он сделал шаг назад, хотел выставить этого человека вон, и тут же усмехнулся — криво, жалко, беззвучно. Выставить некого. Это он сам. Или то, что от него осталось.       Где-то во внутреннем кармане мантии покоилось серебряное навершие в виде змеи от его трости и волшебной палочки — последней чести, обращенной в пыль рукой Темного лорда. Она не стала служить ему, как служил сам Люциус. Она не стала любить его, как волшебника, которого выбрала.       Вяз и сердечная жила дракона…       Даже портреты не желали смотреть на него. И только она всегда приходила. Нарцисса.       В её глазах не было ни жалости, ни страха, как в ночь, когда она солгала Темному лорду. Выложенный чёрным мрамором пол уходил в темноту, к её ногам, к подолу идеально сидящего чёрного платья. Образ терялся во мраке, оставив лишь светлое пятно лица.       Люциус криво усмехнулся.       — Мальчишка Поттер попросил за нас.       За его семью попросил тот, кого он презирал и кому пророчил «бесславный конец». Уму непостижимо.       Нарцисса молчала. Только смотрела — спокойно и ровно, без тени смущения или оправдания.       Однажды они заключили союз, как и положено их семьям. Холодный расчёт, взаимная выгода, общий враг, общий сын. Это было само собой разумеющимся, и таким останется.       И теперь, когда у него не осталось ничего — ни палочки, ни имени, ни дома, который всё ещё пах чужими, — он вдруг почувствовал, что его почти ничто не держит в этом мире.       Он сделал шаг вперёд. Приблизился так, что увидел морщины у её глаз, которые раньше не замечал, почувствовал её запах — лаванду и что-то ещё из того, что он называл «запахом дома». Нарцисса даже не моргала, будто ожидала услышать нечто вроде: «Я выпросил свидание перед казнью».       И задержала дыхание, когда он заговорил:       — Я не умею любить тебя. Но хочу, чтобы ты знала… я никогда не терпел тебя рядом.       Потом он аккуратно взял ее прохладную руку в свою и медленно поднес к губам, не отрывая серого взгляда от лица. Он даже попытался улыбнуться и изобразить прежний колючий взгляд.       — Я не узнаю тебя, Люциус, — она улыбнулась первой. Незнакомо мягко, хотя ей, казалось бы, в пору отрезвляюще ударить его по щеке.       За одно только то, что не нашел в себе сил даже на благодарность. Только за то, что допустил эту мысль: «Нарцисса могла оставить его, бросить в доме, в котором всё потеряло смысл, даже она сама».       — Я тоже. Не узнаю, — шепнул он.       И медленно прошел к лестнице, ощущая на себе взгляд той, которой никогда не говорил о любви, но для которой благо семьи оказалось сильнее страха.