Грубость твоего адвоката

Наверное, ты даже не думала, что всё зайдёт так далеко. Когда устраивалась ассистенткой к адвокату Хигуруме, рассчитывала на скучную бумажную работу, а не на то, что будешь тонуть в его усталых тёмных глазах каждый раз, когда он просит кофе. Он был резок, циничен и, казалось, вообще не воспринимал тебя как женщину — ровно до того самого вечера. За месяц работы ты выучила его привычки: вечно приспущенный галстук, закатанные по локоть рукава рубашки, открывающие жилистые предплечья, манера хмуриться в бумаги так, что между бровей залегала суровая складка. И его чёртово молчание. Он мог не говорить часами, и тишина в кабинете становилась такой плотной, что звенело в ушах. Ты замечала, как он иногда задерживает на тебе взгляд — холодный и аналитический, словно он взвешивает улики. Это заставляло тебя поправлять юбку и тянуться за очередной папкой чуть медленнее, чем нужно. Сегодняшнее заседание затянулось до восьми вечера — изнурительный перекрёстный допрос, на котором он размазал прокурора так, что тот едва не плакал. Ты сидела сбоку, стенографируя, но на самом деле просто смотрела, как Хигурума двигается в зале суда: хищная расслабленность, негромкий, но режущий голос, пальцы, лениво постукивающие по столу. Дома ты не раз представляла, как эти пальцы сжимают не ручку, а твоё горло. Или бёдра. Или что-то ещё. Когда вы вернулись в пустой офис, он молча снял пиджак и бросил его на спинку кресла. Рубашка обтянула широкие плечи. Ты стояла у двери, переминаясь с ноги на ногу и глупо сжимая папку с материалами дела. — Кофе, — бросил он, не оборачиваясь. — Может, вам уже хватит кофе на сегодня, Хигурума-сан? Вы уставший. Он медленно повернулся. В полумраке кабинета, освещённого только настольной лампой, его лицо казалось вырезанным из камня: острые скулы, глубокие тени под глазами, кривоватая усмешка. — Ты теперь решаешь, что мне хватит, а что нет? Ты хотела ответить что-то дерзкое, правда хотела. Но слова застряли в горле, потому что он подошёл. Близко. Слишком близко. От него пахло старым виски, бумажной пылью и чем-то терпким — его собственным запахом, который ты уже научилась узнавать. Твоя спина упёрлась в дверной косяк. — Весь месяц, — произнёс он тихо, и его голос вибрировал где-то у тебя в ключицах, — ты смотришь на меня так, словно я твой обвинительный приговор. — Это плохо? — прошептала ты, потому что на большее смелости не хватило. — Это глупо. Я твой начальник. Я старше тебя на пятнадцать лет. И я, — он наклонился, и его губы оказались в миллиметре от твоего уха, — совершенно не тот мужчина, который будет нежен. В этот момент ты должна была бы испугаться или хотя бы смутиться. Но ты просто выронила папку — бумаги веером разлетелись по полу, — и схватилась за его галстук, притягивая к себе. — Я не просила нежности, Хигурума-сан. Его рот накрыл твой жёстко, без предисловий. Это был не робкий поцелуй коллеги — он целовал так же, как вёл допрос: настойчиво, глубоко, выбивая почву из-под ног. Его язык скользнул между твоих губ, а руки легли на талию, сжимая так, что ты почувствовала каждый палец через тонкую ткань блузки. Ты застонала ему в рот, и этот звук, кажется, сломал в нём последние предохранители. Он оторвался от тебя ровно на секунду — чтобы сорвать с себя галстук. Тёмно-синий шёлк скользнул в его ладони. — Руки, — скомандовал он. Ты послушно вытянула запястья вперёд. Он обмотал галстук вокруг них, затянув узел — крепко, но не до боли, ровно так, чтобы ты ощущала свою беспомощность. Затем одним движением подтолкнул тебя к столу. Твои лопатки коснулись холодной столешницы, и бумаги, оставшиеся на ней, снова разлетелись — уже никто не обращал на них внимания. — Посмотрим, какая ты смелая, когда не можешь прикасаться, — пробормотал он, нависая сверху. Его глаза изучали тебя, словно материалы дела. Тёмные, сосредоточенные, с опасным блеском. Хигурума не спешил — он вообще никогда не спешил, сволочь такая. Его пальцы медленно расстёгивали пуговицы твоей блузки, одну за другой, и каждая расстёгнутая заставляла тебя выгибаться ему навстречу. Ты хотела коснуться его лица, провести по небритой щеке, но связанные руки беспомощно лежали над головой. — Уже не такая дерзкая? — он усмехнулся, отодвигая кружево твоего бюстгальтера в сторону. — Ты просто медленный, — выдохнула ты. За это тебе достался взгляд — острый, как лезвие. Хигурума наклонился и провёл языком по твоей груди, влажно, широко, задерживаясь на соске ровно настолько, чтобы тот затвердел до лёгкой боли. Ты вскрикнула, сжимая бёдра. Его колено раздвинуло их без усилий, проталкиваясь между твоих ног. — Медленный? — переспросил он, и в его голосе прорезалась хрипотца, которой ты никогда не слышала в суде. — Может, ты просто слишком нетерпеливая. Его рука скользнула под твою юбку, сминая ткань, задирая её до талии. Пальцы прошлись по внутренней стороне бедра — медленно, дразняще, — и остановились у самого края трусиков, уже влажных насквозь. — Вот как, — хмыкнул он, ощупывая мокрую ткань. — Моя маленькая ассистентка течёт так сильно, что испортила бельё. И ради кого? Ради уставшего адвоката, который на пятнадцать лет старше? — Ради тебя, — прошептала ты, и это «ты» вместо «вас» сорвалось само. Его зрачки расширились. Хигурума сдёрнул твои трусики вниз — грубее, чем ты ожидала, — и бросил их куда-то на пол, к разбросанным документам. Затем расстегнул ремень. Звук выскальзывающей из пряжки кожи заставил тебя закусить губу. Его член, освобождённый от ткани брюк, был тяжёлым и тёмным от прилившей крови; головка влажно блестела в свете лампы. Ты непроизвольно сжала бёдра от этого зрелища — толстый, с выступающими венками, пугающий и желанный одновременно. — Смотри на меня, — приказал он. Ты подняла глаза. Хигурума держал член у основания, проводя головкой по твоим складкам медленно, размазывая влагу. Ты дёрнулась, пытаясь насадиться, но он отстранился. — Нет. Сначала я хочу услышать, как ты просишь. — Пожалуйста... — выдохнула ты. — Нет, — он покачал головой, и его улыбка стала почти жестокой. — Чётко. Что именно ты хочешь? Ты облизнула пересохшие губы. Связанные руки затекли, бёдра дрожали, клитор пульсировал так, что каждое прикосновение прошивало током. Ты была готова умолять, и он это знал. — Я хочу, чтобы ты трахнул меня. Прямо здесь. На твоём столе. Жёстко. Как ты обещал, что не будешь нежным. Что-то в его лице дрогнуло. Хигурума толкнулся внутрь одним резким движением — и ты закричала. Не от боли, хотя он заполнил тебя до предела, до чувства распирания где-то в животе. От облегчения. От того, что весь этот месяц ты ждала именно этого. Его член растягивал тебя грубо, и каждое движение отдавалось эхом в позвоночнике. — Такая узкая, — прорычал он сквозь зубы, упираясь лбом в твой висок. — Так туго... Ты вообще была с кем-то до меня? — Нет, — честно призналась ты, и это слово сорвалось раньше, чем ты успела подумать. Он замер на секунду. Заглянул в твоё лицо — проверяя, не врёшь ли. А затем его губы изогнулись в мрачной, почти торжествующей усмешке. — Значит, я буду первым. И последним. Запомни это. Он начал двигаться — сначала медленно, давая тебе привыкнуть, но очень быстро потерял терпение. Толчки становились резче, глубже, и каждый следующий выбивал из лёгких воздух. Связанные руки ты закинула ему за шею, притягивая ближе, и он утробно зарычал. Его пальцы впились в твои бёдра — останутся синяки, ты знала это, но тебе было плевать. Офис наполнился звуками: влажные шлепки плоти о плоть, твои стоны, его хриплое, сдавленное дыхание. — Смотри, — он взял тебя за подбородок и заставил опустить взгляд туда, где ваши тела соединялись. — Смотри, как твоя маленькая киска заглатывает меня. Всё, до конца. Я чувствую, как ты сжимаешься на каждом толчке. Ты посмотрела — и это зрелище почти добило тебя. Его член, мокрый от твоих соков, входил и выходил в бешеном ритме, растягивая тебя так, что белое колечко смазки собиралось у основания. Твои стенки пульсировали, сжимаясь вокруг него. — Я сейчас... — простонала ты. — Нет, — отрезал он. — Ты кончишь, когда я разрешу. И ты продержалась — не знаю, сколько времени, может, минуту, может, вечность. Но когда его большой палец опустился на твой набухший клитор и начал выписывать круги в такт толчкам, ты сорвалась. Оргазм прокатился волной — жаркой, слепящей, выгибающей тело дугой; ты закричала его имя так громко, что наверняка услышали в соседних офисах. Он кончил следом — с глухим стоном, уткнувшись лицом в твою шею, изливаясь глубоко внутрь. Его бёдра дёргались в последних толчках, выплёскивая всё до капли. Вы оба застыли, тяжело дыша. Его вес вдавливал тебя в стол, но ты не хотела, чтобы он отстранялся. Через минуту он развязал твои запястья. Потёр покрасневшую кожу большими пальцами. Поднял голову и посмотрел на тебя — уже без цинизма, но всё ещё хмуро. — Завтра в девять. Опоздаешь — уволю. — После этого ты говоришь мне про девять утра? Он усмехнулся, и впервые за всё время эта усмешка была не усталой, а почти счастливой. — После этого ты теперь моя. А я своих не отпускаю. Привыкай, ассистентка.