Плохой финал.

Когда весть о конце времени долетела до нас – резкая, беспощадная, словно ледяной ветер с вымерших равнин, – первой реакцией, разумеется, стал страх. Ничего удивительного: перед лицом неминуемого исчезновения, тотальной аннигиляции самого понятия «существование», инстинкт самосохранения не просто берёт верх – он превращается в слепой, всесокрушающий вихрь. Мы… точнее, они – метались в панике, хаотично носились туда‑сюда, судорожно искали укрытия, которые, конечно же, не могли существовать по определению. Они пытались нащупать спасительный путь, словно загнанные звери, за которыми уже слышится хриплое дыхание неизбежности. Каждый был погружён исключительно в себя, в лихорадочные расчёты собственного выживания – эгоизм расцветал пышным цветом на почве всеобщей катастрофы. И вот, когда пелена первоначального ужаса понемногу рассеялась – когда все вместе они обезопасили свои драгоценные шкуры, произошло нечто до смешного предсказуемое. Друзья, словно очнувшись от глубокого забытья или внезапно вспомнив о забытом зонтике в день солнечного затмения, вдруг спохватились с запоздалым озарением: «А как же Лололошка?!». Будто до этого момента его существование было лишь бледным фоном, едва заметной деталью общего пейзажа, не заслуживающей ни капли внимания в час глобальной беды. Я же, пока все были поглощены священным ритуалом собственного спасения – с криками, толканием и героическим перетягиванием несуществующего одеяла на себя, – успел сделать одно спокойное, почти отстранённое наблюдение. Если я стремился к настоящему, к тому, что есть здесь и сейчас, цеплялся за последние мгновения реальности, то наш неугомонный Лололошка, скорее всего устремился вперёд, в будущее. И, что иронично, оказался там именно в тот момент, когда время уже давно исчерпало себя – в пустоте после конца, где даже эхо перестало отражаться от стен исчезнувшего мира. Первая мысль, конечно же, была о его судьбе – выжил ли он? В воображении тут же возник образ: Лололошка стоит посреди пустого, застывшего мира, где время остановилось, краски поблекли, а звуки растворились в безмолвии. Он растерян – это читается в чуть расширенных глазах и неловкой позе. Но почти сразу пришло спокойное, почти философское осознание: конечно, выжил. С ним такое случается – и не в первый раз. Он словно магнит для неприятностей: стоит ему шагнуть за порог – и Вселенная тут же подбрасывает испытание посложнее. Но при этом он обладает удивительной, почти сверхъестественной способностью выкручиваться из самых безнадёжных ситуаций. Словно сама судьба, глядя на него с усталым восхищением, решила: «Нет, этого парня просто так не сломать. Пусть ещё немного походит по миру – так будет веселее». Окетра, похоже, не разделяла моего безмятежного оптимизма. Её хмурый взгляд, устремлённый в никуда, нервное теребление края штанины – всё выдавало глубокое, почти осязаемое беспокойство. Остальные тоже переглядывались украдкой, перешёптывались, склонив головы друг к другу. Их лица выражали такую неподдельную тревогу, будто Лололошка был не одним из Первых, не существом, прожившим миллионы лет, а каким‑то беззащитным ребёнком, впервые вышедшим за пределы родного дома. Да, Лололошка бывает излишне добрым – до наивности, до нелепости. В опасной ситуации он, не задумываясь, предложит противнику чаю вместо того, чтобы дать отпор. Или попытается найти общий язык там, где другие видят лишь непримиримую вражду, – с тем же успехом можно уговаривать ураган успокоиться и перейти на шепот. Но вот что поразительно: эта его черта, которая по всем законам логики должна была стать роковой, никогда не подводит его. Он умудряется выходить сухим из воды из самых жутких передряг – будь то древние войны, сотрясавшие основы мироздания, или космические катастрофы, стирающие звёзды с небесной карты. Скорее всего, он уже нашёл какое‑нибудь безопасное убежище – и, разумеется, не просто лаз под камнем, а что‑то основательное. Возможно, это прочный бункер с запасами провизии и системой фильтрации воздуха, или даже уютный дом, если кто‑то из наиболее предусмотрительных и здравомыслящих успел его построить до конца времён. А ещё у него есть удивительный талант – мгновенно находить друзей там, где, казалось бы, нет ни одной живой души. Наверняка он уже успел встретить кого‑то, кто готов ему помочь: одинокого странника, забытого духа или даже древнего робота, сохранившего остатки сострадания. Сейчас они, возможно, сидят где‑нибудь у импровизированного очага, пьют чай из найденных кружек и неторопливо обсуждают происходящее – с той степенностью, с какой люди говорят о погоде, когда за окном бушует апокалипсис. И я совсем не удивлюсь, если среди них окажется Тадмавриель. И Лололошка, конечно же, уже помирился с ним – и не просто помирился, а подружился, как будто между ними никогда не было вражды. Я могу отчётливо представить эту картину: они сидят в бункере, стены которого едва слышно гудят от далёких толчков конца времён. Лололошка оживлённо что‑то рассказывает, размахивая руками, его глаза горят энтузиазмом, а улыбка становится ещё шире. Тадмавриель кивает, делая вид, что всё это вполне естественно, что пить чай посреди конца света – обычное дело. Но в глубине его взгляда мелькает тень недоумения: он, возможно, и сам не до конца верит в происходящее, но уже готов принять новую реальность – просто потому, что рядом с Лололошкой иначе не получается. – Судя по всему, Лололошка застрял где‑то в том же Архее, но в будущем, – пробормотал я, скорее для себя, рассеянно проводя пальцем по краю стола. – Забавно, что это самое «будущее» мы уже догнали. Остаётся надеяться, что моя Вспышка не подведёт и перенесёт меня туда… – Джон, я пойду с тобой, – голос Окетры, мягкий, но твёрдый, как закалённая сталь, прервал мои размышления. Её пальцы коснулись моего плеча – лёгкий, почти невесомый жест, чтобы вернуть меня из лабиринта догадок в реальность. – С чего вдруг такое благородное заявление? – я повернулся к ней, изогнув бровь и стараясь выглядеть максимально скептично. – Знаешь, по моим подсчётам, если я пойду один, шансы на успех выше – где‑то на четверть, если учитывать погрешности измерений и возможные флуктуации пространственно‑временного континуума. К тому же твоя Вспышка ещё не настолько стабильна, чтобы ты могла ей спокойно руководить. Она у тебя пока что… как юный дракон: порывистая, непредсказуемая и склонная к неожиданным выбросам энергии. Окетра нахмурилась, взгляд стал острым, словно клинок, – похоже, она готова была спорить до последнего, приводя аргументы с той же неумолимой логикой, с какой выстраивала защитные барьеры. В её глазах читалась решимость, которую не сломить парой небрежных фраз. – Ой, ладно, сдаюсь, – я поднял руки в притворной капитуляции, едва сдерживая улыбку. – Но учти: если Вспышка забросит тебя куда‑нибудь на пару часов – я ждать не стану. Отправлюсь на поиски Лололошки – строго по плану, без лишних задержек. У нас нет времени на экскурсии по мультивселенной. – Когда отправляемся? – на её лице появилась нетерпеливая улыбка, в которой смешались азарт и едва заметная тревога. – Прямо сейчас, – сказал я с нарочитым пафосом, хотя внутри всё слегка дрожало от смеси волнения и неуверенности. – В Архей, настоящее время. Или, по крайней мере, то, что мы называем «настоящим» в этом хаосе временных линий. С этими словами я закрыл глаза, глубоко вдохнул, собирая всю свою волю, всю свою надежду, весь накопленный опыт и интуицию в единый импульс – словно сплёл воедино нити энергии, готовые сорваться в прыжок. Я понадеялся. Понадеялся изо всех сил, что мой план не обернётся очередной нелепой телепортацией в какой‑нибудь забытый богами мир. *** Я, как оказалось, был прав. Открываю глаза – и вот он, бункер. Передо мной раскинулось небольшое помещение, напоминающее зал для собраний или отдыха. Справа возвышалась лестница наверх – судя по всему, вела к спальной зоне. Под лестницей теснились какие‑то массивные бочки и старинные печки. Рядом примостилась платформа с выступом, а на ней… костюмы? Позади высилась огромная штука, похожая на зарядку для этих костюмов, рядом – массивные двери, наверняка выход из бункера. Закрыты так плотно, что, кажется, их и тараном не прошибёшь. Слева притаилась комнатка с кучей техники – так и хотелось посмотреть всё, изучить, разобрать.. Потом прямо передо мной зиял проход, а за ним коридоры, ведущие в еще пару комнат. Так, сначала надо всё осмотреть. Но где же… – Ну наконец‑то, – бросил я, заметив сперва маленькие искры, мерцающие в воздухе, а потом и саму Окетру. – Ещё бы минут на двадцать задержалась – было бы идеально. Хоть в том же месте появилась, и на том спасибо. – Эй, я не специально так долго! – возразила Окетра. – Меня Джодах задержал, спросил, куда я собираюсь. Пришлось объяснять. Я лишь молча закатил глаза – она всё равно не увидела из‑за моих тёмных очков, скрывающих выражение лица. – Ладно, пойдём осмотримся. Может, найдём тут что‑нибудь полезное. Окетра кивнула, и мы двинулись вперёд. Я старался выглядеть так, будто всё под контролем, хотя на самом деле пока не очень понимал, с чего начинать. Но виду, конечно, не подавал – лидер должен излучать уверенность, даже если внутри всё дрожит от неизвестности. В первую очередь мы поднялись по лестнице. Там действительно оказалась кровать – простая, но с толстым матрасом и мягкими подушками, будто кто‑то готовился провести здесь не один день. Рядом – проход в небольшую комнатку. И… что это? Коллекция уточек? Выглядит странно, но, надо признать, забавно – словно кусочек детства в этом суровом бункере. – Смотри, там уточка в виде Джодаха! – восторженно вскрикнула Окетра, подбежала к полке и взяла фигурку, действительно поразительно похожую на Джодаха. – Здесь точно живёт Лололошка! Логично. В этом мире вряд ли кто‑то знает о Джодахе, кроме Лололошки. Хотя… может, у Джодаха и есть какие‑то тайные поклонники? Нет, точно нет. Кто в здравом уме станет коллекционировать уточек – кроме нашего Лололошки? – О, гляди‑ка, тут и ты есть, – я указал Окетре на уточку, которая была вылитая она – прямо в том, в чем она была при нашей первой встрече. – О‑о‑о, и Невер тут… Дожили: Лололошка у нас, оказывается, заядлый коллекционер всяких уточек. – Прикольно же! – восхищённо протянула Окетра, продолжая с увлечением разглядывать каждую фигурку. Она перебирала их одну за другой, то и дело восхищаясь деталями: вот уточка печенье, вот – в плаще с капюшоном, прям вылитый Смотрящий. Я скрестил руки на груди и слегка приподнял бровь – чисто научный жест скепсиса, призванный скрыть искреннее любопытство. – М‑м, чудесно. Только не забывай, что нашего увлечённого коллекционера всё ещё нужно отыскать. Пошли дальше, – я демонстративно повернулся и зашагал вниз по лестнице, бросив через плечо: – Или ты собираешься тут до вечера с уточками возиться, изучая их? Она цокнула языком, но всё же пошла за мной, напоследок бросив взгляд на полку с фигурками. Я мельком заглянул в комнату с техникой – и первое, что бросилось в глаза, – включённый компьютер. На экране светилось название: У.Т.К.Э.Р. – Серьёзно? – мысленно фыркнул я. – Кто вообще придумывает такие аббревиатуры? С такой коллекцией уточек я бы, пожалуй, решил, что бункер соорудил Лололошка – ну кто ещё станет украшать жилище фигурками пернатых, да ещё и с таким вниманием к деталям? Но тут не сходится один маленький пунктик: Лололошка появился уже под конец событий, значит, он просто очутился в бункере, а не строил его с нуля. Мои размышления прервал взволнованный крик Окетры: – Эй, я просто хочу рассмотреть защитные костюмы! Я обернулся – и замер, не в силах поверить своим глазам. На Окетру… нападал гусь. Настоящий, живой гусь! Белоснежный, с ярко‑оранжевым клювом и глазами, полными воинственного задора. Он угрожающе шипел, расправлял крылья и наступал на Окетру, будто она посягнула на его территорию. – Ну конечно, – пронеслось в голове. – Чего ещё ждать в этом безумном месте? Уточки, загадочные компьютеры, теперь вот гусь‑агрессор. Либо тут поголовное увлечение водоплавающими, либо мы с Окетрой потихоньку съезжаем с катушек – и видим то, чего на самом деле нет. – Эй, перестань! – возмущённо кричала Окетра, отступая на шаг. Картина и правда была до смешного нелепой: Окетра грозно тычет пальцем в гуся, а тот, распушив перья и вытянув шею, отвечает ей таким же воинственным гоготом, будто бросает вызов на дуэль. Я едва сдержал смех – ситуация выглядела настолько абсурдной, что казалась частью какого‑то сюрреалистичного спектакля. Медленно подойдя ближе, я приготовился отогнать птицу – может, хлопнуть в ладоши или просто махнуть рукой. Но тут случилось странное. Гусь перевёл взгляд на меня… и вдруг успокоился. Его перья опали, клюв перестал угрожающе щёлкать, а глаза из злобных превратились в… изучающие? Взгляд такой, будто он меня уже знает. Он развернулся и направился к проёму, ведущему в сеть коридоров. Затем, будто почувствовав наше недоумение, остановился, обернулся и посмотрел мне прямо в глаза – пристально, осмысленно, почти человечно. После чего резко развернулся и побежал вперёд – но не прочь, а словно приглашая следовать за собой. Его шаги по металлическому полу звучали ритмично, будто он специально задавал темп. Этот жест… он точно нас куда‑то зовёт. – Пошли за ним, – решительно сказал я Окетре, стараясь скрыть удивление за твёрдым тоном. – Он явно хочет нам что‑то показать. Возможно, это наш шанс найти Лололошку или хотя бы понять, что тут вообще происходит. Я быстрым шагом двинулся следом, стараясь не терять гуся из виду. Окетра, всё ещё слегка ошарашенная и, похоже, не до конца осознавшая, что происходит, молча поспешила за мной. Она бросила последний взгляд на гуся, затем на меня, будто ища подтверждения, что это не галлюцинация, и наконец кивнула сама себе. Проследовав за гусем, мы дошли до… медицинского модуля. Помещение выглядело стерильно и пугающе тихо. Воздух здесь казался гуще, будто пропитанный напряжением и невысказанными страхами. Гусь остановился у входа, повернулся к нам и издал короткий, почти торжественный гогот – словно поставил точку в своём «сообщении». Передо мной открылась картина, от которой кровь застыла в жилах, а сердце пропустило удар. К потолку был приделан массивный металлический крючок – явно не случайно, а с конкретной целью. На нём висела верёвка, грубо привязанная, с узлами в нескольких местах – кто‑то явно не стремился сделать это аккуратно, а просто хотел, чтобы конструкция выдержала. А на конце верёвки… Лололошка. Его фигура безвольно покачивалась от слабого сквозняка, пробиравшегося откуда‑то из вентиляционных решёток, – движение было почти незаметным, но оттого ещё более жутким. Одежда помята, волосы спутаны, прилипли ко лбу. Лицо бледное, почти серое в этом мертвенном свете, черты заострились, будто он долго не ел. Но… но его грудь едва заметно поднималась и опускалась. Или мне просто отчаянно хотелось в это верить? Весь мир сузился до одной точки – до неподвижной фигуры под потолком. Время, казалось, остановилось: каждый вдох давался тяжелее, а звук собственного сердцебиения заглушал все остальные шумы. Взгляд намертво приклеился к Лололошке – к тому, как его тело едва заметно покачивается от слабого сквозняка, как спутанные пряди волос падают на бледное лицо, как безвольно свисают руки… – Ну, что там, Джон? – нервно спросила Окетра за моей спиной, её голос дрожал, выдавая едва сдерживаемую тревогу. Я не успел ответить – рванул вперёд, не тратя ни секунды на слова. Каждый миг казался вечностью, а расстояние до Лололошки – непреодолимо длинным. На полу прямиком под ним лежал нож – простой, с потёртой рукояткой, будто брошенный в последний момент. Видимо, его первым вариантом был именно он… Но что‑то остановило. Я не раздумывая схватил его – холодный металл неприятно кольнул пальцы – и аккуратно, но быстро срезал верёвку у шеи. Движение вышло чётким, почти хирургическим: один точный разрез – и тяжесть тела больше не удерживается грубой петлёй. Ловя его на лету, я мягко опустил его в полулежачее положение, стараясь не причинить лишней боли. Его голова безвольно склонилась набок. Позади послышался всхлип – сначала тихий, едва заметный, словно попытка сдержать эмоции, а потом уже чуть громче. Я на миллисекунду повернулся к Окетре, и мне этого хватило, чтобы увидеть, как она стоит, закрывая руками глаза, и тихо плачет, до жути дрожа. Плечи её содрогались, пальцы вцепились в ткань одежды. Видимо, подойти боится – будто боится разрушить хрупкую надежду одним неосторожным движением. Повернувшись к Лололошке, я положил руку на его грудь, проверяя ритм дыхания и сердцебиения, а второй рукой аккуратно придерживал его спину, стараясь придать телу максимально естественное положение. Пальцы вжались в ткань одежды, я сосредоточился на ощущениях – и замер. Сердце не бьётся. Ни слабого толчка, ни намёка на жизнь. Тишина. Абсолютная, всепоглощающая тишина там, где ещё недавно билась душа – яркая, неугомонная, полная доброты и нелепого оптимизма. По щеке прокатилась слеза, а затем вторая. Они падали одна за другой, оставляя мокрые пятна на одежде Лололошки – на рукаве, на груди, там, где только что я искал признаки жизни. Горячие капли смешивались с холодной реальностью: он мёртв. – Окетра… – слова застряли в горле комом, голос сорвался, стал хриплым и чужим. Мои руки начали дрожать – сначала едва заметно, потом сильнее, неудержимо. Слезы стали течь чуть ли стльнее, падая прямиком на одежду Лололошки. На мёртвого Лололошку. – Он мёртв. Окетра замолчала. На мгновение повисла оглушительная тишина – такая, будто весь мир затаил дыхание. Потом я услышал лишь тихий, едва уловимый звук – словно шелест ветра или вздох пространства. Я обернулся – её уже не было. Как и гуся. Скорее всего, Вспышка телепортировала её обратно, почувствовав огромный поток эмоций: отчаяние, боль, безысходность – всё это, должно быть, создало такой всплеск энергии, что механизм самозащиты сработал автоматически. А гусь… Наверное, она каким‑то образом забрала его с собой. Я вновь посмотрел на Лололошку – на его лицо, бледное до ужаса, с закрытыми глазами и расслабленными чертами. И только сейчас заметил выражение его лица – оно осталось таким же, каким я его знал: он улыбался. Он умер с улыбкой на лице. Уголки губ слегка приподняты, будто он в последний миг увидел что‑то невероятно светлое, доброе, утешительное. Будто знал что‑то, чего не знали мы . Я только сейчас обратил на это внимание – и стало ещё больше не по себе. Эта улыбка казалась одновременно умиротворённой и пугающей. Она будто говорила: «Всё в порядке». – Лололошка… – тихо сказал я, голос дрожал. Я аккуратно положил его тело на пол, стараясь сделать это как можно бережнее, словно он всё ещё мог почувствовать прикосновение. В груди что‑то сжалось – острая, почти физическая боль, которую я тут же попытался заглушить, оттолкнуть. Я почувствовал холодок, и краем глаза увидел Смотрящего. Он смотрел на меня с глубокой печалью – не просто с грустью, а с каким‑то вселенским сочувствием, будто знал обо всех потерях, которые мне пришлось пережить, и о тех, что ещё впереди. В его взгляде читалось понимание – такое, от которого становилось ещё тяжелее. И как только я поднял на него полностью своё лицо, он исчез – бесшумно, без следа, оставив после себя лишь лёгкое мерцание в воздухе. А я… я последовал за ним – мысленно уже направляясь к друзьям Лололошки. Надо было им всё объяснить. Окетра явно не в силах – её эмоции сейчас слишком сильны, слишком обнажены. Да и я сам сейчас не лучше. В голове настойчиво всплывало воспоминание: как Лололошка смеётся, злиться, ругается. Как он умудряется верить в лучшее даже там, где его, кажется, нет.. Я резко одёрнул себя: «Не смей. Не смей привязываться». Но чем сильнее я отталкивал эти мысли, тем отчётливее понимал: слишком поздно. Привязанность уже успела пустить корни – крепкая, настоящая. И отрицать это было всё равно что отрицать собственное дыхание. Я закрыл глаза, сосредоточился на Вспышке – и исчез из этого мира. Пространство вокруг исказилось, заиграло бликами переходов, а затем я оказался в другом месте: там, где ждали те, кто любил Лололошку. Там, где мне предстояло сказать им правду, которую они явно не готовы услышать.