Часть 1

       Я здесь. Я рядом.       — Здесь не занято?       Я подняла глаза от чашки с остывшим американо, который на вкус был как…как пиздец. Чужой город, чужое время — три часа ночи, вокзальная кофейня, где воздух был настолько густым от запаха пережаренных зерен и чьих-то несбывшихся надежд, что его можно было резать ножом и я, которая тусит в привокзальной гостинице вторые сутки. Я чувствовала себя так, будто меня трижды переехал товарняк, а потом еще и заставил за это извиняться.       Мужчина напротив меня выглядел не лучше. Помятый, с лицом, на котором жизнь расписалась во всех грехах, и в дорожном плаще, видевшем лучшие времена еще при царе Горохе.       Я просто кивнула, даже не пытаясь выдавить из себя вежливую улыбку. Здесь, в пятистах километрах от её сияющих глаз и этого, мать его, Марка, мне наконец-то не нужно было играть роль «самой понимающей, блять, подруги на свете». Лицо застыло каменной маской, и это было единственное, что не давало мне рассыпаться прямо на этот липкий стол.       — Вы выглядите так, будто сбежали с места преступления, — негромко сказал он, пододвигая к себе сахарницу.       Я усмехнулась. Резко, по-собачьи.       — Почти. Я сбежала с собственных похорон. — я сделала глоток этой кофейной жижи и поморщилась. — Знаете, какой самый паршивый способ сдохнуть? Это когда тебе в лицо улыбаются и говорят: «Я тебя люблю», а ты в ответ должен кивать, потому что ты — «лучшая подруга». И ты понимаешь, что это «люблю» — оно как контрольный в голову. Чисто, стерильно и, сука, беспощадно.       Я не понимала зачем это говорю, а незнакомец не удивился. В таких местах люди либо молчат, либо вываливают всё первому встречному, потому что завтра вы оба станете просто пылью на разных перронах. Я посмотрела в окно, за которым размытыми пятнами проплывали огни уходящих поездов.       — Всё началось месяц назад, хотя…нет, началось все давно, но осознала я это только месяц назад — начала я, и мой голос прозвучал чужим, севшим. — В такой же обычный вечер. Мы сидели в нашем баре. Она заказала маргариту и весь вечер не выпускала из рук телефон. Рассказывала мне про Марка. Сука, даже имя его казалось мне таким... функциональным. Марк. Мужчина-аксессуар.       Я снова посмотрела на свои руки. Пальцы снова мелко задрожали, напоминая о том, как я сжимала кулаки, лишь бы не вцепиться ей в плечи и не закричать.       — Я слушала её и чувствовала, как внутри меня что-то медленно, со скрипом, поворачивается. Сначала я злилась. Думала: «Боже, Аня, какая же ты поверхностная, неужели тебе не скучно это обсуждать?» Я списывала всё на усталость, на тяжёлую неделю. Я так старательно убеждала себя, что просто хочу спать...       Незнакомец молча слушал, и в его молчании было больше смысла, чем во всем щебете Ани за последний год.       — Я провернула ключ в замке, и этот короткий, сухой скрежет отозвался в черепе настоящим выстрелом. В тишине пустой прихожей он прозвучал как команда «отбой». Наконец-то. Спектакль окончен, декорации можно сжигать, зрители разошлись по домам. Можно было, наконец, перестать растягивать рот в этой идиотской, патологически вежливой улыбке, от которой уже сводило челюсть.       Я прошла на кухню, не глядя впечатывая кроссовки в угол — плевать, если завтра я их там не найду. Свет зажигать не стала. В темноте легче врать себе, что ты всё еще контролируешь ситуацию, что ты — это ты, а не бесформенная груда боли в растянутом свитере.       Я списывала всё на передоз паршивого кофеина и на то, что в баре было душно до тошноты, до галлюцинаций. Мои руки дрожали, когда я наполняла стакан, и я привычно, почти с наслаждением, огрызнулась на саму себя: «Соберись, Лиза, блять. Ты просто вымоталась.»       Но ледяная вода в стакане не помогала. Ярость внутри была густой, горячей и едкой, как тормозная жидкость. Она разъедала внутренности, не оставляя места для здравого смысла.       А перед глазами всё стоял тот момент. Она коснулась моей руки. Смеялась над какой-то его несмешной, плоской шуткой и сжала мои пальцы — так доверчиво, так по-дружески, блять: «Ты представляешь, Лиз? Он правда так сказал!»       В этот момент я едва не отдернула руку, как от открытого пламени. Кожа чесалась там, где её пальцы касались моих. Мне хотелось закричать прямо там, среди тарелок с пастой, чтобы она не смела использовать меня как заземление. Чтобы не смела сливать в меня свой восторг, пока её бьет током от другого.       Я сделала жадный глоток, чувствуя, как зубы ноют от холода. Но пожар в груди это не потушило. Наоборот — стало только яснее, что этот «передоз кофеина» со мной теперь навсегда.       Я сползла по стене и села прямо на пол, прислонившись спиной к холодному, монотонно вибрирующему боку холодильника. В кармане джинсов задергался телефон. Короткая вибрация отозвалась где-то в позвоночнике, вызывая приступ тошноты. Очередное уведомление. Я даже не глядя знала, что там: ссылка на его ебучие соцсети или селфи из зеркала туалета, где он по-хозяйски обнимает её за талию своими безупречно-маникюрными пальцами.       И именно в этот момент, в этой темной, пропахшей кислым кофе кухне, до меня, наконец, дошло. Всё моё привычное раздражение, мой колючий сарказм, которым я годами, как броней, отбривала любого идиота в радиусе километра — всё это вдруг сползло с меня, как старая, иссохшая змеиная кожа. Под ней не осталось ничего, кроме чего-то живого, освежеванного, кровоточащего и абсолютно, сука, безнадежного.       Я вдруг поняла, что не злилась на Аню за её наивную глупость. И на Марка мне было, по большому счету, насрать — таких «Марков» в её жизни были десятки, и все они вымывались из памяти через месяц, как дешевая краска для волос.       Я просто хотела быть на его месте.       Эта мысль ударила под дых так, что в глазах потемнело, а в легких застрял раскаленный свинец. Воздуха вдруг стало мало, как в консервной банке, закопанной в землю. Мир сузился до размеров этой кухни, и я поняла, что тону. Я сжала кулаки так, что ногти до крови впились в ладони, и выдохнула в пустоту, почти выплюнула это слово, как яд:       — Блять... блять, блять...       Я зажмурилась до цветных пятен перед глазами, чувствуя, как по венам, вместо крови, разливается липкий, холодный ужас. Это было не озарение, это был приговор.       — Нет. Только, сука, не это. Только не сейчас... Пожалуйста, блять, пусть это окажется просто усталостью.       Но мой собственный мозг уже не принимал оправданий. Я знала правду. И эта правда была самой большой катастрофой в моей жизни.       Я до хруста в позвонках закинула голову назад, с размаху приложившись затылком о дверцу холодильника. Глухой стук немного отрезвил, но грёбаная мысль никуда не делась. Мне хотелось вытрясти её из черепа, как назойливое, жужжащее насекомое, раздавить её о кафель пола. Я ведь знала, сука, знала, чем это кончится. Для такой, как я, это не начало романа, это сраный смертный приговор без права на амнистию.       Потому что Аня никогда не посмотрит на меня так. Для неё я — скала. Бетонная плита. Железная Лиза, которая разрулит любые проблемы, наорет на хамоватого официанта и вытащит её из любой депрессии, даже если мне самой в этот момент будет хотеться сдохнуть. Я для неё — безопасная. Родная. Абсолютно, блять, бесполая. Функция, а не человек.       Я влюбилась. В свою единственную подругу. И, зная свой паршивый характер, я понимала: я скорее позволю этому чувству сожрать мои потроха изнутри, чем признаюсь и увижу в её глазах жалость. Или, что еще хуже, вежливое, аккуратно прикрытое воспитанием отвращение.       — Вы были одни? — незнакомец в кафе поднял бровь, лениво помешивая ложечкой свой остывший суррогат. — Вы ведь были не вдвоем? Обычно в таких историях всегда есть кто-то третий…       Я криво усмехнулась, вспомнив Макса, и почувствовала, как на губах загорчило.       — Ооо, Макс... — я выдохнула это имя вместе с едким смешком. — Он сидел по правую руку от неё. Весь вечер перекидывался со мной этими своими понимающими взглядами, от которых мне хотелось вскрыть ему сонную артерию вилкой. Он — единственный, кто видит меня насквозь. Единственный, кого я искренне хочу ударить каждый раз, когда он пытается меня пожалеть. Он — третья вершина нашего ебанутого треугольника, в котором только один человек не понимает, что мы все медленно, но уверенно идем ко дну.       На следующее утро я забила на пары. Просто не смогла заставить себя втиснуть свое новое «знание» — это грёбаное откровение — в узкое кресло аудитории. Сидеть там и делать вид, что меня очень волнует экономика переходных периодов, когда мой собственный переходный период из разряда «нормальный человек» в разряд «безнадежно влюбленная дура» протекал как открытый перелом... это было выше моих сил.       Я валялась на диване, не снимая вчерашней одежды, и смотрела в потолок, пока в дверь не начали ломиться. Без звонка, просто тяжелыми ударами кулака в металл. Так приходил только один человек.       — Открывай, Лиза, — глухо донеслось из-за двери. — Я знаю, что ты там. И я знаю, почему ты не пришла.       Это был Макс. И в этот момент я поняла, что моя одиночная камера только что стала общей.       Я открыла дверь, уже набрав в легкие воздуха, чтобы выдать какую-нибудь хлёсткую хуйню про незваных дебилов, но Макс даже не дождался моей реплики. Он просто отодвинул меня плечом, как мешающий в проходе манекен, и по-хозяйски попёр на кухню. В руках — помятый бумажный пакет с кофе и стопка тетрадей, которые он с грохотом швырнул на стол.       — Проебала две лекции у Покровского, — бросил он вместо «привет». — Старик рвал и метал. Я сказал ему, что ты траванулась собственным ядом и сейчас в реанимации на очистке совести.       Он достал из пакета два стакана. Один толкнул в мою сторону. Макс был единственным человеком, который помнил, что я терпеть не могу все эти ванильные сиропы и прочую розовую сопливость. Он всегда брал мне просто чёрный, горький кофе — под стать моему настроению и жизни в целом.       Он сел напротив и уставился на меня в упор. У Макса был дар — он умел молчать так громко и красноречиво, что хотелось зажать уши, чтобы не слышать его мыслей. Он ведь всё видел вчера в баре. Видел, как я едва не раздавила сраный стакан, пока Аня ворковала в трубку с этим своим «невероятным» Марком. Видел тот взгляд, который я задержала на ней на секунду дольше, чем положено по уставу «просто лучшей подружки».       — Выглядишь как полное дерьмо, Лиза, — спокойно выдал он, прихлебывая свой кофе.       — Спасибо, блять, Макс. Твои навыки психологической поддержки — это просто дар Божий. Закопай его поглубже и желательно залей бетоном, — ядовито огрызнулась я, вцепившись в стакан, как в спасательный круг. — Нахера припёрся? Конспекты я могла и у Ани забрать. Позже.       — Ага, блять. Нихера бы ты не забрала, — отрезал он, не сводя с меня тяжелого взгляда. — Ты бы зассала. Ты сейчас её даже в мессенджере открыть боишься, не то, что в глаза смотреть.       Я хотела было послать его по известному адресу, но слова застряли в горле. Этот ублюдок читал меня, как открытую книгу с крупным шрифтом.       — Пошел ты, — все-таки выдохнула я, отворачиваясь к окну.       — Пойду, — кивнул он. — Сразу после того, как ты перестанешь строить из себя железную леди и признаешь, что ты в глубочайшей жопе.       Я замерла. Воздух на кухне вдруг стал вязким, как гребаный цемент, который заливали мне прямо в глотку. Мне до смерти хотелось огрызнуться, выплеснуть на него какую-нибудь запредельную мерзость, чтобы он просто свалил в туман и перестал сверлить меня этим своим понимающим взглядом. Но силы, сука, кончились. Прямо здесь, между глотком паршивого кофе и его приговором. Вся моя хваленая броня, которой я так гордилась, на деле оказалась дырявым мокрым картоном.       Макс не стал дожимать. Он не из тех ублюдков, что пляшут на костях, когда жертва уже не дергается. Он просто раскрыл свою тетрадь и ткнул пальцем в мелкий, размашистый почерк, от которого у меня всегда рябило в глазах.       — Разбирайся, — коротко бросил он. — В конце список литературы, если вдруг решишь стать отличницей в этом ебаном цирке.       Он замолчал на секунду, разглядывая дно стакана, а потом выдал:— Аня звала нас вечером в кино. С ним. С Марком, — он выплюнул это имя так, будто оно было протухшим.       Я почувствовала, как внутри всё завязалось в такой тугой узел, что ребра начали хрустеть. Перед глазами поплыли пятна. Опять. Снова этот «третий лишний» в первом ряду.       — Я сказал ей, что ты занята по горло, — добавил Макс, всё так же не поднимая глаз. — И что я тоже пас. Вечером идем в бар. Будем накидываться и слушать, какой этот мир отстойный, а ты — самая несчастная сука в радиусе трех областей.       Я посмотрела на него. В его тяжелом, угрюмом молчании было больше реальной поддержки, чем во всех розовых соплях, которыми Аня обычно пыталась меня «лечить». Он видел капкан, в который я угодила, и не предлагал из него выбраться — он просто предлагал посидеть рядом, пока мне отрывает ногу.       — Макс… — позвала я тихо, и голос мой дрогнул так жалко, что мне самой стало противно.       — Заткнись, Лиза, — отрезал он, даже не глянув в мою сторону. — Просто пей свой кофе.       — Знаете, — я нервно крутила в пальцах эту сраную пластиковую ложечку, — Макс был единственным человеком, которого мне не хотелось послать нахер по-настоящему, когда он лез в мою душу ногами. Наверное, потому, что он делал это без розовых соплей и лишних вопросов. Просто заходил и садился рядом в моем персональном аду.       В тот вечер в баре было так накурено, что воздух казался густым, а из динамиков надрывалась какая-то инди-группа. Музыка была шумной и хаотичной — как раз то, что нужно, чтобы спрятаться в собственных мыслях и остаться незамеченной. Три шота текилы не принесли облегчения. Напротив, реальность стала пугающе отчетливой, словно всё вокруг сняли в сверхвысоком разрешении.       На экране телефона светилось лицо Ани. Она присылала одну фотографию за другой. «Лиз, посмотри, какой он милый, когда спит на титрах!».       — Милый, блять, ага, — прошептала я, отталкивая телефон на липкую поверхность стола. — Невероятно милый. Просто образец покорности. Макс сидел напротив, безучастно ковыряя вилкой в тарелке с гренками. Он даже не шелохнулся. К моим вспышкам гнева он относился со спокойным привыканием.       — Лиза, прекращай, — произнес он, наконец посмотрев мне в глаза. — Ты сейчас либо технику испортишь, либо на кого-нибудь сорвешься. Знаешь, второе было бы даже честнее — хоть как-то дашь выход этому напряжению.       — Тебе легко говорить, Макс, — я вытерла губы ладонью, чувствуя горечь напитка. — Ты у нас всегда сохраняешь спокойствие, нашел свое равновесие. А у меня внутри…пиздец какой-то. Знаешь, как будто в грудь залили раскаленный металл, и теперь я должна ходить, дышать и постоянно улыбаться, чтобы Аня не догадалась, как мне на самом деле плохо.       Я потянулась за следующим стаканом, на этот раз с пивом. Пальцы снова мелко дрожали, и это раздражало сильнее всего. Ощущение собственного бессилия накрывало с головой.       — Она ни черта не заметит, — спокойно, как хирург на вскрытии, отрезал Макс. — Ты же сама годами пахала над этим образом, чтобы она видела в тебе только «своего парня», верного «бро». Ты же у нас Железная Лиза, блять. Баба из стали. Без страха, упрека и, судя по всему, без первичных половых признаков.       — Ой, иди нахуй, Макс, — выдохнула я. В горле встал такой колючий ком, что каждое слово царапало слизистую. — Просто... иди нахуй.       — Ты стала повторяться. Счастья тебе с ней не видать, даже если этот её Марк завтра сдохнет в страшных муках. Понимаешь? Ни-ког-да. Потому что она — это она. А ты — это... ну, ты сама всё знаешь. Не маленькая.       Я посмотрела на него через край нового стакана, чувствуя, как дешевое пойло обжигает пальцы. Внутри всё сжалось в тугой, вибрирующий узел. Макс был прав, и именно в этом заключался весь запредельный пиздец моей ситуации.        Даже если бы планета вымерла и на ней не осталось никаких Марков, Саш и прочих хмырей — я всё равно оставалась бы для неё просто Лизой. Тем самым удобным человеком-функцией, которому можно позвонить в три часа ночи, чтобы поныть из-за сломанного ногтя или очередной ссоры, но которого никогда, ни при каких обстоятельствах, не захочется поцеловать.       Я была для неё лучшей в мире гаванью. Безопасной. Тихой. И абсолютно мертвой для любого влечения.       Я сделала глоток, надеясь, что алкоголь выжжет эту правду вместе с пищеводом, но она только сильнее осела на дне, тяжелая, как свинец.       — Знаешь, что самое хреновое? — я подалась вперед, почти касаясь лбом лба Макса. — Я ведь ей помогу. Если этот мудак её обидит — я его закопаю. Лично. А потом буду вытирать ей сопли и слушать, какой он был козел, пока у меня внутри всё будет превращаться в труху. Потому что я такая вот ебанутая подруга.       Я замолчала, переводя дыхание. Незнакомец в кафе смотрел на меня с каким-то странным уважением.       — И долго вы так продержались? — спросил он тихо.       Я криво ухмыльнулась и полезла за сигаретами.       — В пабе становилось всё душнее, — я нервно постучала костяшками по липкому столу, снова проваливаясь в тот вечер. — Макс заказал еще по одной. Он, сука, кожей чувствовал: если я сейчас перестану вливать в себя алкоголь, я либо взорвусь прямо здесь, разнеся это заведение в щепки, либо пойду на улицу вскрывать глотки случайным прохожим.       Я пялилась на экран телефона, который продолжал издевательски подмигивать уведомлениями. Аня вошла в гребаный раж. Ей, блять, жизненно необходимо было поделиться каждой секундой своего триумфа.       — «Смотри, какой десерт!», «Марк говорит, что этот цвет подчеркивает мои глаза». Сука! — я швырнула мобильник вглубь дивана, и он забился там, в щели между крошками и старыми чеками. — Да мне плевать, какой десерт ты жрешь и что говорит этот твой холеный ублюдок, пока я здесь задыхаюсь в собственном дерьме! Макс, скажи мне, почему я такая конченая? Какого хера из всех баб в этом ебаном мире я выбрала ту, которая даже не догадывается, что у меня внутри не кусок арматуры, а живое сердце? Какого хуя я вообще выбрала бабу?!       Макс долго молчал, с каким-то медицинским интересом рассматривая оседающую пену в своем бокале. А потом выдал то, от чего у меня пальцы свело судорогой — так сильно захотелось плеснуть ему пивом в его невозмутимую харю.       — Потому что тебе нравится этот мазохизм, Лиза. Ты же у нас великомученица местного разлива. Тебе, блять, в кайф быть «верным псом» на коротком поводке. Проще сидеть и скулить, чем один раз рискнуть, получить по морде правдой и свалить в закат. Тебе просто нравится эта роль. Она дает тебе право чувствовать себя особенной в своем страдании.       — Ты сейчас реально договоришься, — процедила я сквозь зубы, чувствуя, как кулаки сжимаются до хруста в суставах. — Тебе-то, блять, откуда знать, что мне нравится, а что нет? Ты в мою шкуру залезть решил?       — Да потому что я на тебя смотрю уже три года, идиотка! И понял все гораздо раньше, чем ты! — он вдруг сорвался на рык, и пара хипстеров за соседним столом испуганно обернулись. — Ты думаешь, ты одна тут такая уникальная со своей неразделенной драмой? Да мы все тут по уши в этом дерьме! Но ты... ты, блять, возвела это в культ. Ты сидишь и ждешь, пока она притащит тебе свои очередные проблемы, чтобы снова потешить свое эго и почувствовать себя «нужной». Это не любовь, Лиза. Это ебаный садомазохизм.       — Пошел ты нахуй, Макс, — снова выдохнула я. И засомневалась в адекватности своего словарного запаса. Однако нутри всё колотило от обиды, потому что этот гондон попал в самую точку. Прямо в яблочко моей гнилой мишени.       — Ой, заебала! Пойду. А ты сиди тут. Жди, пока она пришлет тебе фотку их общей кровати или какие они там занавески в спальню выбрали. А потом подрывайся и беги к ней по первому свисту, когда они в первый раз посрутся из-за немытой посуды. Будь хорошей девочкой. Будь «лучшей Лизкой», — он выплюнул моё имя так, будто оно было куском протухшего мяса.       Он встал, швырнул на стол пару смятых купюр и, не оборачиваясь, пошел к выходу, толкая плечом дверь. Я осталась сидеть одна. Вокруг ржали люди, звенела посуда, инди-группа завывала что-то про вечное, а я чувствовала себя так, будто меня вживую выпотрошили и бросили догнивать на этом липком диване.       В голове пульсировало только одно: «Будь лучшей Лизкой».       Я посмотрела на свой телефон, застрявший в щели дивана. Он снова мигнул. Еще одно сообщение. Еще одна порция яда в обертке из «дружбы».       «Лиз, ты чего молчишь? Мы тут решили после кино заскочить к тебе на чай, ты дома?»       Я пялилась на экран, чувствуя, как к горлу подкатывает едкая, жгучая желчь.       — Блять... — прошептала я в пустоту бара, зажмуриваясь до боли. — Ну конечно. На чай. С Марком. Чтобы я, сука, лично проинспектировала его ямочки на щеках и убедилась, что он достоин целовать её розовые пятки.       Я залпом допила остатки теплого, выдохшегося пива — на вкус как помои, но мне было уже похуй. Вытерла рот тыльной стороной ладони и, бешено стуча по кнопкам, набрала ответ: «Конечно, заходите. У меня как раз есть твое любимое печенье».       — И вы правда пошли и пекли им печенье? — незнакомец в кафе поднял бровь и посмотрел на меня так, будто я была редким экспонатом в музее патологий.       Я подняла на него тяжелый, мутный от недосыпа взгляд и ухмыльнулась.       — Ага, щас. Обойдутся. Я купила его в круглосуточном по дороге домой. И пока они сидели у меня на кухне, такие, сука, идеальные и влюбленные, я работала профессиональным аниматором. Я шутила, подливала этому… Марку чай, следила, чтобы у него, не дай бог, чашка не опустела... А сама в это время смотрела на подставку с ножами и прикидывала, какой из них самый острый. И хватит ли у меня сил вогнать его ему в глазницу раньше, чем Аня успеет вскрикнуть. Я криво усмехнулась, чувствуя, как на губе лопнула кожа.       — Это и есть мой персональный ад, подумала я тогда. Улыбаться человеку, которого хочешь видеть в морге только потому, что твоя подруга считает его «тем самым». И знаете, что в этом вечере было самым ебаным? — я сделала паузу, чувствуя, как внутри всё скрежещет. — Марк не был уродом. Он не был тупым качком или заносчивым мудаком. Он был, сука, нормальным. Вежливым, внимательным, он даже предложил помочь помыть посуду. Он искренне старался мне понравиться, потому что я «важна для Ани».       Я посмотрела на свои дрожащие пальцы.       — Ненавидеть подонка — легко. А ты попробуй не сдохнуть от ярости, когда человек, занявший твоё место, — действительно хороший парень. Это и есть настоящий пиздец.       Я видела, как он бережно, почти невесомо поправил ей шарф, когда они зашли. Видела, что он не тупой — он реально шарил в этих своих инвестициях, умел слушать и, что самое бесячее, никогда не перебивал её, когда она начинала нести свою восторженную розовую чушь. Он был нормальным. Славным, блять, парнем. И именно от этого мне хотелось вскрыться прямо на месте.       Потому что, будь он последним уродом или абьюзером, у меня был бы святой повод её «спасать». Был бы смысл бороться. А так... у меня не было нихера, кроме собственной ебучей желчи, которая разъедала меня изнутри.       Я смотрела, как они пьют чай на моей кухне, и чувствовала себя гребаным монстром. Каким-то Гринчем, который хочет украсть не Рождество, а чужую, до боли правильную и нормальную жизнь. Моя неприязнь к нему была чисто химической, дистиллированной, не разбавленной никакой логикой. Я ненавидела его просто за то, что он — это, сука, не я. За то, что ему по праву позволено трогать её за колено, пока она смеется, а мне — только подталкивать ей сахарницу и изображать радушную хозяйку.       В какой-то момент воздух в квартире стал таким плотным от моего невысказанного дерьма, что я едва не захлебнулась. Я сидела, сжав челюсти до судороги, так, что зубы скрипели на всю кухню, и думала: «Еще одна минута. Еще один его вежливый, искренний смешок, и я сорвусь. Я либо вылью этот ебаный кипяток ему прямо на штаны, либо проору ей в лицо всё, что копила в себе эти годы, уничтожая всё, что между нами было».       Я была на грани того, чтобы превратить их уютный вечер в кровавое месиво из признаний и битой посуды. И я уже почти открыла рот, чтобы начать...       И тут в дверь ввинтился звонок. Спасение пришло в виде Макса.       Он ввалился без приглашения — у него, сука, были ключи, которые я выдала ему «на всякий пожарный». Хотя мой личный пожар полыхал уже неделю, и в квартире воняло гарью моих несбывшихся надежд. Макс с порога оценил мизансцену: Аня, сияющая как начищенный таз, Марк с этой своей правильной, дежурной улыбкой и я — с ебалом человека, который мучительно выбирает, кого первого скормить свиньям.       — О, семейный совет в разгаре? — Макс небрежно швырнул куртку на обувницу и попёр на кухню, заполнив собой всё пространство.       Он не сел на стул. Он пристроился на подоконник прямо за моей спиной и окинул взглядом стол. А потом уставился на меня. В его глазах было столько колючего, невыносимого понимания, что мне стало физически больно, будто он залез мне под кожу голыми руками.       — Макс! — Аня подпрыгнула, обрадовавшись ему как родному. — Наконец-то! Познакомься, это Марк.       — Вижу, привет. Макс, — буркнул он, даже не удостоив парня взглядом.       Он наклонился ко мне, обдав запахом холодного воздуха, табака и начинающего выветриваться перегара. Его рука легла мне на плечо — тяжелая, горячая, собственническая. Большой палец начал медленно, почти интимно поглаживать мою шею у самого основания волос. От этого жеста у меня по спине пробежал ток, заставив на секунду забыть про Аню.       — Лиза, — негромко позвал он, и в его голосе прорезалась странная, тягучая хрипотца. — Ты чего такая бледная? Опять забыла, что людям нужно дышать кислородом, а не собственной яростью? Ты же у нас такая горячая, когда злишься, того и гляди кухню спалишь.       — Завали, Макс, — выдохнула я, чувствуя, как внутри начинает мелко дрожать какая-то важная, перетянутая пружина. — Чай будешь или сразу пойдешь нахер?       — Пойду. Но в этот раз только с тобой, — он спрыгнул с подоконника, его рука соскользнула с шеи, но тут же перехватила мой локоть, притягивая меня к себе. — Ребят, сорян, но у нас с Лизой есть одно неоконченное дело. Очень личное и очень срочное. Прямо горит, сука, синим пламенем. Лиз, шевели булками, пока я добрый.       Он нагло подмигнул опешившей Ане, а Марку кинул такой взгляд, будто помечал территорию. Я стояла, вжавшись в его бок, и впервые за вечер чувствовала, что земля под ногами перестала шататься.       Макс не дождался моего ответа — он просто сжал мой локоть чуть сильнее, вынуждая встать, и потащил в коридор.       — Эй, вы куда? — донесся с кухни недоуменный голос Ани.       — Секунду, Ань, сейчас верну твою подругу в рабочее состояние! — крикнул он через плечо и толкнул меня вглубь прихожей, подальше от их глаз.       Он прижал меня спиной к стене, не грубо, но так, что пространство сузилось до его лица. Макс навис сверху, упираясь ладонью в косяк рядом с моей головой.       — Ты че творишь, блять? — прошипел он, глядя мне прямо в зрачки. — Ты сейчас либо выдохнешь, либо у тебя реально сосуд в башке лопнет. Ты на Марка смотришь так, будто у тебя в кармане чека от гранаты зажата, и ты вот-вот её выдернешь.       —Ой, отъебись, пожалуйста…— я попыталась вывернуться, но он перехватил мою руку, впечатывая пальцы в запястье.       — Щас, блять, ага. Слушай сюда, Лиза. Ты сейчас заходишь обратно, садишься на свой гребаный стул и допиваешь этот сраный чай. Улыбайся, язви, делай что хочешь, но не смей выдавать себя. Если ты сейчас сорвешься — ты потеряешь её навсегда. Не как девчонку, а вообще. Ты этого хочешь?       Я замерла. В горле стоял ком, мешающий дышать.— Я не могу на них смотреть, Макс. Это больно. Физически, сука, больно.       Макс вдруг смягчился. Его свободная рука медленно поднялась и коснулась моей щеки — кончики пальцев были грубыми, но жест был почти нежным. Он провел большим пальцем по моей нижней губе, заставляя меня вздрогнуть.       — Знаю, что больно. Но я здесь. Смотри на меня, а не на них. Поняла? Весь вечер смотри на меня.       Он наклонился еще ближе, так что я почувствовала запах его сигарет, и добавил с какой-то злой усмешкой:       — Давай, Железная Лизка. Покажи им мастер-класс по актерскому мастерству. А после их ухода мы напьемся так, что ты забудешь, как её зовут. Идет?       Я сделала глубокий, рваный вдох. Пульс в запястье под его пальцами понемногу выравнивался.— Идет. Только убери руки, а то Аня решит, что ты меня тут домогаешься.       — А я, может, и домогаюсь, — нагло ухмыльнулся он, отстраняясь. — Пошли, страдалица. Чай остынет.       Мы вернулись на кухню. Я села на свое место, чувствуя на себе обеспокоенный взгляд Ани.       — Всё нормально? — спросила она тихо.       — Обычный рабочий срач, — я натянула свою самую ядовитую ухмылку и пододвинула к себе кружку. — Макс просто никак не признает, что я умнее. Продолжай, Марк, на чем ты остановился? Про инвестиции в криптовалюту было очень... познавательно.       Мы продолжали сидеть на этой тесной, пропахшей мятой и моим отчаянием кухне, и мне казалось, что стены медленно, но неотвратимо сдвигаются. Аня что-то увлеченно втирала Марку, активно жестикулировала, случайно мазнула плечом по его плечу и рассмеялась. Тем самым смехом — легким, колокольчиковым, от которого у меня в груди всегда что-то болезненно ворочалось и крошилось.       Марк улыбнулся ей в ответ. Спокойно. По-доброму. Без капли фальши. Он правда был нормальным мужиком, и это бесило больше всего. Не за что было зацепиться, не за что его возненавидеть, кроме самого факта его существования в её пространстве. Я понимала весь долбоебизм этой ситуации, но абсолютно ничего не могла поделать. Боль и обида (которая вообще неадекватна) душили меня и не давали думать.       Знаете это чувство, когда ты месяцами держишь плотину, заделывая дыры сарказмом и злостью, а потом по бетону идет одна крошечная трещина? Я почувствовала, как в носу невыносимо закололо, а глаза предательски, по-ублюдски наполнились горячей влагой. Самый позорный, самый унизительный момент в моей жизни. Железная Лиза, которая в тринадцать лет сама себе зашивала колено ржавой иглой после падения с забора и не пикнула, сейчас готова была разрыдаться просто из-за того, что какой-то Марк — «нормальный».       Я резко опустила голову, делая вид, что изучаю чаинки в кружке с таким интересом, будто там зашифрован код от сейфа. Сделала судорожный, рваный вдох, пытаясь проглотить этот сраный ком в горле, который грозил вырваться наружу позорным всхлипом.       И тут под столом я почувствовала его руку.       Макс не стал ничего спрашивать и не стал строить из себя деликатного хмыря. Он просто нашел мою ладонь — ледяную, сжатую в кулак так, что костяшки побелели и едва не прорвали кожу — и накрыл её своей. Крепко. До боли. Уверенно. А потом он вдруг придвинулся ближе, почти вплотную, демонстративно нарушая все границы, и, делая вид, что хочет что-то шепнуть мне на ухо, не прерывая щебет Ани, притянул меня к себе.       Он уткнулся носом мне в висок, почти в самые волосы. Я почувствовала его горячее, пахнущее крепким табаком дыхание и то, как его колючая щетина мазнула по моей коже.       — Тш-ш-ш, — выдохнул он так тихо, что звук прошел вибрацией прямо мне в череп. — Соберись, мелкая. Слышишь меня? Я здесь. Я рядом, блять. Просто дыши. Давай, вдох-выдох. Дыши, сука, иначе мы оба тут сейчас сгорим.       Его пальцы под столом начали медленно разжимать мой кулак, вплетаясь в мои пальцы. Это было так тактильно, так вовремя и так... интимно, что я на секунду забыла, как дышать по-другому. Он забирал мою панику себе, перекачивал её по капле, оставляя мне только тепло своего плеча.       Я зажмурилась, до боли впиваясь в его пальцы в ответ. Его свитер пах табаком, холодным ветром и каким-то терпким, горьким одеколоном — запах, который всегда означал для меня «безопасность». На пару секунд мне стало абсолютно плевать, что там подумает Аня, что увидит её идеальный Марк. Мне просто жизненно необходимо было за что-то держаться, чтобы не рухнуть в эту зияющую бездну прямо здесь, на глазах у всех.       — Лиза? — Аня прервалась на полуслове и уставилась на нас. — Вы чего там шушукаетесь? Макс, ты что, к моей Лизке подкатываешь?       Она весело подмигнула, сияя своим незамутненным счастьем. Для неё это была просто очередная шутка, повод подколоть «лучшую подругу». Она, сука, даже не заметила, что я в этот момент была в одном гребаном шаге от того, чтобы сорваться на ультразвук и просто завыть в голос.       — Мечтай больше, — лениво отозвался Макс, даже не шелохнувшись и, что самое важное, не выпуская моей руки под столом.       Он чуть отстранился, но продолжал сидеть так плотно, что я кожей чувствовала обжигающее тепло его плеча. Прежде чем окончательно убрать лицо от моего виска, он едва заметно, почти мимоходом, коснулся губами моей щеки — короткий, невесомый жест, от которого по телу прошла такая волна нежности, что у меня перехватило дыхание. Это не было «подкатом», это было безмолвное: «Я тебя держу. Слышишь? Я не отпущу».       — Просто проверяю, не отключилась ли она, — продолжил он своим обычным, слегка заносчивым тоном. — У неё вид такой, будто она сейчас лицом в печенье упадет от ваших захватывающих историй про кэшбэк.       Я сделала глубокий вдох. Пелена перед глазами понемногу рассеялась, оставляя после себя привычную, спасительную злость.       —Макс, блять, — ядовито бросила я, и это была, пожалуй, самая честная и привычная реплика за весь этот ебучий вечер. — Я просто прикидываю, сколько литров хлорки мне понадобится, чтобы отмыть кухню от этого избытка розовой патоки.       Но руку я не убрала. Наоборот — чуть крепче сжала его ладонь. Так мы и сидели до самого конца этого гребаного чаепития: Аня с Марком на своей солнечной волне, и мы с Максом — два сапога пара, два дефектных куска одного разбитого зеркала, намертво сцепленные руками под столом в нашем общем, тайном и абсолютно безнадежном пиздеце.       — Вы любили Макса? — спросил незнакомец, глядя на меня с интересом.       Я покачала говолой и горько усмехнулась.       — Нет. Но в тот вечер я поняла, что он — единственный, кто готов тащить меня на себе через этот ад.       Я замолчала, снова окинув взглядом привокзальную площадь. И продолжила.       — Знаете, я ведь никогда не лезла в драки, — я посмотрела на свои ладони, медленно сжимая и разжимая пальцы. — Костяшки до сих пор иногда ноют, когда погода меняется. Смешно, блять. Железная Лиза, которая в жизни мухи не обидела и обходила за версту любые секции бокса, в итоге сорвала резьбу из-за сраного стакана кофе.       Это случилось за неделю до того, как я окончательно свалила. Мы торчали в главном холле универа, в этой вечной толкучке, воняющей дешевым парфюмом и стрессом. Аня сияла — она наконец-то дожала те самые конспекты, над которыми корпела три ночи подряд. Ей нужно было сдать их Покровскому, иначе — всё, привет, пересдача и лишение стипендии. Она шла, размахивала этой папкой и что-то восторженно трындела про Марка, про планы на выходные...       И тут этот придурок. Какой-то мажор с четвертого курса, из тех лощеных ублюдков, которые считают, что коридоры универа — это их личная взлетная полоса, а остальные — так, массовка. Он не просто её задел. Этот гондон намеренно, даже не сбавив скорости, снёс её плечом, как кеглю.       Стакан латте в руке Ани перевернулся прямо на открытую папку. Я видела это как в замедленной съемке, в каком-то ебаном слоу-мо: коричневая жижа широким жестом заливает белоснежные листы, и труд трех бессонных ночей на глазах превращается в мокрую, пахнущую ванилью туалетную бумагу.       Аня замерла. Она стояла посреди коридора, прижимая к себе пустую папку, и смотрела на это месиво с таким выражением лица, будто у неё на глазах пристрелили щенка. У неё даже губа задрожала, но она не сказала ни слова — просто стояла, обтекая этим кофе под гогот мажора и его дружков. В этот момент у меня в голове будто предохранитель выбило. С характерным таким щелчком. Весь мой накопленный яд, вся эта боль, которую я старательно упаковывала в сарказм, внезапно нашли выход.       — Эй! — крикнула Аня, и в её голосе уже звенели эти беспомощные, детские слёзы. — Ты что творишь, блять? Ты видел, что сделал?!       Этот урод даже не притормозил. Он обернулся через плечо, окинул её взглядом, как кучу мусора на обочине, и выплюнул:       — Смотреть надо, куда прёшь, малявка. Скажи спасибо, что я на твои шмотки из масс-маркета не наступил, испачкался бы только.       Он заржал — так самодовольно, так по-хозяйски — и пошел дальше.       Я не помню, как пролетела эти пять метров. Помню только бешеный стук своих кроссовок по плитке, от которого закладывало уши, и то, как я вцепилась в воротник его безумно дорогого худи, рванув этого индюка на себя так, что у него голова мотнулась.       — Лиза, не надо! Брось! — Аня орала где-то за спиной, но для меня этот звук был как из-под толщи воды.       Мир сузился до одной точки. Я видела только его холеную рожу и чувствовала, как внутри разворачивается гребаное торнадо. Когда этот урод попытался меня оттолкнуть, я не стала играть в благородство. Я вцепилась ему в руку зубами, как бешеная овчарка, чувствуя вкус дорогой ткани его худи, а в следующую секунду, когда он на мгновение ослабил хватку, я вложила всю свою ярость, всю ревность и всё скопленное дерьмо в один удар.       Короткий замах и сочный, хрустящий звук ломающегося хряща. Его нос лопнул под моим кулаком, как перезрелый помидор. Юшка брызнула мне на костяшки и на его светлую шмотку.       — Сука-а-а! — взвыл он, хватаясь за лицо.       От шока он толкнул меня с такой силой, что я отлетела к стене, впечатавшись затылком в бетон. В голове загудело, в глазах на секунду потемнело, но я не чувствовала боли.       Я медленно сползла по стенке, тяжело и хрипло дыша. Во рту было горячо и солоно — кажется, я в процессе прикусила губу в кровь. Я смотрела, как этот «король жизни» скулит, размазывая красное по лицу, и улыбалась. Клянусь, это была самая искренняя и живая улыбка за весь этот ебаный месяц.       — Еще раз подойдешь к ней, — прохрипела я, вытирая рот рукавом, — и я тебе этот кофе в глотку залью вместе со стаканом. Понял меня, уебок? Проваливай, пока я тебе вторую половину лица не отрихтовала.       Он что-то невнятно прохлюпал сквозь пальцы про «ненормальную психичку» и быстро повалил в сторону туалетов, пока на шум не прибежала охрана.       Аня тут же упала рядом со мной на колени. Её пальцы дрожали, когда она прижала к моей щеке какую-то влажную салфетку.       — Лиза, господи... ты совсем ебнутая? Ты видела его? Зачем ты полезла?! Он же мог тебя просто размазать!       Я смотрела на неё в упор. На её испуганные глаза, на то, как она суетится над моей жалкой царапиной. И в голове пульсировала только одна мысль: «Я полезла, потому что это всё, что я могу для тебя сделать, Ань. Я не могу быть той, кого ты целуешь перед сном, не могу быть той, с кем ты выбираешь занавески в спальню. Но я могу, сука, перегрызть глотку любому, кто заставит тебя плакать. Это моя единственная легальная форма любви к тебе — быть твоим цепным псом».       Но вместо этого признания я просто сплюнула сгусток крови на кафель и язвительно процедила:       — Конспекты свои подбери, герой труда. А то Покровский твои новые «дизайнерские» пятна от кофе точно не оценит. Иди уже, пока он не ушел с кафедры.       Следующая неделя превратилась в бесконечный, тягучий трип по закоулкам собственной памяти. Я не жила — я препарировала себя, как подопытную крысу. Доставала каждое воспоминание, каждый наш совместный вечер и рассматривала под микроскопом: где именно я проглядела момент, когда «просто дружба» мутировала в эту злокачественную опухоль?       Может, в тот вечер два года назад, когда мы под дождем бежали из кино и она, смеясь, спрятала свои ледяные ладони под мою куртку? Или когда она заснула у меня на плече под какой-то сериал, и я полчаса боялась пошевелиться, вдыхая запах её шампуня?       Блять, это было везде. В каждой чашке кофе, в каждой тупой шутке. Я годами строила этот алтарь, кирпичик за кирпичиком, а теперь стояла посреди руин и удивлялась, почему мне так херово. Я пыталась убедить себя, что это просто гормоны, стресс, передоз Ани в организме. Что я просто завидую её «нормальности». Но ложь выходила корявой и неубедительной. Через неделю, когда я уже почти научилась дышать через раз, она пришла.       В дверь позвонили — мягко, по-хозяйски. На пороге стояла Аня. В одной руке — бутылка вина, в другой — пакет с какими-то сладостями.       — Лиз, ну хватит сычевать, — улыбнулась она, проходя мимо меня. — Мы неделю толком не общались. Я соскучилась. Давай просто посидим, как раньше? Без драм и без Марка. Только мы.       «Как раньше» уже не существовало, но я, как последняя идиотка, кивнула.       Мы устроились на полу в гостиной. Вино разлилось по бокалам, в комнате горел только торшер, бросая длинные, ломаные тени. Аня болтала — легко, ни о чем и сразу обо всем. Она смеялась, вспоминала наши приключения на первом курсе, и на мгновение мне правда показалось, что я смогу. Что я справлюсь.       А потом она замолчала. Посмотрела на меня своими огромными, сияющими глазами, в которых отражался свет лампы, и придвинулась ближе.       — Лиз, ты ведь знаешь, как ты мне дорога? — прошептала она, накрывая мою руку своей. — После той драки в универе... я поняла, что ты единственный человек, который по-настоящему за меня горой. Спасибо тебе. Я так тебя люблю.       И вот тут всё, сука, рухнуло.       Я смотрела на её губы — совсем рядом. Они двигались, произнося слова, которые должны были меня лечить, но вместо этого забивали гвозди в мой гроб. Воздух в комнате стал густым, как клей. В голове пульсировала одна-единственная, дикая, самоубийственная мысль: «Просто один раз. Просто коснуться».       Я подалась вперед, почти коснувшись её дыхания. Время растянулось в бесконечность. Я видела каждую её ресничку, чувствовала запах вина и её кожи. Еще миллиметр — и я бы стерла все границы, разрушила бы всё к чертовой матери.       И в этот момент меня прошиб холодный пот. Я отчетливо представила её лицо через секунду после поцелуя. Шок. Растерянность. И то самое вежливое отвращение, которого я боялась больше смерти. Она не ответит. Она просто не поймет.       Это был пиздец. Полный, окончательный и бесповоротный.       Я резко отпрянула, едва не перевернув бутылку. Сердце колотилось в горле.— Уходи, — выдохнула я, не глядя на неё.       — Лиз? Что случилось? — она растерянно моргнула, пытаясь поймать мой взгляд.       — Уходи, Аня! Прямо сейчас! — я почти сорвалась на крик, вскакивая на ноги. — Просто забери своё вино и вали домой! Мне... мне нужно побыть одной. У меня мигрень. Или я сейчас просто сдохну, я не знаю! Уходи! Пожалуйста!       Я видела, как она побледнела. Как испуг в её глазах сменился обидой. Она молча собрала свои вещи, обулась и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.       Я осталась стоять посреди комнаты, сжимая кулаки так, что ногти вонзились в ладони. В тишине квартиры мой собственный хриплый вдох прозвучал как стон. Я только что выгнала единственного человека, ради которого жила. И я знала, что сделала это, чтобы не убить в себе остатки того, что она называла «дружбой».       Кто бы, сука, сомневался, что в этот момент оживет телефон. Макс. Еще бы. Аня просто физически не могла не вывалить на него всё: как я, неадекватная истеричка, вышвырнула её за дверь сразу после того, как она излила мне душу. Для Ани это — «странное поведение», для меня — гребаный вопрос выживания. Но трубку я брать не собиралась. Каждое вибро телефона отдавалось в черепе, как удар молотом по наковальне.       Я вообще, блять, ничего не хотела. Сдохнуть? Перестать чувствовать? Просто испариться, чтобы атомы моей никчемной туши разлетелись к чертям по этой комнате, лишь бы не ощущать этого жжения под ребрами?       Я водила бешеным, расфокусированным взглядом по стенам, по обшарпанной мебели, по каким-то дебильным безделушкам, которые мы покупали вместе, смеясь над их уродством. Теперь каждая из них превратилась в капкан. Я пыталась найти хоть одну зацепку, хоть одно чистое пятно, за которое можно было бы ухватиться, чтобы не рухнуть в этот разверстый зев безумия. Пусто. Везде, в каждой тени, в каждом запахе — была она. Квартира превратилась в музей её присутствия, и я была в нём единственным и самым жалким экспонатом.       Телефон снова конвульсивно дернулся на голом полу. Сообщение от Ани. Экран мигнул, выжигая на моей сетчатке, как клеймо на скотине: «Лиз, не знаю, что с тобой происходит, но я очень волнуюсь. Спокойной ночи, солнце. Я люблю тебя».       Да ёбаный же ты в рот!       Пиздец. Этот её заботливый, нежный тон был последней каплей щелочи в открытую рану. Я закричала — не красиво, как в кино, а сорванным, хриплым горлом, переходя на какой-то утробный хрип. Меня трясло так, будто я схватилась за оголенную линию электропередач.       Я выла, захлебываясь собственной яростью и бессилием. В стену полетела кружка, за ней — стопка книг. Грохот разбитой керамики на секунду заглушил звон в ушах, но легче не стало. Было так больно, сука, так невыносимо больно, будто мне вживую, без наркоза, вырезали кусок легкого, и я теперь пытаюсь вдохнуть, но внутрь затекает только горячая, густая кровь.       В какой-то момент я вцепилась в край тяжелого книжного шкафа. Пальцы свело судорогой, ногти скрежетали по дереву, вырывая щепки. Я хотела опрокинуть его, раздавить всё это к чертовой матери, уничтожить это пространство, где мне больше нет места. Шкаф качнулся, книги посыпались на пол, как подкошенные...       И именно в ту секунду, когда я уже была готова рухнуть вместе с этой грудой хлама, чьи-то ледяные руки стальным обручем сковали мои плечи, прижимая спину к горячей, твердой груди.       Кровь в ушах грохотала так, что мир вокруг превратился в немое кино. Я не сразу сообразила, что это Макс. Этот придурок явно вломился в квартиру, окончательно забив на замки, приличия и здравый смысл.       — Отпусти! Пусти, сука! — я извивалась в его хватке, как припадочная, пытаясь достать его локтем под дых, заехать затылком в челюсть — мне было плевать, я просто хотела разрушить всё, до чего дотянусь. — Не смей меня трогать! Пошел нахер!       — Тихо, Лиза! Заткнись и дыши, блять! — рявкнул он мне прямо в ухо, и от этого рыка я на секунду опешила. Он сжал объятия еще сильнее, почти до хруста ребер, так что его голос вибрировал у меня в самом позвоночнике. — Просто дыши, мелкая. Слышишь? Дыши, иначе ты сейчас сдохнешь от собственной ярости.       И меня внезапно выключило. Силы вышли из тела рывком, вместе с последним хриплым, надрывным криком. Если бы не его мертвая хватка, я бы просто стекла на пол бесформенной, пустой кучей мяса и костей.       Макс не отпускал. Мы так и сползли вместе на этот сраный пол, осели среди осколков кружки и разбросанных книг. Я чувствовала через спину, как его сердце колотит в мои лопатки — так же быстро, рвано и испуганно, как моё. В этой тишине, нарушаемой только нашим тяжелым дыханием, я почувствовала, как по лицу ползут горячие, позорные слезы.       — Ненавижу... — прошептала я, зажмуриваясь так, что перед глазами поплыли кровавые пятна. — Господи, Макс... как же я её ненавижу за то, что люблю. За то, что она делает со мной это. За то, что я не могу это прекратить.       Он ничего не ответил. Не стал читать нотаций или говорить, что всё пройдет. Он только крепче прижал меня к себе, уткнулся подбородком мне в макушку и выдохнул в растрепанные волосы то самое, что держало меня на плаву всё это время:       — Знаю. Я здесь. Я рядом, слышишь? Никуда я не уйду. Я вцепилась в его руки, обвивающие мою талию, и впервые за долгое время позволила себе просто... быть слабой. Всего на минуту. Пока мир за стенами этой кухни окончательно не превратился в пепел.       Я обмякла в его руках, как тряпичная кукла, у которой внезапно перерезали нити. Ярость выгорела дотла, оставив после себя только серый, липкий пепел и могильный холод. Макс не отпускал — держал так, будто я могла рассыпаться в пыль, если он разнимет пальцы. Я чувствовала, как его футболка стремительно намокает от моих слез, но мне было уже плевать на остатки гордости.       — Почему, Макс? — мой голос был похож на шелест наждачки по сухому дереву. — Почему, блять, именно она? Почему нельзя было влюбиться в кого-то... нормального? В кого-то, кто не смотрит на меня как на сраный оберег или бесплатный сервис по ремонту жизни?       Макс тяжело, надрывно выдохнул, и я почувствовала, как под моей спиной судорожно вздрогнула его грудная клетка.       — Потому что ты — Лиза, — бросил он, и в его голосе прорезалась какая-то пугающая обреченность. — Ты никогда не искала легких путей. Ты всегда выбираешь самый высокий, самый острый обрыв и прыгаешь с него на полном ходу, надеясь, что по дороге у тебя отрастут гребаные крылья. А они не растут, Лиз. Они никогда, сука, не растут у таких, как мы. Мы просто летим вниз и ждем удара.       Меня будто током дернуло. Я резко развернулась в его руках, едва не сбив его с ног, и мертвой хваткой вцепилась пальцами в жесткий ворот его куртки. Мы сидели в густой темноте кухни, лица — в нескольких сантиметрах друг от друга. Его глаза, обычно насмешливые и колючие, сейчас казались черными дырами, полными такой застарелой, глубокой боли, что мне на секунду стало не по себе. Я видела в них отражение своего собственного ада.       — Ты не понимаешь! — прошипела я, тряся его за грудки так, что пуговицы трещали. — Она прислала «люблю тебя», Макс! Понимаешь ты, нет?! Она назвала меня «солнцем»! Она вырывает мне сердце живьем и подает его мне на блюдечке, улыбаясь, блять, и искренне думая, что это какой-то чертов десерт! «Ешь, Лизонька, это же наша дружба!»       Я сорвалась на хриплый, отчаянный шепот, почти касаясь его губ своим прерывистым дыханием.       — Я больше не могу стоять рядом и выдавливать из себя улыбку, пока этот Марк её целует. Я не могу смотреть, как он убирает прядь волос с её лица. Я хочу содрать с неё эту блаженную улыбку, я хочу встряхнуть её так, чтобы зубы клацнули! Я хочу, чтобы она, наконец, увидела меня, Макс! Не «железную подружку», а меня! По-настоящему! Чтобы ей стало так же больно и страшно, как мне!       Я замолчала, тяжело дыша, и в этой тишине услышала, как Макс стиснул зубы. Его лицо исказилось, будто я била его наотмашь по открытой ране.       — Ты думаешь, ты одна хочешь, чтобы тебя увидели? — тихо, с какой-то пугающей яростью спросил он.       — Ты думаешь, ты одна здесь такая особенная со своим «визгом души»? — Макс вдруг перехватил мои запястья и с силой прижал их к своей груди. Я чувствовала, как под моими пальцами бешено, на износ, колотится его сердце. — Ты думаешь, ты одна хочешь, чтобы тебя увидели?       Он подался вперед, сокращая те жалкие миллиметры, что между нами оставались. Его взгляд буквально пригвоздил меня к месту.       — Я три года смотрю, как ты медленно дохнешь, Лиза. Три года я работаю твоим громоотводом, твоим личным психом на привязи и «лучшим другом», которому можно вылить в уши любые помои. Ты орешь, что она тебя не видит? А ты, блять, меня видишь?!       Он почти выплюнул эти слова мне в лицо, и я инстинктивно вжала голову в плечи.       — Ты хоть раз за эти три года заметила, как я на тебя смотрю, когда ты отворачиваешься? Как я сжимаю зубы, когда ты в сотый раз за вечер произносишь её имя? Нет, конечно. Ты же занята — ты строишь свой сияющий храм страдания. А я в этом храме — просто коврик у входа. Удобно, да? Ты влюблена в неё, а я, по какой-то ебаной иронии судьбы, влюблен в тебя. В твою ярость, в твою вечную готовность сдохнуть за тех, кому на тебя плевать, в твой едкий сарказм, за которым ты прячешь свою содранную кожу.       Макс на секунду замолчал, и я услышала, как он судорожно сглотнул. Его пальцы на моих запястьях сжались так, что я почти перестала их чувствовать.       — Мы с тобой — два дефектных куска одного зеркала, Лиз. Мы оба любим тех, для кого мы — просто «безопасная гавань». Тебе — «солнышко», мне — «старина Макс». И мы оба молчим, потому что боимся увидеть в ответ это гребаное снисхождение. Так что не надо мне тут втирать про десерты. Я жру твоё сердце каждый день вместе с тобой, и оно, сука, на вкус как пепел.       Я замерла, боясь даже вздохнуть. Его признание висело в воздухе между нами, тяжелое и липкое, как кровь. Весь мой мир, который секунду назад казался центром вселенной, схлопнулся до этой темной кухни и до человека, который, оказывается, тонул вместе со мной всё это время, а я даже не подала ему руки.       — И что теперь? — прохрипела я.       — А теперь ты собираешь вещи, — Макс резко отпустил мои руки и встал, отворачиваясь к окну. Его спина была прямой и жесткой, как натянутая струна. — Собираешь этот ебаный рюкзак и валишь из этого города. Прямо сейчас. Пока ты еще не окончательно превратилась в тень её «счастья». И пока я... пока я окончательно не возненавидел себя за то, что стою и смотрю на тебя.       Он не оборачивался. Я видела только его темный силуэт на фоне ночного города.       — Уезжай, Лиза. В этом уравнении нет икса. Здесь только минус один, и это — ты.       Я медленно поднялась с пола. Колени дрожали, а в голове была звенящая, абсолютная пустота. Он был прав. Мы оба были проигравшими в этой войне, где даже не было линии фронта.       Вокзал в пять утра — это натуральное чистилище. Место, где пахнет дешевым табаком, сыростью и какой-то окончательной, беспросветной безнадегой. Мы стояли у самого края платформы, и пронизывающий ветер швырял нам в лица колючую ледяную пыль. Рюкзак за спиной казался неподъемным — было ощущение, что я запихала в него не шмотки, а все наши общие три года, со всеми их косяками, пьянками и этой ебучей неразделенной любовью.       Макс замер рядом, засунув руки глубоко в карманы куртки. Его лицо за одну ночь будто постарело на десять лет: осунулось, потемнело, превратившись в застывшую, безжизненную маску. Мы молчали. После того, что было вывалено на пол моей разгромленной кухни, любые слова стали просто бесполезным мусором. Шутить было тошно, а сочувствовать — поздно.       — Поезд через пять минут, — хрипло выдавил он, не глядя на меня. Он пялился куда-то вдаль, в серую хмарь, откуда из утреннего тумана медленно, как левиафан, выползал свет локомотива.       Я повернулась к нему, чувствуя, как горло перехватывает спазмом. Мне до боли хотелось что-то сказать. Извиниться за то, что была слепой сукой? Поблагодарить за то, что не дал мне вскрыться? Пообещать, что я «обязательно напишу»? Всё это звучало как сценарий сраной мелодрамы, над которой мы бы вдвоем ржали до икоты еще неделю назад.       — Макс, я... — голос предательски сорвался, превратившись в хрип.       — Забей, Лиз, — он наконец повернул голову, и я увидела в его глазах такую выжженную пустыню, что мне стало страшно. — Не надо этих прощальных гастролей. Ты уезжаешь не «куда-то», ты просто валишь отсюда. И от меня тоже. Так надо. Иначе мы тут все нахер поубиваем друг друга этим «пониманием».       Он вытащил руку из кармана и протянул мне измятую пачку. Достал одну сигарету, щелкнул зажигалкой, прикрывая огонь от ветра ладонью.       — На, покури напоследок. А то в вагоне будешь на людей кидаться.       Я взяла сигарету, и наши пальцы на долю секунды соприкоснулись. Я почувствовала, как он вздрогнул, но не отстранился. Это было наше реальное прощание — короткое замыкание двух оголенных проводов, которые так и не смогли сплестись во что-то целое.       — Знаешь, — я затянулась, чувствуя, как горький, дешевый дым дерет легкие, — самое паскудное, что Аня так и не поймет. Она будет думать, что это она что-то не то сказала. Будет искать причины в себе, в Марке... А мы просто два дефектных куска пазла, которые не влезли в её идеальную картину мира.       — Плевать, — Макс криво ухмыльнулся, и в этой ухмылке было столько боли, что я едва не отвернулась. — Она справится. У неё есть её «правильная жизнь». А мы... мы просто поедем дальше. Каждый в своем отдельном вагоне в ад.       Поезд со скрежетом и воем замер у платформы. Двери открылись, выплевывая струю пара.       — Иди, — Макс легонько подтолкнул меня в плечо. — И не смей оглядываться. Слышишь? Если обернешься — я тебя не отпущу, и мы оба сгорим тут на этом перроне. Вали, Железная Лизка. Попробуй хоть там не быть такой конченой.       Я шагнула на подножку, чувствуя, как сердце падает куда-то в район желудка. Вагон дернулся. Платформа медленно поплыла назад, забирая с собой Макса, Аню, Марка и всё то, что я называла своей жизнью.       Я смотрела на его удаляющийся силуэт, пока он не растворился в сизом тумане. В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Ани. Я даже не стала его читать — просто вытащила симку и с силой швырнула её в проносящуюся мимо темноту.       Счастья не будет. Зато теперь, наконец-то, наступила тишина.       Я замолчала, глядя на своего слушателя. Рассказ был окончен, и вместе с ним будто вытекли последние остатки сил. В горле пересохло так, что каждое слово царапало глотку, а на душе стало пусто и гулко, как в том самом плацкартном вагоне, который увез меня из дома.       — И что теперь? — спросил он, не сводя с меня глаз. В его голосе было столько невыносимой грусти, будто он сам только что потерял всё. — А как же универ? Вы же просто... ушли? Я криво усмехнулась и посмотрела на свои костяшки, которые до сих пор слегка ныли.       — Знаете, я не из тех героинь, что бросают всё ради красивого жеста и идут мести улицы. Слишком много сил я вбухала в этот грёбаный диплом, чтобы подарить его системе. Позвонила в универ еще в поезде, чтобы перевестись на заочку сюда. Буду догрызать эту экономику дистанционно, между сменами в каком-нибудь баре. Покровский, наверное, выпил литр валерьянки, когда узнал, что я больше не буду портить ему нервы в аудитории.       Я пожала плечами и посмотрела на часы. Снова пять утра. Время, когда мир либо просыпается, либо окончательно дохнет.       — А теперь я допью этот адовый суррогат, который вы тут называете кофе, выйду из этой забегаловки и пойду строить свою новую, стерильную жизнь. Без Ани, без Марка и без... — я запнулась, вспомнив тяжелую руку Макса на своем плече. — В общем, жизнь продолжается. Даже если внутри ты теперь — выжженное поле, засыпанное солью.       Я встала, накинула куртку и потянулась за рюкзаком. Исповедь была окончена, и вместе с ней, казалось, вышли последние остатки кислорода. Впереди был только чужой город, грязный рассвет и перспектива начинать всё с нуля — не важно как. Плевать. Лишь бы подальше.       Я сделала шаг к выходу, чувствуя, как в ушах звенит та самая мертвая, стерильная тишина.       — Ты серьезно поверила, что я дам тебе сдохнуть здесь в одиночестве? С твоим-то талантом находить приключения на свою задницу?       Голос прозвучал из самого темного угла, густой и хриплый от бесконечного курева. Меня будто приложили электрошокером. Я замерла, боясь обернуться, боясь, что это просто галлюцинация моего выжженного мозга. Этот голос я бы узнала даже в аду — хрипловатый, с вечной, въевшейся в интонации язвой и той самой скрытой, злой нежностью.       Я медленно, на негнущихся ногах, повернулась.       В углу, за столом, заваленным пустыми стаканчиками, сидел Макс. Выглядел он паршиво: круги под глазами размером с блюдца, мятая куртка, в которой он провожал меня на перроне. Но глаза... эти глаза смотрели на меня так, будто я была единственным выжившим в авиакатастрофе, а он — единственным, кто пришел меня искать.       — Ты... — голос подвел, превратившись в какой-то невнятный сип. — Какого хрена, Макс? Ты же сам меня в вагон запихивал.       Он криво ухмыльнулся, не отводя взгляда, и я увидела, как он сжал пальцами край стола так, что костяшки побелели.       — Запихнул. А через час понял, что, если я тебя не догоню, я либо спалю твой универ вместе с Покровским, либо сам свихнусь в тишине твоей пустой квартиры. — Он поднялся, медленно, по-стариковски разминая затекшие плечи.       — Твои документы на перевод я забрал. Макет твоей курсовой тоже в багажнике. Так что не надейся, что ты просто так соскочишь со своей гребаной учебы и жизни.       Он подошел вплотную. От него пахло вокзалом, дешевыми сигаретами и тем самым горьким одеколоном, который заменял мне воздух все эти годы.       — Ну что, Лизка? — он наклонился к моему уху, обдав горячим дыханием. — Будем обживаться в этом клоповнике или найдем место поприличнее? Я ведь говорил: я здесь. Я рядом. А ты, блять, подумала, что это была просто красивая фраза перед титрами?       Я смотрела на него и чувствовала, как по позвоночнику наконец-то разливается живое тепло. Счастья не было. Аня всё еще была моей личной катастрофой. Но я больше не была одна в этом пепелище.       — Ты придурок, Макс, — выдохнула я, прижимаясь лбом к его плечу.       — Знаю, — он крепко обхватил меня за плечи, и в этом жесте было столько силы, что я наконец-то смогла по-настоящему выдохнуть. — Пошли, страдалица. Рассвет уже. Надо найти, где тут варят кофе, который хотя бы отдаленно не напоминает яд.