Глава 2

Дождь начался ещё под утро не сильный, а тот самый английский, вязкий и настойчивый, который не шумит, а будто медленно заполняет собой пространство. К полудню окна дома Поттеров покрылись тонкой мутной плёнкой влаги, и сад за стеклом казался размытым, словно нарисованным небрежной акварелью. На кухне пахло подогревшим тостом.   Лили стояла у плиты слишком долго, глядя в одну точку, пока тонкий дым не потянулся вверх ленивой серой полосой. Только тогда она вздрогнула и резко выключила огонь. Раздражённо бросила хлеб в раковину. Он упал туда с глухим влажным звуком. Раньше Джеймс бы рассмеялся и сказал бы что-нибудь глупое, поцеловал её в висок, открыл окно. Теперь он просто смотрел.  Из гостиной доносился приглушённый голос радиоведущего — кто-то обсуждал результаты квиддичного сезона, но слова расплывались, терялись в шуме дождя и звоне посуды.   Лили машинально вытерла ладони о полотенце, устало и громко выдохнув. Последнее время она всё делала так, словно пыталась стереть с кожи что-то невидимое, что-то неприятное, липкое.    — Лили, милая… — осторожно начал Джеймс, стоя в дверном проёме с свернутой газетой в руке. — Я не понимаю тебя, — Она даже не повернулась.      Только взяла чашку и слишком резко поставила её на стол, хлопоча возле него. Чай плеснулся через край, оставив тёмное пятно на светлой скатерти. Раньше её раздражали такие мелочи. Теперь же нет. Будто беспорядок внутри стал настолько привычным, что внешний уже ничего не значил.    Джеймс медленно подошёл ближе. На нём всё ещё была домашняя толстовка с эмблемой «Пушек Педдл», слегка растянутая у воротника. От него пахло дождём, свежим воздухом и чем-то знакомым, уютным — тем самым запахом дома, который раньше как никак, но успокаивал её почти. Но сейчас не получилось, а наоборот.   Лили опустила взгляд на его руки. Сильные пальцы, короткие ногти, старый шрам на костяшке. Она когда-то любила эти детали почти болезненно сильно, представляя, как заполучила самого завидного женщина Хогвартса. Любила смотреть, как он режет хлеб, как чинит полку на кухне без магии, как сонно проводит ладонью по волосам утром.  Когда именно всё стало таким далёким? После того, как Гарри впервые покинул родительский дом и отправился в Хогвартс? Или позже? Она не помнила. А может так было сначала, ведь Джим не устраивал ее до конца.тНаверное, разрушение никогда не приходит сразу. Сначала просто исчезает что-то маленькое: интонация, привычка ждать вечером с работы, желание рассказывать о своём дне, ссорится из-за мелочей. Проще было обвинить его в своей голове: не так дышит, не так смотрит, не так взаимодействует с сыном. Все не так, как хотелось. Между ними стало слишком много тишины.     — Ты в последнее время будто всё время злишься, — продолжил Джеймс уже тише. — На меня, на Гарри. На весь дом.  Она бы ответила, что ее все раздражает и он и Гарри и весь дом… Как бы грустно это не звучало. И в этом совсем не они виноваты.    — Поделись, — прохрипел он, чувствуя ком в горле. И вот тут она всё-таки посмотрела на него уставшими глазами  Настолько, что Джеймс вдруг почувствовал странный холод под рёбрами. Это было что-то особенно неприятное. Будто она уже давно разговаривает с ним мысленно и давно проиграла этот разговор.       — Я не знаю, Джим, что сказать — сказала Лили тихо. — Правда не знаю. Ложь прозвучала удивительно спокойно. Она знала и слишком хорошо. Ночами, лёжа рядом с мужем, она всё чаще думала не о Северусе даже — а о Гермионе. О молодой девушке с живыми глазами и мягкими пальцами, которая наверняка сейчас ходит по его кухне, ставит чайник, поправляет волосы за ухо, касается его плеча как чего-то принадлежащего ей по праву. Эта мысль отравляла медленно. Почти изящно. Лили ненавидела себя за это. Раньше никогда не ревновала.     Именно в этом была их негласная свобода с Северусом: она не спрашивала о его жизни, а он не лез в её. Между ними существовало странное взрослое молчание, в котором каждый делал вид, будто второго мира не существует. Теперь существовал и постоянно напоминал постоянно.     Лили резко отвернулась к окну, обхватив себя руками. На стекле отражался её силуэт тонкий, размытый дождём и серым светом. Она вдруг подумала, что стала похожа на женщину, которая слишком долго простояла на холоде. Внутри всё застыло.        — Ты меня вообще слышишь? — спросил Джеймс уже с заметным раздражением. Она прикрыла глаза. Слышала. Просто не знала, как вернуться обратно в этот разговор, эту кухню, этот брак. За окном качнулись мокрые ветви яблони. Капли медленно стекали по стеклу, собираясь в длинные прозрачные дорожки. Когда-то они с Джеймсом вместе сажали это дерево.     Она помнила его руки в земле. Помнила, как он смеялся, потому что испачкал ей щёку. Мерлин. Неужели можно потерять даже это? — Лили. Гермиона даже в школьные годы выглядела выигрышнее всех этих нескладных ровесниц, объединённых скабрезными шуточками и чувством юношеского максимализма. В ней слишком рано появилась какая-то взрослая собранность — не холодная, нет, скорее внутренняя. Она уже тогда умела слушать внимательно, смотреть прямо и говорить так, будто её слова должны что-то значить. Возможно, именно это когда-то и привлекло Северуса.       Она мечтала о Тоскане. Не о туристической, яркой и шумной, а о той, что существовала в старых книгах и редких колдографиях: выгоревший камень, узкие улицы Сиены, запах нагретой солнцем пыли и летнего вина. Хотела увидеть Сиенское палио — не потому что её интересовали лошади или сам спорт. Просто в её голове это выглядело красиво: гул толпы, старые балконы, цветные флаги, ощущение древнего праздника, который переживёт всех присутствующих. Северус же не желал покидать магическую Британию. Он не говорил «нет» прямо, просто каждый раз находились дела поважнее.    И постепенно её мечта о Тоскане превратилась в одну из тех вещей, которые перестают озвучивать вслух, чтобы не чувствовать разочарование заново. Поэтому лето они проводили дома.     Иногда выбирались куда-то вместе — на выставки, редкие приёмы, камерные концерты, куда приходили люди в дорогих мантиях и сдержанных улыбках. Там всегда пахло полированным деревом, вином и дорогими духами, а разговоры велись вполголоса, словно громкие эмоции считались дурным тоном.     Антракт начался слишком резко — музыка оборвалась, и зал будто одновременно выдохнул. Люди зашевелились, заговорили, заскрипели креслами. Шум поднялся медленно, как вода, наполняющая пустое пространство после долгого молчания.    Гермиона стояла у высокого окна в фойе, держа в пальцах тонкий бокал с шампанским, к которому почти не притронулась. Пузырьки давно выдохлись и теперь только лениво цеплялись за прозрачные стенки. За стеклом моросил дождь. Мокрый вечерний Лондон расплывался золотистыми пятнами фонарей и отражений. Люди внизу двигались под зонтами — маленькие, тёмные, спешащие куда-то фигуры, похожие на мазки туши по сырой бумаге.     В театре пахло дорогим парфюмом, старым деревом, пылью тяжёлых бархатных портьер и вином. И ещё — Северусом. Тонким запахом зелий, въевшимся в ткань его мантии так глубоко, что, казалось, уже стал частью самого тела. Он стоял рядом, чуть позади, держа руки за спиной — как всегда. Отстранённый даже в собственной неподвижности. Люди проходили мимо них, смеялись, обсуждали оркестр, музыку, знакомых, случайные новости. Мир продолжал двигаться легко и естественно. Только между ними всё давно двигалось через усилие. Гермиона смотрела на своё отражение в стекле. На его — рядом. Они казались чужими друг другу даже там.    — Тебе не понравилось? — спросил Северус спустя какое-то время. Его голос прозвучал негромко, почти ровно, но она слишком хорошо знала эти интонации. Он не спрашивал о концерте. Он спрашивал о ней. Гермиона медленно качнула головой.  — Понравилось, — и это была правда. Музыка действительно была прекрасной. Слишком прекрасной для вечера, в котором всё ощущалось надтреснутым.     Гермиона провела пальцем по холодному стеклу бокала. Влага осталась на коже тонким липким следом. Последнее время ей всё чаще хотелось касаться чего-то реального, чтобы заземлится.       Будто так можно было удержаться внутри происходящего и не провалиться в бесконечное ощущение неопределённости. Северус наблюдал за ней краем взгляда. Она была красива сегодня и изыскана.        Тонкое тёмное платье открывало шею и ключицы, а волосы были убраны наверх небрежно, словно несколько прядей выбились сами собой. Он помнил, как эти же волосы рассыпались по его подушке утром. И почему-то именно это воспоминание сейчас не вызвало привычного тепла, а только усталость. Гермиона вдруг тихо спросила:    — Ты счастлив?   Он чуть нахмурился.    — Какой удивительно расплывчатый вопрос.      — И всё же.   — Счастье — крайне переоценённое состояние, — наконец произнёс он сухо, не понимая у чему ведет диалог. — Как правило, люди путают его с временным отсутствием проблем.     — Ты снова переводишь тему куда-то не туда. Ответь просто!  Ты счастлив со мной? Я для тебя кто?     — Жена, настолько мне известно, — спокойно ответил он. И она шумно и устало выдохнула. Не этот вечер утомил ее, а постоянная необходимость расшифровывать человека, который сам себе запрещал говорить прямо.     — Иногда мне кажется, что ты рядом со мной только потому… — начала она и замолчала. Северус вскинул одну бровь вверх.     — Продолжай.       — Потому что я заполняю что-то пустое внутри тебя, — Она сжала пальцы на ножке бокала и тонкое стекло жалобно скрипнуло. Внутри девушки начинало все холодеть. Мысли метались одна за другой, как болид по трассе. Воспоминания о Хогвартсе, о той химии возникшей между ними, о спокойных и гармоничных отношениях вначале уже за стенами школы казались будут идеальными всегда. Юная волшебница и не подозревала, что ее будущий муж уже «крутит» с мамой ее однокурсника и лучшего друга.     Он медленно опустил взгляд на её руку. На тонкие пальцы. На едва заметную дрожь. Потом тихо произнёс:      — Ты склонна придавать своим фантазиям чрезмерное значение.    — А ты склонен уходить от ответов так красиво, что это почти можно принять за честность, — после кинутой фразы она кротко усмехнулась и отвернулась.  Северус напрягся едва заметно. Только угол челюсти дрогнул. Девушка знала, что ее партнер сейчас раздражен и загнан в угол.    За окном по стеклу медленно поползли новые дождевые дорожки. Фойе наполнилось движением — люди начинали возвращаться в зал. Кто-то случайно задел Гермиону плечом, извиняясь на ходу. Запах чужих духов на секунду смешался с запахом дождя и шампанского. Мир продолжал жить. Только у неё внутри что-то медленно осыпалось.   — Что ты хочешь услышать? — он чуть ли в конце не добавил «Грейнджер», по привычке. По какой-то глупой и взявшийся в моменте, будто в его голове их отношения резко откатились назад в прошлое.    — Правду! Я слишком долго была терпеливой. Ты думал, что мое терпение бесконечно? — спросила она, делая демонстративный шаг назад.    Северус тревожно разглядывал жену, приоткрыв рот, ему следовало перевести диалог в более позитивное русло, но он впервые не знал как.   Ему не хотелось спорить и что-то выяснять.  Где-то в глубине театра прозвенел звонок, предупреждая о конце антракта. Люди вокруг двинулись к дверям. Тяжёлые бархатные портьеры колыхнулись от сквозняка. Запах старого дерева стал сильнее. Гермиона смотрела на Северуса и вдруг ясно понимала: он, возможно, действительно привязан к ней. По-своему. Настолько, насколько вообще способен. Но часть его сердца всегда будет комнатой, в которой она лишняя. И именно это оказалось невыносимее самой измены. Северус медленно протянул руку и поправил выбившуюся прядь у её виска.          — Правда в том, что сейчас нам нужно идти в зал. Я прошу тебя, не поднимай нервы у меня была и так тяжелая неделя на работе, — тихо ответил Северус. Она нехотя кивнула, шумно сглотнув.     Через пару недель Гарри позвал Гермиону в дом родителей, на этакий светский раут, как он отшутился. Посидеть, поужинать, выпить хорошего вина и поболтать.    Этот вечер начался слишком спокойно. Именно такие вечера потом вспоминаются особенно отчётливо — не из-за событий, а из-за того, как тщательно жизнь притворялась обычной перед тем, как что-то треснет внутри окончательно.    Родительский дом Поттеров был наполнен запахами еды, тёплого света и чужого присутствия. На кухне медленно остывал пирог с розмарином и сыром, в духовке доходило мясо, а на подоконнике стояла большая миска с вымытым виноградом — Лили всегда мыла фрукты заранее, даже если к ним никто не притрагивался. Просто ей нравилось ощущение готовности дома к гостям. Гермиона помогала накрывать на стол.    Это происходило естественно — без просьб и лишних слов. Она двигалась по кухне легко, уверенно, словно уже знала, где лежат тарелки, хотя бывала здесь не так часто в последние годы. Джеймс шутливо ворчал, что Гарри опять привёл «слишком воспитанных гостей», а сам в это время открывал бутылку вина.    — Осторожнее с этим штопором, пап, — бросил Гарри из гостиной.     — Не учи меня жить, — тут же отозвался Джеймс. — Я ещё в вашем возрасте открывал огневиски зубами. Гости громко рассмеялись, только Лили не улыбнулась по-настоящему. Она стояла у плиты. помешивая соус, и чувствовала странное, вязкое раздражение, которому не могла подобрать форму.    Тёмное платье на Гермионе мягко подчёркивало фигуру, волосы были убраны в низкий узел, из которого всё равно выбивались пряди. От неё пахло чем-то лёгким — жасмином и книгами. Даже это раздражало. Лили поймала себя на том, что наблюдает.   Как Гермиона поправляет скатерть ладонью. Как автоматически убирает чашки ближе к краю стола. Как касается Гарри локтем, когда смеётся. Она такая искренняя и коммуникабельная. Успевает и с Джинни поболтать и ответить Джиму и с другими пообщаться. Сколько живости и энергии и энтузиазма.   Гермиона помогала на кухне, тянулась за тарелками на верхней полке, передавала Гарри. Такая легкая и воздушная. Лили поймала себя на мысли, что не сводит глаз и внутри болезненно вдруг дернулось. Где-то под ребрами. Она резко отвернулась к плите. Соус начал густеть слишком быстро.    — Мам, ты сейчас его сожжёшь, — заметил Гарри, принимая тарелки у подруги.        — Я вижу, — слишком резко, даже для себя,  отозвалась женщина. Лжинни странно посмотрела на свекровь, вытаскивая из холодильника «закуски. На секунду стало тише.  Джеймс тут же сгладил момент:       — Это всё потому что твоя мать считает готовку военными действиями.       — Потому что иначе вы бы умерли с голоду, — сухо отозвалась Лили. Гермиона подняла на неё взгляд внимательный. И именно это стало тревожить Лили последние месяцы сильнее всего. Грейнджер, его жена. Да еще и на ее кухне.    Они сели за стол позже обычного. Стулья с резными спинками и маленькие коврики под чашки с голландскими тюльпанами стали изюминкой вечера. За окнами медленно темнело, а в доме становилось уютнее от света свечей и приглушённых голосов. Гарри рассказывал что-то про работу, Джеймс перебивал, вставляя комментарии, а Гермиона слушала внимательно, иногда смеясь негромко и искренне. Лили почти не ела. Она наблюдала украдкой, недоверчиво.     — Так ты сегодня одна? Он не придет? — спросил Гарри, поворачиваясь к подруге. Мир Лили словно качнулся после этих слов. Она одновременно хотела и не очень, чтобы Снейп был тут.    — Он не любит шумные вечера, — спокойно ответила Гермиона, отпив вина.    — Да он вообще людей не любит, — фыркнул Джеймс и получил смешок-одобрение со стороны сына.     — Джим, — тихо одёрнула Лили.   Все за столом замолчали буквально на секунду. Гермиона посмотрела на неё внимательнее. И Лили тут же отвела взгляд к тарелке. Неловкая пауза.     — Нет, ну правда, — продолжил Джеймс уже легче. — До сих пор не понимаю, как ты его терпишь.    Гермиона смущенно опустила глаза в тарелку с хрустящими крылышками в панировке и соусом, который действительно чуть передержали.      Гарри усмехнулся, гладя сидящую рядом Джинни по ноге:      — Зато он на тебя иногда смотрит так, будто готов убить любого, кто тебя тронет.        — Это не любовь, сын. Это у Снейпа просто лицо такое, будто он морально осуждает весь мир сразу, — рассмеялся вдруг Джеймс и все присутствующие подхватили эту волну. Очередная шутка, которая должна была разрядить обстановку. Никто ни в коем случае не желал обижать ни Северуса, ни тем более Гермиону. Но улыбка была не у всех присутствующих.     Лили в моменте потускнела и помрачнела. Вечер был томный только для нее. Лицезреть Гермиону было почти физически сложно. Додумывать что-то в голове не было любимым занятием, но в последнее время самокопание и накручивание стало любимым занятием.     В дверь постучали. Это был Северус. Лили вскочила, чтобы встретить гостя. Она открыла дверь и он увидел ее в белых джинсах, свитере и туфлях на низком каблуке. Непривычный образ. Будто специально нарядилась.    Он внимательно оглядел женщину и промолчал. Его взгляд был, как гравий, как песок под подошвой, случайно попадающий в сандали и неприятного царапающий голую стопу.    Свитер легко облегал ее тело, оголяя плечо. Он блестел в мягкой рыжей шерсти сливаясь с цветом ее волос.    Лили ждала хоть какой то комментарий, сегодняшний наряд был не для этого вечера, он был для него. И Северус не выдал никакой реакции.  Она потратила слишком много времени, выбирая серьги. Распускала волосы, снова собирала, меняла помаду, стирала её и наносила заново. Даже духи были не те, которыми она пользовалась обычно дома. Тонкий, тёплый запах ириса и амбры — Северус когда-то задержался рядом чуть дольше именно тогда, когда почувствовал их впервые. Лили помнила, видимо, Северус забыл. Ни привычного потемневшего выражения лица, от которого у неё всегда внутри что-то сладко обрывалось, ничего. Ноль реакции.     В коридор вбежал Гермиона, неприлично, но совершено естественно  повиснув на шее мужа. Неприлично интимно для чужих глаз. Это была последняя пуля в дуэли. Хэдшот прямо в голову. Лили даже не сразу поняла, что перестала дышать, забыв, что это реальность, а не злачный роман из книжки, кем-то случайно забытой в кофейни. Северус инстинктивно и машинально придержал Гермиону за талию, чтобы та не потеряла равновесие на скользком полу прихожей. Его ладонь легла уверенно, привычно — не как случайное прикосновение, а как то, что происходило уже сотни раз. Гермиона тихо рассмеялась ему куда-то в плечо, а потом будто опомнилась, осознание пришло резко.  Она поспешно отстранилась, поправляя волосы дрогнувшими пальцами.    — Мерлин… простите, — выдохнула Гермиона, уже тише. — Кажется, я всё-таки выпила больше, чем собиралась. Джеймс тут же рассмеялся:     — Вот! Наконец-то хоть кто-то научился отдыхать в этом доме. Гарри улыбнулся, забирая пустые бокалы со столика у стены. Северус же все еще придерживал Гермиону за талию и взгляд Лили буквально прожигающк смотрел на это. Она почувствовала, как внутри сильно колотит.  Женщина с пугающей ясностью осознала, что Северус может любить двух женщин, совершенно по-разному.    Аппарировав к дому с мужем, Гермиона резко остановилась. Видно ее накрыло еще более сильно. Гермиона чуть качнулась, и улыбаясь смотрела куда-то в небо.    — Пошли домой. Я устал. Мне завтра рано вставать на работу.  — Подожди, ну стой же ты, — она вырвалась из его хватки и поманив пальцем сделала пару шагов назад. Северус обреченно направился за ней. Гермиона встала под дерево на обочине и когда муж оказался рядом, она подпрыгнула и дернула за ветку, на них упали капли дождя с листьев. Девушка заливисто смеялась.     Северус замер на мгновение, когда первые капли — то ли дождя, то ли конденсате с листвы упали ему на лицо.     — Да, очень смешно, — он медленно поднял взгляд на заливающийся смехом Гермиону. Его темные глаза сузились, а тонкая губа презрительно скривилась. Вытерев капли с лица тыльной стороны руки, Снейп развернулся и хотел было уже уйти, как та схватила его за рукав и притянула к себе. Во взгляде ее янтарных зрачков читалась просьба, одна единственная «перестать быть таким душным хотя бы сегодня, сейчас». Северус замер, когда ее пальцы вцепились в его рукав. Он не дергался и не сопротивлялся. Его черные глаза впились в нее, изучая их с привычным скептицизмом.      Она день изо дня трудится в этом ненавистном министерстве с девяти до шести, потом плетется домой и готовит ужин, а после ложится спать и так уже долгое время. Хотелось глотка свежего воздуха, совершить что-то безумное или хотя бы непривычное.       — Ты пьяна. Твое поведение недопустимо. Перестань позорится! — он замялся. Его голос был резкий, как лезвие ножа, но в этой резкости сквозило что-то еще.           — Да я выпила, но я не считаю, что позорюсь! Объясни мне почему у нас все так, по другому, не естественно? — она схватилась за ворот его сюртука и чуть потрясла, отчего мужчина впал в бешенство, вся эта пьяная игра ему надоела в моменте.      — Что тебе не нравится, Гермиона? Жизнь со мной, секс или я в целом? Я что по твоему двадцатилетний мальчишка, который должен плясать возле тебя и радоваться дождю, словно умственно отсталый?     — Замолчи, замолчи, замолчи. Ведь перед кем то ты пляшешь. Не наиграно, а по настоящему, а я лишь прикрытие и тебе в тягость нахождение со мной!     — Перестань нести чепуху, Грейнджер! — процедил он сквозь зубы, но голос дрогнул, едва заметно, как старая струна. Северус забрал ее в свой дом, взял в жены, но не отдал свою фамилию и теперь она всегда , в любой ссоре будет Грейнджер. Он запнулся, челюсть сжалась до заигравших на скулах желваков, — Сколько вина ты выпила у Поттеров? И я, к твоему сведению, делаю, как умею, и пытаюсь дать тебе все, что могу и даже больше. Ты вышла замуж за сложного человека. Ты же не думала, что сможешь починить меня, переделать своей правильностью и любовью? — Снейп швырнул свое плечо в сторону, сбрасывая ее руки. Его лицо стало мертвенно-бледным. Он перенял инициативу на себя, схватил ее за подбородок и поднял голову вверх, чтобы их глаза встретились. Даже пьяная, Гермиона осознавала и понимала, что сейчас не отступится и не уступит, заставит сказать все прямо, не переводя тему и не уходя от ответа.         — Ты меня не любишь, Северус. Ты хочешь лишь одного, чтобы рядом кто-то был, словно эльф обслуживал тебя, а на меня тебе плевать, ясно?        — Обслуживать? Очень умно, — его пальцы сильнее сжали подбородок Гермионы. Не до боли, но достаточно жестко. Его лицо оказалось так близко, что она могла почувствовать его горячее дыхание. Смотреть в его глаза, в эти чернильные и бездонные омуты.      Гермиона видела, как его ноздри расширялись, как запульсировала вена на виске. Северус отвел взгляд. По щеке девушки прокатилась слеза.        — Не заставляй меня это произносить, Гермиона. Ты же знаешь, что если я это скажу, то у меня не останется больше ни одной защиты!        В моменте это кабаре на улице под стекающими каплями с дерева порядком надоело и Северус, развернулся и быстрым шагом направился в сторону дома.       — Не смей уходить вот так. Может пора понять, что от меня не нужно защищаться. Я на твоей стороне, неужели это так сложно осознать, — кинула она в спину, отчего мужчина резко остановился, будто кто-то схватил его за волосы на затылке.     Обернувшись через плечо, он посмотрел на супругу пустым взглядом. Таким, как у человека, который только что вышел на берег после того, как его вышвырнуло штормом в море, и понял, что воды вокруг — бесконечность.    — Перестань мне диктовать как себя вести и что говорить. Заставлять признаваться в любви, а на утро радоваться, что я наконец это сказал, — хриплым и надтреснутым голосом, словно старый пергамент, сказал Снейп и окончательно удалившись.      Утро начало неспешно. Всю ночь мужчина не спал, сперва сидел в кресле  в гостиной, у погасшего камина, размышлял о том, что он действительно чувствует к Гермионе. Затем улегся на неудобный диван, который мерзко поскрипывал.     В темноте мысли становились голосистыми. Каждое слово сказанное на улице — эхом отдавалось под сводами черепа — острыми, как лезвие.      — Любовь? Чтобы рядом «кто-то» был. Что за чушь, я хочу рядом ее, — пробормотал он в пустоту, и слова прозвучали в его устах, как бред сумасшедшего, общающегося с самим собой. Что было бы, если он перестал тянуться к Лили, и использовать это убогое подобие связи, как данность в своей жизни? Он бы перестал бы быть таким ублюдком?    Утром Гермиона проснулась от ощущения чего-то контрастного. Теплых, почти удушающих поцелуев и его пальцев, которые были холодные, как лед. Ее кожа покрывалась мурашками и она невольно выгибалась навстречу. Руки вцепились в простыню. Северус не издал ни звука. Он двигался бесшумно и целенаправленно, изучая ее тело, как чертеж или молитвенную книгу, которую он не осмелился прочитать, но к которой продолжает прикасаться и осквернять.     Невзирая на головную боль, которая долбила, как африканский барабан, он продолжал: его губы двигались ниже, тягуче, по линии пресса, подчеркивая каждую линию и ямку.      — Северус, — выдохнула Гермиона, которая даже не узнает о терзаниях и душевных муках своего мужа.     — Я все еще на тебя злюсь, — простонала Гермиона. Она двигалась медленно навстречу, кругами, бедрами выписывала восьмерку, пока он то нежно, то грубо уже двигался в ней.      — Несомненно, — его лицо было осунувшимся от бессонной ночи, глаза темные провалы с неровными и воспалены и веками, но в них было настоящее чувство нежности и обожания, которое к не счастью хватает не на одну только Гермиону.        — Мы вчера не договорили, Северус. Прекрати, ты опоздаешь на работу, — Снейп не слушал. Его ладони скользили по телу девушки также гладко, как гондола по каналам Вены, пока он входил в нее полностью.      Он уже опоздал. Переплетаясь, тел двигались медленно, точно волны на пляже Копакабана. Его руки на талии, сжимали Гермиону крепче к себе, не позволяя ей двигаться навстречу.     — Я не сдержусь так, — он зажмурился, сильнее вцепившись пальцами в ее бедра. Каждое движение было преступлением.     — Так давай же, смотри на меня. Я хочу этого, — она сильнее обхватила его бедрами, прижав к себе.     Близость с ним Гермиона любила, она ее обожала, подсела как рыбка на крючок и теперь не слезет.           — Куда ты хочешь в Тоскану? После работы займусь этим, организую, тогда летом едем, — уверенно сказал он лежа рядом, отчего на взмокшем лице девушки появилась еще более довольная улыбка. Не рухнув после окончания, как мешок с картошкой, как обычно, Северус склонился к уху и шептал что-то, отчего девушка вся залилась румянцем и смущенно захихикала, словно школьница.     — Ты покраснела, — хмыкнул он, — Тебе нравится, когда я говорю такие вещи, да?      Пожалуй, Это было лучшее утро за все время их отношений. Она даже перестала чувствовать, что находится во власти «стокгольмского синдрома».           Уходя на работу Гермиона предложила вечером что-то новенькое: пить глинтвейн после ужина и слушать виниловые пластинки. К слову «вертушка» была заставлена книгами и пылилась в углу. Северус никогда не понимал этого тонкого искусства, но почему-то не выкидывал. Видимо сегодня вечером как раз придется проникнуться. Хоть он и надел на себя маску пренебрежения, но за ней пряталось совсем  другое — согласие.           — Я куплю глинтвейн, — бросил он уходя на работу, раньше ее, накидывая черную мантию, — Настоящий, а не тот ширпотреб, что стоит на витрине, завлекав своей красивой упаковкой, но бестолковым содержимым.      Хочет стоять под каплями дождя? Пусть? Слушать винил после работы? Дерзаем! Ехать в Италию — вперед. Снейп не обсуждая решил сдаться и позволить ей открыться, втянуть в свой мир. Вдруг ему даже понравится. Вдруг так сможет проявится любовь и открыться иначе. Но что делать с Лили? Лили.  Методичный и ровный дождь за окном барабанил по карнизу, как стук сердца под действием летейского зелья доктора Летто.        Он отсалютовал этой мысли не триумфально, а с немым проклятием на губах. Как это вообще возможно? Как две параллельные жизни сплелись в один узел, который ему придется разрезать, не поранившись самому и желательно не задеть других.     Он отправился к Лили после работы, получив сову и уйдя пораньше. Как ему отказаться от той, что стала якорем, призраком, шрамом на сердце. Она спала с ним каждую ночь — не на простынях, а под кожей. Мысленно он представлял ее рядом, пока та была с Джеймсом. Он не мог просто вырвать ее из сердца. Снейп не умел ничего вырывать, только смешивать, держать до последнего, пока сосуд не взорвется.       Войдя в дом Поттера он с ужасом обнаружил, что дверь открыта. Он приходил сюда, как поезда ходят на станцию. Во время, по расписанию, а не так внештатно. Кинув походную мантию на пол, он ринулся внутрь, в непривычную разруху из грязных стаканов, посуды и затхлых вещей. Влетев в гостиную, он во что-то врезался и оно разбилось. Позже выяснится, что это любимая кружка Джеймса Поттера. Была, по крайней мере.      — Что случилось? Я получил сову? Где он? — Северус не называл Джеймса никак, кроме он. Ведь «он» сейчас должен быть дома. Но кроме нее, раскинувшийся на софе в нижнем белье и попивающей тыквенный сок, некого не было.      — Джеймс с Гарри отправились… Ой да какая тебе разница, — просто ответила женщина, протянув руку к Северусу. Тот не пошевелился.     — Я думал, что-то случилось и пришел, но я тебе не собака, чтобы бежать на каждый зов, когда тебе скучно, — хотя раньше так и было. До Гермионы, замужеста и недавнего переосознания своих ценностей.     — Я позвала тебя не от скуки. Я хочу сказать, что так не может больше продолжаться, согласен? Я не хочу быть каким то исчадием ада, это не моя роль. Зашло все слишком далеко, я себя перестала узнавать. Но мы и не сможем просто общаться, согласись. Не после всего этого. Это, как минимум не этично, — она перебирала пальцами по хрустальному бокалу, а оранжевый, цвета закатного солнца сок вяло плескался в нем.    Северус молча скрестил руки за спиной, внимая каждому слову женщины:   — Хоть это и непросто будет, но постараемся не пересекаться. Ей всегда тут рады, ты знаешь. Я взрослая девочка, как нибудь разберусь, но тебя попрошу минимализировать свои визиты сюда в компании жены , — взрослая девочка Лили сказала, как отрезала, твердым голосом, без единого колебания, четко и отрепетировано. Она не смотрела на Снейпа, знала, что стоит увидеть его антрацитовые глаза и ее план рухнет.    Ни один мускул не дрогнул на лице мужчины. Это было привычкой. Сохранять маску, когда внутри все плавится. После сего монолога он лишь шумно сглотнул, будто поставил точку, такую жирную кляксу. Не сказав ни слова, он сделал шаг назад, переступив то, что только что разбил. Лили оставила едкий, не в ее стиле комментарий о кружке.     Этично? Как же это слово тяжело упало в этой комнате. Вечером его будет ждать Гермиона с винилом и пластинками, а пока он здесь.         Он вышел из дома и какое то время просто ноги несли его, он не мог остановится, иначе он упадет и больше не встает. Как мужчины переживают столько в себе? Северус не бросился на коленях к ней, умоляя оставить хоть ниточку связующую между ними, не поблагодарил ни за что, не сказал слова обиды или чего то еще. Хотя было столько в голове несовершенны действий.    Он будто вмиг забыл о жене и планах, хотел, как мальчишка пасть наземь и ползти стерев в кровь тело. Нет. Не гордость, не мужское самолюбие, а львиная доля воли заставила его поступить так. Просто уйти. И как же замечательно, что она отпустила.     Лили сама пришла наконец к этому, через страдания, через принятие и боль. Лили не разрешит себе прилечь после ухода ее «Севы». Весь остаток дня она будет убираться, пылесосить, выносить мусор и мыть бесконечную гору посуды.      — Лили, — прошептал он, и дождь поглотил это слово раньше, чем оно долетело до его собственного слуха.