Последний участник.

Огромные гроздья дождя били по двухэтажным домикам. На улице было безлюдно: была ночь, но и без этого никто не хотел мокнуть. Никто не хотел, а кому-то пришлось. И этот кто-то бежал, не останавливаясь, по мокрым камням, которыми были уложены дорожки, которые были скользки до жути. От кого он бежал? Погони давно не было, никого не видно, но пальто явно не его: больше на два размера. Повезло же ему. Пойма ли бы и всё, пиши пропало. Но вот сколько он бежал? Похоже много. Но зачем? Не бежал ли он от самого себя? Это, кажется, мальчик. Так громко и часто дышит. Не удивительно. О похоже он сильно болен. Громко кашляет… Ох… Аж до крови. Жуть. Пойдём дальше, ему немного осталось. Не дай бог ещё увидит и пойдёт за нами, чтобы помогли. А я не хочу тратить на это время. Ты же помнишь, что нам надо ещё сходить… ***Кровь быстро смылась дождём. Пальто давило мёртвым грузом, полностью пропитавшись влагой, так что оно больше мешало, нежели помогало, но мальчику хватило сил лишь сесть в грязь и сжаться в комок, чтобы стать незаметнее, чтобы было не так холодно, не так больно, не так долго падать. Зубы плотно стиснуты, чтобы не закричать от боли, которая раздирала горло уже который день. Даже слюна приносила мучения, поэтому он её сплёвывал, если конечно хотелось пить не настолько сильно. Но от этого можно избавиться, а дышать приходилось ртом, что приносило не меньше проблем. В носу как будто было что-то маленькое, что-то глубоко запрятанное, что дышать им было невозможно. От такого дыхания ещё и была тупая боль в груди. От холода, от того, что он упал недавно, от того, что его побили каких-то два мужика. Чёрт его знает. Но чем ниже, тем хуже. В животе не было ничего уже вторые сутки, он невыносимо болел, но мальчик уже так привык к этой боли, что она стала фоновым шумом. Чёрные пряди волосы прилипли к лицу, по которому бесконечно скатывалась вода и то, что он никогда не признает вслух. Ещё немного и смерть заберёт его. Больше не надо будет мучаться. – Что ты тут делаешь? Мужчина среднего роста, но массивный, с длинной бородой, глаза были обманчиво добрыми: в глубине непроглядная тьма, но дождь размывал это видение, скрывал, словно соучастник, но при этом его не подпускали близко, укрываясь зонтом. Он подошёл так незаметно, что напугал до жути. Карие глаза наполнились страхом, потом недоверием и в конце концов показной агрессией. Худощавое тело моментально поднялось, как будто все конечности не сводило от холода, но он этого не замечал. Ему было страшно, адреналин придал желание выживать, хотя вроде недавно уже смирился. – Не подходи! – голос был охриплым, но твёрдым. Мальчик сделал шаг назад, но поскользнулся и полетел вниз. Он уже представил как упадёт и теперь точно всё. Смерть, рай или ад, а может... Руку резко сжали до боли, зато он остался цел. – Чего же ты так испугался? Я не причиню тебе зла. – Голос был нарочито мягким. – Отпусти меня! – Дышать он стал чаще, опаснее, как будто ещё чу-чуть и он ударит в это слишком доброе лицо. Он привык, что все хотят причинить ему вред, надо было защищаться, надо бежать, надо спасаться. – Тише, спокойнее. – Он тихонько усмехнулся и ослабил хватку, но руку не убрал. – Я хочу помочь. Тебя как зовут? - Я сказал, отпусти меня! – Мальчик отчаянно пытался высвободить руку, но он слишком ослаб от болезни, от недостатка полезных веществ, хотя бы просто какой-нибудь еды. Глаза покраснели, и откровенно сказать, выглядел он жалко и по детски беспомощным. Незнакомец притянул его ближе к себе и обнял. Мальчик почувствовал тепло, его тело задрожало сильнее. Он не ответил на объятья, только сжал кулаки, что костяшки побелели. Кончик носа защипало, губа была прикушена до крови, чтобы она не дрожала, хотя этого не было видно: он уткнулся лицом в грудь этого человека. Они простояли так под зонтом, укрывшись от дождя где-то минут пять, может и десять, может простояли так ещё немного, но молчание было прервано. - Ты любишь цирки? – К чему это? – голос был приглушён, но похоже его впервые в жизни слушал так внимательно, что услышали даже через весь внешний шум. - Я владею цирком, вот и стало интересно. Есть одно предложение. - Какое? – Он поднял голову, чтобы посмотреть в глаза, но его прижали обратно, запустив руку в чёрные волосы с единственной белой прядью. - Я задал вопрос первым. Ответишь – узнаешь. - Я ненавижу цирки. – И почему же? – Мужчина удивлено усмехнулся: обычно, дети любят цирки. – Да потому что там издеваются над животными! – Голос надломился где-то на середине фразы: он не привык к таким откровеньям. Его мыслям и не интересуются вообще. – Понимаю, я тоже это не очень долюбливаю, поэтому я создал свой цирк, где никто над кем не издевается, где все желают только добра. Ты будешь дрессировщиком, будешь ухаживать за двумя замечательными собачками. Тебе так мало, а уже станешь известным на весь мир. У тебя будут трое друзей, они почти такого же возраста, чудесные ребята. Мы как дружная семья. У тебя есть семья? - Нет. – Посмотрел бы он вверх, увидел бы победную ухмылку, которая никак не вязалась с образом добряка. - А теперь будет. Если ты, конечно, согласишься. Плечи слегка расслабились, но не до конца. Это было очень заманчивое предложение. Тебе обеспечат ночлег, еду и.. славу? Ему всегда хотелось, чтобы люди смотрели на него, чтобы понимали, что они потеряли, чтобы жалели о каждом своём слове, которое сказали ему. - Я согласен. Глаза мужчины засветились от восторга. Он разомкнул объятия, но оставил руку на худощавом плече, ведя его туда, где не хватало последнего пазла для полной картины. – Замечательно, нам не хватало именно тебя. Пошли, мой помощник о тебе позаботится. Так как тебя зовут? Вот меня Карабас, но можешь называть меня своим отцом. – Меня никак не зовут. – Мальчик смотрел под ноги, чувствуя, как вода хлюпает в ботинках. Спокойно шёл, давая себя вести. Он ненавидел себя за это. – Правда? Так у тебя такая возможность, ты можешь выбрать любое имя. Как ты хочешь, чтобы тебя называли? – Я не знаю. – Тогда может тебе понравится... – Карабас выдержал театральную паузу. – ...Артемон? Такое значение! Храбрость, защита, сила. – Сойдёт. – Мальчик решил не показывать, что ему понравилось, стараясь вести себя сдержано, не показывать эмоции, как будто до этого он не разрыдался. – Замечательно, Артемон, тогда давай пойдём быстрее. Не хочется мокнуть, правда? Он что-то утвердительно промычал, и они пошли дальше: ближе к счастью, ближе к нормальной жизни, ближе к новому развороту книги. Правда он ещё не знает, что разворот такой же грязный, тёмный и уродливый, как и вся остальная книга, где единственное светлое пятно — это его белоснежный изъян, вокруг глаза, переходящее на волосы. ***Они дошли до тяжёлой двери, сделанной из тёмного дуба, в коридоре было темно, окон не было, а светильник не сильно помогал разогнать эту бесконечную тьму. По краям были высечены узоры, какие-то угловатые, неумелые, жестокие. Сама дверь была без узоров, лишь два слегка выпуклых квадрата во всю дверь. Артемон встал в ступор: от этого места веяло опасностью. - Чего ты? Заходи. Тебе помогут, мой помощник – Дуремар - очень добрый. – Карабас открыл дверь и подтолкнул мальчика внутрь, заходя следом. Дверь закрылась с небольшим порывом воздуха, и они оказались в маленьком кабинете: пути назад нет, бежать поздно. Напротив двери, как только входишь, было огромное окно. Сейчас оно было закрыто и из тьмы на него падал дождь: громко, зло. Окно обрамляли шторы висели большими полотнами плотной чёрной тканью. Большие стеллажи, снизу с ящиками, стояли по бокам, от пола до полка, от стены до стены. Они были заполнены стеклянками с различными жидкостями: бурый, грязно бардовый, коричнево чёрный, тёмно-зелёный с вкраплением черного, блювотно жёлтый, но самое распространённое – мутная жидкость. Посередине стоял большой, из тёмного дуба, с такими же узорами, как на двери, стол. Он был завален какими-то бумагами, записями о ком-то, о чём-то - ничего не видно; в чернилах стояло длинное перо; свеча догорела уже до середины, стоя в железном подсвечнике, с царапинами, подтеками парафина: за ним явно не следили – не настолько дорог. На полу же был когда-то яркий и мягкий ковёр, который теперь стал серым, пыльным, в грязи от ботинок. На нём же рядом со столом стоял обычный, ничем не примечательный стул, сделанный из того же темного дуба. Напротив него было глубокое кресло тёмно-бордового цвета. И в нём сидел достаточно забавный в своей внешности хозяин этого странного и загадочного места. Этот человек сразу поднялся из-за стола, как только увидел Карабаса. Артемон, находясь всё ещё в ступоре, не мог отвести взгляд куда-либо, поэтому он стал рассматривать человека, который был буквально в метре от него. Большие растопыренные уши, как у Чебурашки, два кроличьих зуба, выглядывали из-под верхней губы, сами губы были тонкие, с лёгкой доброжелательной улыбкой. Маленькая, водянистая бородка и такие же усы. Надо было сбрить их, как и волосы, которых собственно и не было. Голову украшала лишь шляпа, которая из-за своей формы оттопыривала уши ещё больше. Его вид успокоил и рассмешил Артемона. Этот человек разбавлял атмосферу, он казался безобидным. Эх, наш мальчик совсем перестал осторожничать. — Здравствуйте, а это у нас кто такой? — Голос был слегка сбивчивым и торопливым, как будто боялся, что что-то забудет, или этот страх из-за чего-то ещё? Мальчик удивился, такой устрашающий внешний вид кабинета, но произнести что-то не смог: остаточный страх. — Это Артемон, теперь будет у нас дрессировщиком. — Быстро ответил за него Карабас, видя заминку. Он подошёл ближе к Дуремару вплотную и прошептал что-то на ухо. Из-за звуков дождя о стекло было не расслышать, что же там за секретный разговор. — Ага... Понял... — Одними губами произнёс помощник и, выпрямившись, снова улыбнулся и указал на тот самый стул. — Присаживайся, сейчас всё быстро сделаем, и ты пойдёшь спать. Артемон опустил взгляд на стул как будто впервые его видит, но не сделал ни шага к нему: как же устрашающе выглядели две большие фигуры, которые обсуждали что-то. Что? Его? Что они хотят сделать? Почему их улыбки такие фальшивые? — Я понимаю, что тебе страшно в незнакомом месте, но могу тебя уверить, здесь тебе не хотят причинить зла, я лишь вылечу тебя, чтобы тебе было не так больно. Мне лишь сказали, чтобы я вёл себя с тобой осторожнее: Карабас о тебе так волнуется, хотя вы не так долго знакомы. — Продолжил он, а рядом стоящий человек изобразил, что у него заслезились глаза: он поспешно отвернулся к окну. Артемон не понимал, что происходит, но его взяли за ручку и довели до этого стула. Он сел, а Дуремар взял стетоскоп накинул его на шею и начал осмотр. Проверил зубы - не идеально, но сойдёт; язык был весь в налёте: образовался от простуды; ему дали какую-то тёмную, горькую жидкость – микстура от простуды; глаза слегка покрасневшие, но пожалуй за пролитые слёзы отвечает психолог, а не он; уши пришлось почистить; дышать ему было тяжело, но рёбра были в порядке, разве что пару синяков, как и по всему телу – их намазали какой-то мазью, которая холодила кожу; все видимые царапины были обработаны йодом: Артемон шипел, но всё же не дёргался и достаточно спокойно перетерпел эту боль. На это всё ушёл час. Ещё в самом начале Карабас ушёл, сказав, что ему нужно подготовить спальню. — Молодец, хорошо справился. Сейчас последнее и пойдёшь отдыхать. — Дуремар подошёл к стеллажу, беря какую-то склянку с кроваво бордовой жидкостью. — Боишься уколов? — Нет… А зачем укол? Вроде же всё уже… — Мальчик напрягся, вжимаясь в спинку стула. По-честному, он боялся уколов: тоненькая игла входит под кожу, прорываясь через каждый слой к мышце. Лучше не представлять. — Не переживай, это обезболивающее. — Точно? — Точно. Шприц уже был наполнен. Странно, что оно не прозрачное. Откуда-то была мысль, что обезболивающее должен быть прозрачным, но точно не таким. Артемон тяжело сглотнул, снова почувствовав боль в горле. Он обнял сам себя, чтобы прикрыть ладонями плечи. — Артемон, давай, это не больно. Ты же не хочешь всю ночь ворочаться и пытаться найти позу, чтобы ничего не болело. Мальчик опустил руку пониже, но продолжал сжимать себя, так было легче это пережить. Он зажмурился, стараясь думать о другом, но он всё чувствовал: сначала прохлада от ватки, а потом резкая боль от того, что игла пронзила кожу и мышцу. Он стиснул зубы, а в следующую секунду уже снова почувствовал ватку, только уже сухую. Он открыл глаза, которые были слова стеклянные и блестели на свету свечи. Дуремар улыбнулся. — Молодец. Теперь держи ватку, кровь перестанет течь и всё, сможешь идти. Артемон перехватил ватку из других рук и прижал её. Но чувствовать он стал себя хуже: руки начали немного подрагивать, тошнота подкатывала, всё тело напряглось. Помощник лишь посмотрел на него секунду: бледное лицо, расширенные зрачки – и указал на тазик, стоящий в углу. Так спокойно, как будто всё идёт по плану. Мальчик встал, слегка пошатываясь, подошёл к тазику. Он рухнул на пол, колени ударились, но он даже не почувствовал. Его сразу же согнуло и вырвало. Горло раздирала боль, тонкие красные линии плавали в жёлто-зелёной жидкости – желчь, не инче, ничего другого в желудке не было. Он зажмурился и вдохнул сквозь зубы, стараясь не разрыдаться. Он чувствовал себя ужасно. Дуремар подошёл к нему, и подал влажную тряпку, чтобы вытереться. Артемон бы хотел оттолкнуть тряпку; сказать, что его отравили; спросить, что с ним сделали; ударить по этой ушастой роже. Но он и движения не сделал, продолжая сидеть с опущенной головой, поэтому ему протёрли рот и схватили под руку. — Пойдём, это просто побочный эффект. Твой организм ещё не привык, но могу уверить – на утро будет лучше. — Он поволочил мальчика, беря почти весь его вес на себя. ***Небольшая комнатка была в полумраке, освещаемая небольшой лампой. Окно такое же как в кабинете Дуремара, но теперь зашторено шторами и звук дождя был не слышен через плотную и тяжёлую ткань. Под окном стоял большой дубовый стол, придвинутый к стене, там же был и стул. Раскладушка стояла вблизи с дверью, вдоль стены. Тонкий продавленный матрас; два одеяла, видимо, чтобы скомпенсировать то, что оно очень тонкое; подушка среднего размера, взбитая. У противоположной стены стоял шкаф из того же материала, что и стол со стулом. На весь пол раскинулся ковёр, который некоторыми местами поднимался бугорками – неровности пола, которые пытались скрыть. Что было Артемон помнит слабо. Его положили на кровать, и он сразу отключился, а кто-то продолжал бодрствовать и обсуждать свои планы. ***Карабас и его помощник вышли в коридор, прикрыв за собой дверь. — Я всё сделал, как вы и просили. — Дуремар говорил ещё торопливее и с небольшими повторениями слогов. — Вколол ему ту самую смесь из… — Я не хочу знать, что туда входит, давай ближе к делу. — Перебил мужчина, слегка поморщившись. — Ах, да-да, сейчас… Ему придётся давать больше животного белка, да и еды в целом, а также нужно составить ему комплекс упражнений… Но зато его сила возрастёт в разы. Правда агрессия будет немного больше, чем надо… Он будет дерзить, но, если подумать, это пустяк. — С его агрессией я быстро справлюсь, а ты лучше иди и составь ему этот… Комплекс. — Разговор об этом мальчике явно вызывал у него отвращение, поэтому, развернувшись, его фигура скрылась достаточно быстро, оставив лишь отголоски массивных, громких, как раскаты громов, шагов.