Шестерни души

      Всякий раз, когда Юджин подтрунивал над ним по поводу отношений, Вэриан с завидной невозмутимостью отвечал, что у них с Наукой всё взаимно, спасибо за беспокойство. И при нынешней редкости взрывов в его мастерской это даже не было ложью...       Но если серьёзно?       Вэриану до жути хотелось простого человеческого тепла. Отец, хоть и периодически помогал в работе, не мог оставаться во дворце постоянно, да и на ласки он всегда был скуп. Конечно, практически под боком у тактильной кронпринцессы крепкие объятия неминуемо настигали придворного инженера — разве с Рапунцель может быть иначе? — да и с остальными друзьями Вэриан контактировал довольно часто... Но с некоторых пор это перестало заглушать неуютную тяжесть между лопаток. Не помогало и то, что Рудигер начал всё чаще оказываться не рядом. Видимо, в отличие от хозяина, енот «завёл подружку».       Объективно алхимик не был одинок. Субъективно же... Вэриану хотелось взвыть. Нет, не хотелось, конечно, но парень каждым натянутым нервом ощущал, что находится в ничтожном шаге от этого.       У одиночества ведь есть разные грани, и эта — одиночество «в толпе» — была парню давно и хорошо знакома. Для родной деревни Вэриан всегда был немного чужаком и много — чудаком. Те редкие ровесники, что жили по соседству, сторонились его, и спустя года никто уже не мог сказать точно: мальчишка оказался изгоем из-за своих интересов или обратился к книгам, именно когда почувствовал себя неуютно… Как бы то ни было, придворный инженер не собирался снова в этом копаться — себе дороже. Это он уяснил.       И всё же между Вэрианом и его близкими, словно стояла стена из толстого стекла: они были рядом, но только лишь где-то рядом. Стыд за эти чувства притворно ласково обнимал, противными мелкими коготками царапал спину и плечи, шептал с приторной улыбкой... Разве в праве ты, вкусивший подлинного одиночества, претендовать на большее, чем имеешь сейчас?       После того безумия, которым была его жизнь, парень с уверенностью мог сказать: его друзья и семья замечательные (хотя бы и потому, что они у него есть). Вэриан ценил каждое доброе слово, каждый тёплый взгляд — особенно, когда даже три года спустя люди смотрели косо и припоминали его ошибки иной раз даже не за глаза, — но всё тепло родных проходило как-то вскользь…       А в последнее время алхимику не работалось. Он всей душой любил своё дело, но вот уже пару месяцев не мог, как прежде, уйти в него с головой, позабыв обо всём остальном. Периодически Вэриан не спал ночами, но теперь — не потому, что был увлечён очередным проектом. Он просто не мог уснуть.       И тогда тугая струна, натянутая промеж лопаток, гудела, словно кто-то играл на ней заунывную, безнадёжную мелодию. Парень старался подавить этот гул одеялом, заглушить его, лёжа на спине, но лишь пялился в потолок и ждал. Ждал, когда усталость соизволит подарить ему пару часов беспокойного сна.       Каждое касание тревожило эту струну. Бередило душу так, что не успокоить, не унять…       Никто понятия не имел, что Вэриану безумно хочется продлить прикосновение всякий раз, когда он отмахивается с наигранной строгостью занятого учёного. Как же в эти моменты сокрытая от чужих глаз душа стенала надрывным плачем той проклятой струны… Никто не знал, что после каждого бездумного касания придворный инженер давил в груди отчаянный вой, сохраняя на губах непринуждённую улыбку. И если прежде Вэриан не был хорошим лжецом, то за три года он поднаторел в этом деле. Особенно, когда речь заходила о самообмане.       «Не тянись, не надо», — твердил он сам себе, старательно не подаваясь вслед за теми, кто насмешливо трепал чернильные волосы и легкомысленно хлопал по плечу. Может быть, сумей парень принять, что нуждается в тепле и уюте, — было бы легче? Но Вэриан убеждал себя, что давно вырос из этого, и отгонял тяжёлые мысли. Стыдно было признать, что от малейшего нежного прикосновения он готов был расплакаться, как дитя.       Иногда парню казалось, что Каталина замечает. Что она улавливает, как его тянет прижаться к чужой ласковой руке. Но девушка ни разу не задержала проницательный взгляд достаточно долго, чтобы Вэриан разглядел в нём свою неспособность скрыть порывы уставшей души.       А ведь было в Каталине поразительно глубокое уважение к человеческой душе. Откуда оно взялось за диковатыми повадками воровки-сиротки, которые просвечивали и спустя годы порядочной жизни? Ланс ли привил своей рыжей дочурке? Сама ли она научилась, снося тяготы судьбы? Вэриан не спрашивал. А Кэт не спрашивала о его лживых улыбках.       Бесцельно перекладывая чертежи в своей мастерской-лаборатории, Вэриан просто убивал время, которое мог бы провести с пользой. Сам себе он говорил, что наводит порядок.       Порядок? Смех да и только! Чтобы навести порядок в его мастерской, мало сидеть за столом и передвигать по нему предметы, компонуя так, чтобы они занимали меньше места... и становились труднодоступнее пропорционально своей компактности. А весь этот хлам? Зачем ему столько огарков свечей при ярких, стабильно работающих лампах? Зачем оставленные повсюду огрызки карандашей, которые давно пора бы бросить в топку? Зачем обрывки бечёвки?..       Себе Вэриан твердил, что так и надо: в этом бардаке он находил что угодно машинально, когда оно могло пригодиться и пригождалось... Вот и всё. Дело совсем не в том, что это был весь его уют, пускай и специфический.       Алхимик потянулся к успевшему запылиться листу. Cтоило перчатке попасть под золотые лучи, лившиеся из окна, как свет потускнел. От набежавшего облака в мастерской вмиг стало темно, как вечером. Даже так видно пыль. Надо бы убрать к остальным устаревшим чертежам...       Придворный инженер откинулся на спинку стула, обводя помещение взглядом.       Парень давно подумывал заглянуть в библиотеку и поискать старый план дворца, в том числе и для того, чтобы выяснить, что было прежде в месте, ставшем его обителью. Дверь находилась на полтора метра выше пола, одно окно — на два, другое — вовсе под высоким потолком. Впервые увидев это помещение, шестнадцатилетний парень растерялся: всё это — в его распоряжении?..       Минуло три года. Приставная лестница у двери сменилась добротным помостом с надёжными ступенями, узкий нижний подоконник обзавёлся удобным сиденьем и собственной лестницей. Стены укрылись рабочими чертежами, своими и чужими рисунками, заставленными полками и шкафами.       На широком столе и верстаке поселились инструменты, макеты, запчасти, музыкальные шкатулки и собранные просто так безделушки... В обустроенную не без помощи друзей мастерскую Вэриан постепенно привнёс жизнь своим организованным хаосом. Неудивительно, что это помещение выглядело более жилым, нежели выделенная придворному инженеру комната.       Даже посреди ночи друзья в первую очередь искали алхимика в лаборатории.       Не прошло и года, как они смирились с тем, что Вэриан скорее уснёт за столом, чем доплетётся до комнаты, под утро сдавшись сну. Так в мастерской появились матрас-рулон и одеяло, а угол, который Рапунцель оградила шторкой, в конце концов стал местом отдыха не только для придворного инженера. Парень даже не заметил, когда друзья притащили туда несколько подушек.       Но, поскольку помещение формально всё ещё было нежилым, мало кто считал нужным осторожничать, заявляясь в лабораторию. Пара неожиданных взрывов научила алхимика запирать дверь во время работы, от которой нельзя отвлекаться.       И не сказать, что Вэриана было столь легко напугать неожиданным появлением настолько, чтобы эксперимент пошёл не так...       Просто со временем друзья совсем перестали осторожничать. Парень признавал и свои ошибки, и свои недостатки, он спокойно принимал шутки на этот счёт и даже сам смеялся... Но тонкую, не известную до конца даже самому алхимику грань было пересечь ужасно просто. Грубая шутка, неприятный тычок под рёбра — мелочи, на которые он не обижался, но которые тем не менее саднили в душе. Разве только Каталина всегда стучала, прежде чем войти, и никогда не старалась дёрнуть или уколоть. Случалось даже, что, когда отросшая чёлка во время работы лезла в глаза, а руки парня были заняты, из всех только Каталина аккуратно убирала пряди с его лица, старалась заправить их за уши. И Вэриану действительно нравилась её бережность. Девушка умела веселиться, не царапая словом и делом по живому, и, несмотря на то, что Вэриан привык к несколько угловатому юмору и самоиронии... Это было так чертовски приятно, что улыбка возникала сама.       Если бы он только задумался, то, может быть, заметил, что с рыжей ему становилось теплее...       Всякий раз, когда Юджин подтрунивал над ним по поводу отношений, Вэриан невольно вспоминал свою нелепую влюблённость. И в душе фантомно вспыхивали огоньки стыда и тоски. Каким же самонадеянным и глупым он был..! Но разве мог кто упрекнуть парня в том? Да если уж сам Юджин в четырнадцать не вытворял того, о чём неловко вспоминать, то алхимия — всё равно, что магия! Впрочем, Фицерберт до сих пор иной раз умудряется...       — Очки! Слышал новость?       Алхимик не смог бы однозначно сказать, чему обязан хорошей реакцией, но только она спасла его от явно неприятного падения со стремянки. Вэриан задвинул папку со старыми чертежами на место и закрыл шкаф.       — И тебе привет, — фыркнул он, спускаясь с лестницы. — Что за новость?       Придворный инженер почуял неладное в тот миг, когда губы Юджина изогнулись в широкой не то лукавой, не то довольной ухмылке. Капитан гвардии вальяжно привалился к дверному косяку. Алхимик готовился к худшему...       — Кассандра вернулась! — довольно объявил мужчина.       ...И не прогадал.       В первые секунды Вэриан не ощутил ничего. Затем в груди заклокотало тоскливо ноющее чувство, зачастило сердце, похолодели в перчатках руки. И этим Юджин рассчитывал его порадовать? Как же глупо… На миг прикрыв глаза, парень отчётливо ощутил разочарование и в собственном благоразумии.       Вот он, затасканный конфликт разума и чувств. Прекрасно осознавая обречённость этой влюблённости, алхимик так и не сумел окончательно погасить неуместные порывы души.       — ...Пошёл принести им обед, так что присоединяйся, — продолжал с улыбкой болтать Юджин, даже не подозревая, что внешне спокойный, но поглощённый внутренней бурей придворный инженер даже не слушал Его Высочество.       — Конечно, — сухо улыбнулся Вэриан, и взгляд голубых глаз скользнул к последней музыкальной шкатулке, — только закончу одно дело…       Даже хорошая реакция не могла спасти Вэриана от столкновения с Рапунцель. И, разумеется, лучившаяся счастьем кронпринцесса, в свою очередь, просто не могла не пригласить его на вечеринку в честь возвращения подруги. Они с Юджином стоят друг друга…       Сумка, скрывавшая тонкий механизм, оказалась очень кстати. Да и отец правда давно уже звал его зайти домой...       Лишь на последнем повороте перед заветной дверью придворный инженер усомнился в разумности всех своих действий с появления Юджина в мастерской. Но шкатулка, над которой парень столько корпел пару лет назад, одномоментно стала невыносимо мозолить глаза и тревожить уставшее, одинокое сердце. Отдать и отпустить. Избавиться от лишнего повода думать о заведомо безнадёжных чувствах. С глаз долой, из сердца вон — разве не так это работает?..       И почему же не сработало в прошлый раз? Кэсс ушла, а Вэриану было чем заняться... Так почему же? Стоило принцессе рассказать, что у Кассандры в детстве была музыкальная шкатулка, как из-под руки всё ещё незримо, но тяжело переживавшего первую любовь алхимика вышли чертежи. Разносторонние интересы не ставили парню и крохотного шанса не сделать эту глупую мелочь. Сущий пустяк, которым в последующие месяцы алхимик непрестанно травил себе душу. Знал, что надо прекратить, и не мог…       Но ведь и на этом всё не закончилось.       Фиолетовая, увитая зелёными узорами шкатулка в сумке — пятая версия. Придворный инженер дорабатывал и переделывал их, стараясь довести до совершенства. Так продолжалось, пока чувства не задохнулись, подобно огню без кислорода.       И вот опять. Возвращение Кассандры болезненно раздуло угли, которые, как Вэриан надеялся, давно и навсегда остыли. Наивный. Когда вообще его надежды оправдывались?       — Знаешь, Кэсс... Я любил тебя.       Так до смешного легко сказано. Точно не он бегал за ней хвостиком в день научной выставки, не он отчаянно надеялся переубедить ту, кого всё ещё считал подругой.       Если бы три года назад парень мог излить ей душу...       «Ты даже не представляешь, Кэсс, как я хотел, чтобы ты услышала мои увещевания тогда, в башне... Мне ведь было абсолютно всё равно, как далеко ты зашла: за всей бронёй и суровой холодностью я видел лишь ту, кто поставил наивного ребёнка выше своей мечты. И тот удар, от которого стало больно дышать… Даже он не отвадил меня пытаться достучаться до тебя. Не знаю, что бы я делал, будь на твоём месте кто-то другой, но одно могу сказать наверняка: я не желал тебе повторения моего пути».       ...Как же всё-таки хорошо, что у Вэриана такой возможности не было. Ему есть о чём в этой жизни сожалеть, и всё же приносит некоторое облегчение факт того, что влюблённый бред не успел войти в этот список.       — Даже когда заковал в янтарь? — с доброй насмешкой отозвалась Кассандра.       Минуло три года. Для неё это всё стало лишь шуткой, незначительным пустяком..? А Вэриану — что ножом по сердцу. Один и тот же грёбаный кошмар будил его последние пять лет. Вот только с некоторых пор фигурировать там стал не только отец алхимика...       Не отрывая взгляда от окна, не разнимая скрещенных на груди рук, парень нацепил полуулыбку. Кэсс ведь пошутила.       — Не знаю, почему механизм сработал, но я не стрелял.       Это звучало ужасно жалко и бестолково после столького времени. Бессмысленное оправдание, которое он не успел сказать ей тогда и, наверное, не должен был говорить сейчас. Зачем? Она даже не придаёт значения тому, что было, так зачем он...       — Думаю, это сделала Зан Тири. Ей было на руку, — легко пожала плечами Кэсс.       Вэриан молчал. Молчала и Кассандра. Между ними восемь лет, сломанные рёбра и непреодолимая пропасть мировоззрений — до смешного мало общего.       — Есть шнурок? — вдруг поинтересовалась она.       Даже не задумываясь, парень сунул руку в сумку и выудил оттуда тонкий чёрный шнур, которой без труда тянулся, но требовал огромных усилий для разрыва. Очередное изобретение.       Вэриан не оборачивался, пока не услышал, как Кассандра довольно хмыкнула:       — Так-то лучше.       Сердце ощутимее заколотилось о рёбра, словно кто-то устроил за ним погоню. Рапунцель рассказывала, что, уходя, Кассандра надела подаренное алхимиком ожерелье. Ожидаемо не увидев его при встрече, Вэриан подавил горькое разочарование. Но теперь, когда кассандриум вновь красовался на шее девушки, парень острее прежнего ощутил нелепость своей, казалось, остывшей влюблённости.       Пускай Кэсс и не улыбалась открыто, но какая-то особая, неуловимая улыбка смягчала все её черты…       Взгляды на миг встретились. Придворный алхимик поспешил оторвать свой от той, при мысли о ком по-прежнему частило сердце. С этим давно пора заканчивать... Должно быть, глаза выдали его, потому что Кассандра, как бы к слову, спросила:       — Ты ведь переболел этим?       Он снова ощутил себя излишне самонадеянным мальчишкой, которого ткнули носом в его глупость. Грудь сдавило, поперёк горла встал ком. Переболел ли он ей? Какая хорошая шутка... Вэриану потребовалось всё его самообладание, чтобы с улыбкой, ровно и обманчиво легко выдохнуть ложь:       — Да.       — Вот и славно.       Когда-то он считал, что обманывать нельзя. И так было до тех пор, пока лгать не пришлось самому себе...       Но у всего есть предел. А ведь хрупкий же это механизм — душа…       Ну и что? С чертежами Деманитуса он справился, дюжину автоматонов собрал и даже за решёткой не развалился! Что ему душа? Пустяк! Он же сумел направить чужую на нужный ему путь, так разве с собственной не совладает? Вот только в груди скрипит протяжно, а шестерни так и норовят разбежаться из-под рук. И он стоит с застывшей на губах улыбкой, не видя ничего дальше царапин на стекле и ничего больше не чувствуя.       Вэриан мог бы сказать, что удивлён, но это было бы бесполезной ложью. Всё закономерно, именно так, как происходит всегда: сколько бы ни держался повреждённый механизм, в конце концов он перестаёт работать.       И душа не стала исключением.