Любовь в крови

Нет, я сказал, вернись ко мне! Не вырывайся, не говори мне нет Нет смысла бегать по кругу Ведь ты сама понимаешь Что мы созданы друг для друга Рокот раздаётся по всему помещению, разносясь и рождаясь в каждом уголку тёмной квартиры. Торшер загорается в моменте озаряя всё вокруг кругами тёплого света, щекоча едва касаясь босых, хрустально-тонких ног. Шёлковый халат наспех накинутый поверх сгорбленных, сонных плеч, ласкает своим природным холодом тело, залезая туда, где горит надежда что его руки окажутся именно там. В самом нужном, желанном, пылающем огнём месте. Обожгут её, сожмут в тиски и растрощат все новые побеги завязавшейся неловкости. Это ощущение усиливается, пока Рен , не удосуживаясь глянуть в глазок, отворяет дверь перед своим мучителем-соблазнителем. Кровь смело забегает под края рубашки, раскрывая её глазам то что она окажется там же, сольётся с его потом, желанием, с ним, с чужой кровью воедино, в единый организм, такт в такт. —Малышка Рен, тебя не учили смотреть в глазок? -полуулыбка озаряет красивое до изнеможения лицо, что между ног мокреет, а пальцы скручиваются в невообразимое криво образное подобие кулака. Ломает короткие ногти о ворот его рубашки, жадно, пылко, с животным голодом затягивая его за порог их квартиры. Ладони скользят, размазывают чужую кровавую жижу, что в некоторых местах покрылась коркой с трещинами по щекам, затягивает его в пучину удовольствия. От этого действия у Рана под веками сверкают фейерверки различных форм, а её язык толкает его в самую глотку, заставляя его давиться, захлёбываться в собственных или её слюнях, вязко обволакивающих всю полость рта, желудка, мозга. —Не учили, за то я умею кое-что другое.-томный голос выходит вместе со сбивчивым дыханием, выдавая её с потрохами, то, насколько всё плохо с самоконтролем. Он просто отсутствует, пока Ран рядом, близко настолько, что провода в квартире плавятся, а меж телами нет свободного места даже для атома. Границы стёрты, растерзаны, уничтожены с тем же грохотом, что был слышен во входную дверь поздней, одинокой ночью. Попущенный галстук туго стягивающий пульсирующую шею, стал его личным, интимным поводком, Ран готов быть ведомым в её руках, как верная собака, лишь бы у её изящно-манящих до потёкшей со всех мест смазки ног. Рен затягивает в ближайшую к их терпению спальню, не нашлось бы комнат, где их тела не сплетались бы в один клубок. Швыряя растрепанного Рана на облачно мягкую постель, ловит всеми клетками души и тела его надменно-жаждущий её взгляд. Он раздевает её без помощи рук, уплетая как сладкоежка каждое движение, что мажет по аппетитным изгибам расширенными эйфорическими зрачками. Природный наркотик, она подсадила его на эту иглу, а он посадит её на свою. И оба получат свою долгожданную дозу. С плеча беззвучно спала ненужная ткань, оголяя пару сантиметров кожи, что пылала, искрилась от витающего в густом воздухе напряжения. Ран выдыхает некрасиво-шумно, бесстыдно, как самый грязный развратник, что готов был прямо сейчас сорваться с добровольной цепи. Рен грациозно, на носочках ступает к своей жертве, что открыта для охоты, и как самый большой гастрономический ужин накрыта прямо перед ней. Всё для неё, всё самое вкусное и лучшее. Колени пропускают стук об паркетную доску, не щадя нежные суставы, с небрежной вальяжностью, что сменила страстные поцелуи в коридоре, проводит кончиками пальцев по натянутой до беспредела ширинке. Из-под костюмной ткани проступает влажное пятно, оставляя на коже приятное чувство власти и обожания. Рен не спешит, смакуя, растягивая его нервные клетки до состояния пока он не будет умолять, разламывает его волю в дребезги, подчиняет одними прикосновениями. Ран откидывается спиной назад, раскидывая руки, он сдаётся, выходит с белым флагом и машет перед ней этой тряпкой. Лишь бы она начала, лишь бы убила его своими покусанными губами, уничтожила пальчиками играющими на остатках его благоразумия. Потрескивание бегунка, до упора, там где начинается бешеное желания и наступает конец общепринятым приличиям. Приподнимая его бёдра, Рен снимает с него неудобные, будто чужие брюки, следом слетают насквозь промокшие боксеры. Под ними из него сочится бурлящее желание, оно передаётся воздушно-капельным путём к ней, заражая кости, кровь, мозг, сердце. Последнее в упор отказывается работать при открывающейся перед ней картине. Побеждённый (пока что) Ран, с его широко расставленными и играющими с её воображением ногами, подрагивающим от возбуждения, готовым к любым её выходкам членом. Обхватывая его губами, она в одно мгновение собирает как утреннюю росу смазку, что вырабатывает в её организме ещё больше слюны. Солоновато, пикантно, тепло и так, как она любит. Стон вырывается из самых недр лёгких, оглушающий всё живое и мёртвое, он не привыкнет к этому, с ней — никогда. Сжимает простыни, что удобно подворачиваются под руку, но не сдерживается, это ни к чему. Бессвязно молит о чём-то, сам не понимая что городит. Рен лишь смакуя, медленно оглаживает самое чувственное, горячо-трепещущее место под уздечкой, вычерчивая кончиком языка невообразимые никому узоры. Под халатом ничего, только тело, что желает получить его в себе и потому сочится влагой, понемногу стекая на пятки, на которых она елозит чтобы стимулировать итак набухший от всех действий клитор. Мозолистая рука Рана просачивается в тёмные волосы, нащупывая корни и натягивая её глотку на свой член до упора, где её нос сталкивается с каждым новым несдержанным толчком с лобком. В уголках затуманенных глаз выступают слёзы, болезненно-удовлетворённые, пеленой закрывая обзор. Это сладкое, не подконтрольное чувство власти открывает в Ране всё самое страшное, омерзительное, паяющее её рассудок от любого его движения. Рене резко прекращает, собирая всё что натекло от её «работы» одним рывком, и направляет взор из-под слипшихся ресниц прямо на него. По щекам, шее, вниз в ложбинку меж груди капает мешанина сотканная из страсти и любви. —Сядь на меня.-это не просьба, это приказ, тон которым он заставит любого сделать всё, что угодно. И она подчиняется, как самая послушная, покорная до предела девочка. Присаживается прямо на его разгорячённую, раздразненную после её рта плоть. Дополнительной смазки не требуется, она справляется своими силами, истекая безоружно от его вида. Не тая вздыхает с чувством наполненности внутри себя, подначивая Рана своими бедрами и плавными, мелкими движениями вверх-вниз. Он, не терпя отлагательств, впивается в ягодицы словно в последнюю надежду на его спасение, оставляя синяки, как знак — она его. Двигается навстречу, с каждым толчком сильнее, сокрушительнее, снося башню обоим. От неё остаётся одно название, всё тонет в вязком омуте, заполняя пространство. Их много, вокруг, в воздухе, в сексе, в друг друге. Рен падает на него, грудь проступает через тонкую натуральную ткань, но та по швам расходиться, Ран рвёт её не пощадив свой же дорогой подарок. Куски от одежды слетают прямо на пол, наспех кинутые далеко долой с глаз. Она не оставляет его без ответа, в экстазе от каждого хлопка, что раздаётся болезненной истомой в самых недрах паха нащупывает вслепую пуговицы кроваво-белой рубашки и тянет, да с такой силой что пуговицы разлетаются и катятся по паркету. Всё что остаётся меж ними — это тонкие грани раззадоренного от возбуждения воздуха, что залетает в лёгкие от прерывистых вдохов, они доносятся по всем стенам, облетая квартиру и их самих в искушении. Их греховное падение, их большой секрет за массивными дверьми, что связывает по рукам и ногам. Вязкая, смешанная от жадного обмена поцелуями слюна, катится жемчужинами по опухшим губам, пульсирующим шеям, а у Рен она стекает по колотым ключицам и груди, обрамляя вставшие соски. Ран, не смея ждать, ловит их языком и лаская один, по второму проходится свободной крепкой ладонью. В его голове гремит план их большего извращения, обмен природными смазками, то, как он нагнёт её ещё больше, заставляя извиваться под ним словно зажатая в узкие тиски змея. Рен, не умея контролировать своё дыхание, себя, Рана трахающего её в самое нутро всего живого в этом молодом теле, протяжно-развязно выдыхает его толчки через сдавленную от ослепляющей блаженности глотки, что сокращается от каждого порыва внутри влагалища и скольжения клитора по паху партнёра. Обстановка сгущается до самого предела, и Рен, готовясь получить то что желает, теряет это в ту же секунду, как находит. Меж липких ног остаётся неумолимая пустота, пока руки Рана по-собственнически переворачивают её под себя, прижимая к вздымающейся крепкой груди — спиной. Крыльями лопаток ощущает то, как ладонь легла меж ними, заставляя, вынуждая подчиниться его приказам, и кто она такая, чтобы не «сложить своё оружие» и поддаться ему на встречу? Принимая коленно-локтевую, смиренно находит приют в упёртом прямо в неё члене Хайтани. Не спеша, насмехаясь над тем, как она задыхается и скулит, проводит нетерпеливой головкой меж ягодиц, спускаясь туда, где шпарит сильнее Солнца, размазывая их объединённую смазку по всем площади женской нежной кожи. Ран находит идеальный момент её замешательства и входит по самое основание, неумолимо, издевательски, как он любит. Он любит то, как она кричит под ним, пока держит её за таз, всё быстрее насаживая на себя. Порой меняя положение руки, перемещая в любимо-шелковистые волосы и закручивая их вокруг ладони, тянет её голову на себя. Рен шипит, и это сладость что даёт ей боль, сопровождая всё тянущими движениями между бёдер. Она хочет больше, хочет его всего, в себе, на себе, его любовь и похоть, и она получает. То как Ран содрогается внутри, то как он более по-садистски стягивает её кожу ног и ягодиц, резко метаясь в выборе: лучше шлёпнуть или укусить. Но Ран не привык делать выбор, он привык диктовать условия и брать. Рен чувствует, она жаждала этого, пока она заполучала его любовь и голод по ней, он резким хлопком проносится ладонью по ягодице, вынуждая главную мученицу молиться. Молиться своему Богу — Рану, перед которым она всегда станет на колени, а тот, обязательно услышит её молитвы через мычание из-за члена в её рту. Он кусается, как кусается бешеная собака, впиваясь по самые корни зубов, вырывая всю душу из изглоданного тела. Меж шеей и плечом красуется след с совершенным прикусом, с кровью, слюной что тянется от кожи до рта Рана. Его волосы растрёпаны, кровавы, как и потное тело, что от жара и влаги испускает пар вокруг. Он для неё, она только для него, это приносит ещё большую истому в мозгу, запуская химическую реакцию, обладание кем-то, особенно в их больной реальности. В которой, они нашли друг друга, желая испытать каждую клеточку в терпении и послушании, но сдаваться никто не планирует. Последние на ближайшее время толчки, проходят со всей возможностью, в его состоянии после перестрелки, грубо, жестоко, и член пульсирует, отдавая всё что есть в сжавшуюся вокруг него Рен. Ран впадает лицом в белую, худую до прозрачности спину, дыша ртом в позвоночник, кажется, что меж дисков проходит пламя. Но не отпускает её, даст уйти, только когда он позволит. С влагалища падают крупицы, вперемешку со всеми видами выделений, от её смазки и заканчивая спермой Рана, и кровью его врагов. Всё выглядит так, как и их жизнь: развязно, горячо-любимо, по-христиански не верно и моментами отвратительно. Всё как Рен и Ран желают. I'm so tired of playing Playing with this bow and arrow Gonna give my heart away Leave it to the other girls to play For I've been a temptress too long Just... Give me a reason to love you Give me a reason to be a woman I just wanna be a woman