Часть 1

      Город небольшой, провинциальный и отвратный. Тем не менее Кайлу родной и наряду с тем ненавистный; здешние птенцы, готовясь к своему первому полёту, всегда падают ничком в лужу смердящей грязи с окурками и коровьим дерьмом и угождают в злобную ловушку до конца дней.       Отсюда не выбраться, и от происходящего здесь не утаиться в шкафу для одежды в спальне родителей или под кроватью в собственной серой спальне. Монстр схватит за тощую щиколотку, вцепится и раздерёт до кроваво-красного мяса кожу — подтащит к себе поближе и прошепчет в самые губы, противно выдыхая слова, как сизый сигаретный дым: «Ты останешься здесь».       Ты останешься здесь, Кайл.       Его передёргивает. Туман в его голове рассеивается и позволяет Кайлу вновь оказаться в семейной гостиной, перед родителями и младшим братом. У Айка пластырь на щеке, мама удивлена — нет, скорее, шокирована, — а папа смотрит исподлобья и говорит:       — Если ты уверен, Кайл. — Он кивает, потом почёсывает двумя пальцами бородку, уже начавшую седеть, и утыкается взглядом в газету. — Это твоё желание.       Мама же парирует:       — Я не думаю, что это будет хорошо.       Айк чешет нос, склоняет голову набок и выдаёт:       — Тебе уже давно надо бы девку.       Решение принимается почти единогласно. Шейла на него злится некоторое время до конца дня за брошенные в заключение слова:       — Я приглашу её на свидание.       Стэн, когда узнаёт об этом, восклицает:       — Ну и ну!       Кенни же усмехается:       — Ты знаешь толк в сиськах и попках, Брофловски, — и хлопает Кайла по плечу, обнажая щербинку меж зубов.       У Маккормика почти сразу случается приступ смеха, почти истерического, и ему каждый раз приходится поправлять съехавшую набок испачканную в грязи и пропитавшуюся пивом кепку. От него несёт дешёвым пойлом и сладкими цветочными духами Марджорин, а на его щеке — след от слегка красящей кожу вишнёвой гигиенической помады.       Кайл тогда только качает головой и воздерживается от какого-нибудь едкого комментария в сторону своего друга.       Так как город маленький, все друг друга знают, и естественно Кайл знает об Эрике Картман (некоторое далеко не понаслышке). Её боятся все, а души не чает в ней только её матушка.       Эрика — образец тщеславного величия и совершенства.       Она вырезает головы из мелованных страниц девчачьих журналов и вклеивает эти обрезки себе в дневник. И про неё ходит множество ужаснейших слухов. В том числе, что Картман якобы подкладывает тем, кто ей неприятен, отравленные конфеты.       Кайлу становится не по себе, когда он находит у себя в кармане сосательную конфету в фантике. Конечно же, он не стал её есть, опасаясь отравления с летальным исходом. Он просто выбросил её в ближайшее мусорное ведро, а за поворотом встретился с Эрикой. Эрика была подозрительно дружелюбной и вежливой; она даже не указывала на его национальность с ядовитым презрением, а просто накручивала на палец мелированную прядку и щебетала о том, о сём.       С того времени Кайл знает, что он, кажется, нравится ей. И это — в самом деле — страшнее взятых вместе слухов.       Нравиться Эрике Картман — всё равно что быть обречённым.       Она — непостоянство, вихрь и «Звезда Смерти»; она — затянутая середина, фатальный исход и обагрённый занавес с дырками от серебряных пуль. Эрика Картман — выделяющаяся меж других девчонок, запоминающаяся — точнее, вбивающаяся железным и холодным гвоздём в голову — и ночной кошмар многих.       Кайл знает её намного лучше, чем случайный человек с улицы: эта особа не давала ему никакого покоя на протяжении минувшего учебного года особенно. В остальное время — почти тишь да гладь, в отличие от того случая, когда Картман облила его грязной водой из ведра уборщика. Кайл был просто в ярости и будто чувствовал, что вся грязь попадала ему внутрь, въедалась в эпителий органов и провоцировала появление страшного-страшного абсцесса, приводящего к смерти. Кайл кричал и чуть ли не плакал.       Эрика смеялась и даже не пыталась успокоиться хоть немного.       А сейчас эту девчонку — дьяволицу — Брофловски планирует пригласить на свидание и подбирает нужные слова для вежливого и тактичного начала. Не могла бы ты… Нет. Эрика, пожалуйста… Нет. Слишком вежливо и слишком жалко. Эрика, здравствуй, между нами возникали некоторые разногласия…       Кайл яростно мотает головой и вглядывается в отражение в зеркале. Слегка откашливается, прижав руку к губам, и вздыхает полной грудью.       — Чувак, что ты… — Брофловски оборачивается и видит застывшего в дверях Марша, — делаешь?       — Ничего, — чеканит он и поправляет свои волосы, переводя взгляд на зеркало ненадолго.       — Ты любуешься собой?       — Нет.       — Фух, — отчётливо слышится облегчение. — Это выглядело безумно и по-гейски.       Кайл хмурится. А потом думает, лучше бы он действительно любовался собой, а не репетировал чёртовую речь для не менее чёртовой Эрики Картман.       — Я просто думаю.       — О чём? — Стэн пробирается в комнату, прикрывает за собой дверь и добирается до своего друга тремя шагами ровно.       Марш засовывает руки в карманы штанов цвета хаки и мнёт губы. Кайл замечает, что у Стэна потрескавшиеся, обветренные и едва розоватые губы.       — Ты ходил на пруд.       Стэнли вскидывает брови.       — Откуда ты… Да ладно тебе, Кайл. — Он качает головой. — Мне захотелось окунуться.       — Сегодня прохладно.       — Лето же.       — Всё равно прохладно, — Кайл сводит тёмные брови к переносице и вскидывает правой кистью в сторону Марша. — Заболеешь — убью.       — И Кенни?       — И Кенни.       — Так о чём ты думал?       Точно.       — Об Эрике Картман.       — Чувак, я думал, что ты шутишь, — фыркает Марш. — Ты правда хочешь позвать её на свидание? Она же тебе не нравится. Она противная.       Кайл думает, что капли здравомыслия ему ни черта не помогут.       — Мне кажется, я должен это сделать.       — Тебе стоит хорошенько выспаться, и никакая херня тебе казаться не будет.       — Стэн, я просто хочу посидеть с ней где-нибудь в кафе и лажануться. Она наконец отстанет от меня и не будет такой… странной. Я не хочу разбивать ей сердце, потому что, бля, я не бессмертный. Я должен показать, что я недостаточно хорош для неё. Тогда Эрика уйдёт сама.       — Вот теперь я не хочу таскать тебя по врачам, — хихикает Стэн. — Я уж подумал, что ты заболел чем-то серьёзным.       — Не смешно, — возражает Брофловски. Стэн тихо посмеивается ему в ответ. Кайл закатывает глаза и переводит тему, пока разговор не зашёл не туда: — А где Кенни?       — Он ждёт на улице.       — Почему не пошёл с тобой? — спрашивает, кидая взгляд на окно. Вряд ли отсюда можно увидеть дорожку.       — Я не знаю. И я не спросил его об этом. Но думаю, из-за того, что он не успел принять душ, и его волосы выглядят совсем уж… беспорядочными. Твоя мать сошла бы с ума, если бы его увидела, и не пустила бы даже на порог. Ты же знаешь, что она может терпеть только меня.       — Знаю. Она иногда просто невыносима.       — Кого-то напоминает, не так ли?       — Что ты имеешь в виду? — Кайл поднимает одну бровь.       — Возможно, тебе стоит взглянуть в зеркало ещё раз, чувак. — Марш чуть толкает его локтем.       Кайл смотрит в зеркало. Кайл видит своё отражение. Кайл понимает.       — Да пошёл ты, Стэн!       Стэн вновь смеётся и даже не пытается увернуться от слабых ударов в живот, однако те становятся немного сильнее.       — Эй, ты мне так все почки отобьёшь!       — Так тебе и надо, засранец!       — Ну всё! — Стэн вытаскивает ладони из карманов и сжимает пальцы в кулаки. — Готовься пасть смертью храбрых!       Начинается шуточная схватка. Вернее, великое сражение за право называться победителем и ощущать сладкий триумф секунд тридцать после выигрыша.       Запыхавшиеся и покрасневшие друг другу смотрят в глаза с ленивыми ухмылками — замирают.       Кайл думает, что им стоит поторапливаться: Кенни всё-таки ждёт. Стэн думает, что хочет себе барбекю на ужин, и облизывает кончиком языка пересохшие губы.       — Никогда так не делай, когда смотришь мне в глаза и между нашими лицами расстояние меньше фута, — выдаёт Кайл.       Марш моргает, врубается и, фыркнув, смеётся:       — Чувак, у меня просто пересохли губы.       — И я захотел барбекю, — говорят они в унисон.       Брофловски улыбается.       — А я бы не отказался от мороженого.       — Кенни бы взял себе фруктовый лёд.       — Если бы на улице не было прохладно для мороженого.       — Кайл, блин!       Брофловски накидывает лёгкую куртку приятного оранжевого цвета, и друзья выходят из комнаты Кайла, затем — из дома. На дорожке из гравия, рядом с гаражом, стоит Кенни. Его губы изгибаются в широкой улыбке, и он приветствует, отсалютовав ладонью. Кайл машет ему в ответ.       Прохлада летом всегда приятна. С ней можно отдохнуть от жары временами или попасть под летний дождь. Впрочем, Брофловски против дождя: простыть можно.       Они направляются вниз по улице втроём. Кенни идёт в середине и обнимает Кайла и Стэна за плечи, разглагольствуя с особым удовольствием о недавнем просмотренным в кинотеатре фильме. Он почти пересказывает его со всеми подробностями, а потом сбалтывает.       — Это было хорошее свидание.       — Свидание? — спрашивает Стэн, удивившись.       — Она хоть знала о том, что это было свидание? — интересуется Кайл с ухмылкой.       — Любое время, проведённое с чудесной девушкой, я считаю свиданием, — выдаёт Кенни и смеётся. — Если мы, безусловно, наедине. И, конечно, она знала об этом. Она поблагодарила меня за вечер и обняла. Та куртка до сих пор пахнет ею.       — Очень романтично нюхать куртки, — резонно замечает Стэн и посмеивается.       — Ой, да брось, чувак! Я цепляюсь за любую деталь: не так часто же вижусь.       — Ты видишься с Марджорин каждый день, — парирует Кайл.       — С вами я тоже вижусь каждый день, но вы всё равно по мне безумно скучаете.       — С чего ты это взял? — хмыкает Марш.       — А разве это не так?       — Так, но…       — Никаких «но»! — прерывает друга Кенни и натягивает улыбку шире. — Наша дружба слишком крепка для каких-то уточнений. Мы уже, бля, столько лет вместе!       — Мы почти женаты друг на друге, — вставляет Кайл и хихикает. — Но я бы не женился на вас, ребята, без обид.       Кенни охает, театрально — и чересчур — изображая потрясение.       — Это потому, что тебе нравятся большие попки и большие сиськи! Выбрать между нами и сиськами сиськи — у тебя никаких моральных устоев, Брофловски!       — Да! — подхватывает Стэн. — Стыдоба!       — Не издевайтесь, придурки. Особенно ты, Стэн! Ты же знаешь, почему я зову её на свидание! — Кайл переводит взгляд на своего лучшего друга и хмурится.       — Кого? — спереди слышится тонкий голосок. Эрика.       Они останавливаются.       Кайл будто проглатывает язык, стоит ему только взглянуть на неё. Она стоит со скрещёнными руками и хмурится.       — Ну? Кого ты там зовёшь на свидание, Кайл? — Стэн его направляет на нужный разговор, а Кенни слегка пихает бедром.       На лбу выступает испарина. Кайл сглатывает. Ему хочется провалиться сквозь землю. Картман требовательная, и ей нужно всё, до тончайших мелочей, знать.       Только о нём.       — Тебя, Картман! — восклицает тот. «Дорогая Эрика» и подготовленная речь идут к чёрту — спонтанность, нежданность и абстракция.       Картман широко распахивает глаза и ошеломляется.       — Не умеешь ты приглашать девушек на свидания, козёл! — говорит, вздёргивает нос и отворачивает голову в сторону. Она покраснела. — Я подумаю, жидёнок, — смягчает свой тон и делает его сладострастным.       Вероятность того, что она ответит согласием, максимальна и равна единице. Брофловски это знает, и она сама — тоже.       Кенни присвистывает.       — Ну, — шепчет он, — ты сделал это.       — Ага.       Приободряющий хлопок по плечу ни на процент не приободряет.       — Не толпитесь посреди дороги, козёл, придурок и неудачник, — ворчит девушка, оглядывая парней равнодушно. — Надеюсь, что вы наступите в какое-нибудь дерьмо, — фыркает Эрика и уходит.       — А я не понял, кого она козлом, придурком и неудачником назвала, — подаёт голос Марш.       — Козёл — это я, — говорит Кайл. — Если учитывать, что она называла нас по порядку, то придурок — это Кенни, а неудачник — ты.       — Давай не будем учитывать порядок и воспользуемся логикой. Ты пригласил Эрику Картман на свидание, а значит комбинируешь всё это.       — Мне не нравится твой синкретизм. — Брофловски прищуривается, супясь.       — Мне не нравится быть неудачником.       — Дети, детиии, — протягивает Кеннет, — так и быть, я надену костюм человека-флюгера. ***       Здесь, в небольшой кофейне, неподалёку от нефтяного завода и напротив Эрики Картман, которая так близко, Кайл чувствует себя не в своей тарелке. Стены яркие и раздражающе пестрят — жалкие попытки провинциального декоратора создать уют. Если воздух пропитался насквозь ароматом кофейных зёрен, то Кайл — гвоздями. В каждый сантиметр его тела вбит холодный гвоздь, и лучше металл издирал бы кожу снаружи, чем обжигал изнутри.       Они пока ничего себе не заказали: Эрика разглядывает меню до сих пор и накручивает пряди на пальцы, а Кайл заказывать себе ничего не планирует и наблюдает. Картман сейчас тихая, внимательная и сосредоточенная, что, к случаю, лицезреть нечасто удаётся. Она жуёт клубничную лакричную конфету-тянучку. Такие конфеты Картман постоянно носит с собой по несколько штук, и такие конфеты Кайл обнаруживает у себя в карманах.       Брофловски не отличается любовью к солодковым конфетам, как и к клубнике, а Эрика впивается в них зубами и ест по несколько штук за день. Ещё ей нравятся леденцы. Она сначала их дробит на части, какие получаются с острыми краями, затем сосёт языком и им же полирует.       Картман поднимает на Кайла взгляд и улыбается исподлобья.       — Хотя бы что-то расскажи интересного, — требует она, приторно-сладко вещая. — Твой народ умеет лапшу на уши.       Брофловски вздыхает, подпирает подбородок ладонью и поддерживает зрительный контакт. Любое столкновение неизбежно: слишком мало места для разгона даже со скоростью света и слишком мало времени.       Время — понятие выдуманное людьми, относительное. Оно циклично, как и некоторые процессы в повседневности, в природе и во Вселенной; оно утомляет, как и любая будничность, и запускает отсчёт вновь, преодолевая путь в двадцать четыре часа по треснутому циферблату наручных часов с потрёпанным чёрным кожаным ремешком.       Отсчёт ведётся от неизвестной и имеет величину вечности — никогда не останавливает свой ускоряющийся с каждым годом ход и никогда не кончается, оборачиваясь против часовой.       Тик-так.       Человеку ни за что не оценить этой неописуемой мощи: он едва хватается за понимание того, на что способна одна лишь утраченная навечно миллисекунда.       Время — блядский торнадо, поглощающий не щадя всё на своём пути и убивающий медленно и искусно, подобно слетевшему с катушек маньяку, страдавшему тщеславием, величием и садизмом.       Что за извращения — наблюдать за тем, как тобою созданное нечто умирает?       Тик.       — Эй, жидёнок?       Время останавливается.       — Что?       — Ты, типа, замер, смотря на меня.       — Я задумался, — говорит Кайл и отводит взгляд.       — Обо мне, что ли?       Время — непостоянство с циклом; Эрика — непостоянство без цикла.       — Да.       — Вот как, — она радостно и восторженно щебечет. — Поделишься со мной мыслями обо мне, Брофловски?       Кайл не знает, с чего она вдруг подчёркнуто назвала его по фамилии. Он и сам редко называл её Эрикой, лишь глядя на своё отражение в зеркале. Дорогая Эрика…       — Думаю о том, что ты что-то задумала.       — Я не приглашала тебя на свидание. Если кто и задумал что-то эдакое, так это ты.       Это запутанная и безумная игра, в которой она обвиняет во всём только него; кричит о лишь его вине и смотрит с блестящими глазами; разрывает чёрное и скудное небо зигзагом и дребезжащим, горячим электричеством, подобно молнии.       Ему нравится эта игра.       Эрика Картман — не клубничная конфета-тянучка, а горечь на языке и витающий в воздухе аромат розмарина.       — Так что же ты задумал, Брофловски? — спрашивает Картман, хитро прищуриваясь и наклоняясь немного вперёд. Дотягивается рукой до чужой и обхватывает, цепляясь будто за тонкую ветвь и норовясь разломить в тот же час. Ладонь у неё теплая и мягкая.       — Ничего. — Кайл одёргивает руку и тяжело сглатывает. Вязкая слюна душит наравне с навязчивыми мыслями. — Ничего я не задумал.       В её глазах — лукавство, обман и, кажется, никакой любви.       — Хочешь конфетку?       — Не хочу.       Эрика резко вскакивает и, перегибаясь, хватается за чужой ворот.       — Да неужели? — хмыкает она.       Брофловски до белизны в костяшках цепляется ладонями за край стола — больше ему не за чего ухватиться.       Сердце отчего-то трепещет в глотке, не пропуская воздух в гортань — Картман наклоняется и целует. Для чего-то Эрике то было необходимо — постулат. Она проникает языком в его рот и проталкивает вовнутрь разжёванную конфету.       Отвратительно.       Тик-так.       Брофловски отстраняется — у него горит всё лицо, — и он, прикрыв рот ладонью, убегает под её звонкий и невинный смех в туалет для посетителей.       Он ненавидит каждую её игру, доходящую до абсолютного абсурда. Он ненавидит их потому, что Картман преследует только одну-единственную цель. Раз за разом. Лишь бы вывести его из себя.       Кайл сплёвывает конфету в мусорную корзину, сладкую-сладкую и пропитавшуюся их слюнями — мерзость.       Картман надоедает всем: продавцу мороженого или своим знакомым. Является в дождливый день, рассекая пополам спокойствие, чего-то лепечет в телефонную трубку сентиментальным людям и ест вафельный рожок.       Привыкшая, что никогда не проигрывает, зевает от скудности стратегии противников, и забавляется тем, что они утыкаются лицом в грязь и не могут убежать прочь и скрыться.       Совсем как монстр, цепляющийся за щиколотку. Совсем как кричащая молния, какая ударяет в землю и несётся стремительно.       Тебе не сбежать.       Брофловски опомнился, когда стал думать о ней и о её губах, и уже размышлял над поводом перенести свидание.       Эрика Картман никогда не похожа на себя со стороны, но также ей не удаётся скрыть свой облик. Она — зубная боль, кариес, гной.       И он подберётся к её трону.       Чтобы наверняка победить, придётся играть против установленных правил и считать часы наоборот.       Так-тик. Uninviting But not have as impossible as everyone assumes.