Часть 1

Дерево старое, скрученное, но крепкое. Всё ещё гордо возвышающееся у самого обрыва, опутавшее своими корнями камень. Такое же, каким был он. Старый полковник нашёл пристанище в земле у подножья старого дерева. Небольшой курган из камней разных форм и размеров и деревянный крест с голубым беретом и жетоном на перекладине. А какой хороший отсюда вид. Как переливается вода под лучами закатного солнца. Как медленно и величественно солнце уходит за сопки, точно зная, что утром взойдёт с другой стороны. Неизменный небесный владыка, взирающий на них из столь далёкого холодного космоса, смотрящий на истерзанную Землю и продолжающий посылать ей лучи даже сейчас, когда многие из её детей проводили жизнь в тёмных и тесных подземельях. Ноздри с наслаждением втягивали воздух. Чистый воздух, ничем не отравленный. Здесь не нужен противогаз. Здесь не нужно следить за фильтрами, в темпе прокладывая путь сквозь заражённые руины. Здесь пока даже не нужно стрелять. Впрочем, возможно — лишь пока. Но сейчас одно можно сказать — хорошее место себе полковник подобрал. Будет тут провожать каждый закат и встречать каждый рассвет. Вспоминались зловещие рассказы Хана о том, как ядерные удары уничтожили рай и ад, и душам не остаётся ничего иного, как после смерти тела уходить в подземные трубы. Тогда Артёма не на шутку пробрало от перспективы — никогда не узнать покоя, никогда не вырваться из холодной тесноты и темноты подземелий. Навсегда остаться пленником удушающего подземья, погрузившись в вечное беспросветное отчаяние. Но здесь тот страх казался каким-то далёким и ненастоящим. Что с того, если взаправду больше нет ни рая, ни ада? Здесь никому из них не придётся уходить в трубы или вечно скитаться по сырым тоннелям. Здесь душе есть, где разгуляться, бесконечно любуясь прекрасными видами нетронутого войной уголка земли. Быть может, полковник прямо сейчас этим и занят. Ходит, осматривает окрестности. Радуется тому, что тишь-благодать. Никаких больше ответственности, разочарований, метаний и вины. Только покой. В ладони еле заметно подрагивала рука Ани. Она держалась изо всех сил. У неё была хорошая выдержка, но если вспоминать ту, прежнюю Анну, гордого снайпера Ордена, бросавшуюся колкими фразами и чихвостившую «кролика»… За время их совместной жизни девушка сильно размякла. Остались лишь отголоски былой наносной дерзости, уступившей место всегда жившей внутри сути: бесконечной заботе о близких. Она и сама о том шутила. «Посмотри, что ты со мной сделал, Тёма! Скоро по любому поводу хныкать буду. А ты меня утешать! Как хороший муж!» Тыкала в него игриво пальцем, а в глазах искрился смех. Сейчас лицо у неё совсем другое. Украдкой оглянувшись, увидел глубокую печаль, скопившиеся в уголках глаз слёзы, которые она сдерживала изо всех сил, провожая в путь, из которого не возвращаются, бесконечно строгого и бесконечно любящего отца. Который отдал главное, чем обладал, ради их будущего. Не увидел Байкал живыми глазами, не вдохнул чистый воздух, не ощутил мягкие лучи солнца на коже. Ради того, чтобы они смогли. Артём едва заметно крепче стиснул ладонь супруги. У неё руки были грубые, как у всех них, закалённые трудом и стрельбой. И в то же время — бесконечно нежные. Наверное, это ему так казалось. Когда любишь — видишь в любимом идеал. Не обращаешь внимания на шероховатости. Лишь бесконечно восхищаешься — её стойкостью, и в то же время уязвимостью. Преданностью. Заботой. Способностью так живо чувствовать. Даже тем, что у неё совсем слегка подтекает из носа, а она не поднимает руку вытереть, чтобы по жесту видевшие её со спины «спартанцы» не поняли. Так старательно сдерживает дрожь плеч. Только он чувствует эти вибрации. Через соприкосновение с её ладонью. Видит мельчайшие детали, каких не увидит никто другой. Потому что — любит. А когда действительно любишь — видишь любимого по-настоящему. Таким, какой он есть. И считаешь, что именно эта естественность — идеал. Чтобы не сдаться и открыто не расплакаться, она смотрела не на саму могилу, а на солнце, поцеловавшее краешком сопку. Когда-то их глаза предательски зажмуривались даже от тусклого света накрытой плотными тучами Москвы — проведшие всю жизнь под землёй, они не были готовы к яркости даже столь скудного солнечного света. Но теперь их глаза навидались в избытке. Даже совсем уж запредельную яркость каспийской пустыни, где солнце палило так, будто пытало грешников, пыталось их обжечь и вовсе испепелить. Там злое солнце жило, совсем не ласковое. Не верилось, что солнце Каспия и солнце Байкала — это, на самом деле, одно и то же солнце, а не злой и добрый небесные братья. Артём тоже перевёл взгляд на закатное солнце. Заходит за сопку всё дальше и дальше. Когда скроется полностью — сперва будет ещё достаточно света, но потом начнёт становиться всё тусклее и тусклее, загустеют сумерки, а там и — темнота, озарённая, впрочем, луной и звёздами. А кто-то всё ещё сидит в метро. Видит изо дня в день одни и те же обшарпанные стены. Дышит спёртым воздухом. Чувствует, как на него давит толща земли и бетона. «День» для него — вообще условное понятие, ведь от ночи он никак не отличается. И не знает, как можно по-другому. Не осознаёт, что задыхается. Что заперт в уже умершем и потихоньку разлагающемся трупе по воле безумных правителей, которые отчаянно боятся незримого и даже не существующего врага. От этих воспоминаний и мыслей по телу бежит ощутимый холодок. Хочется передёрнуться, потрястись, как мокрая собака, лишь бы поскорее смахнуть горькое и болезненное наваждение. Мир, из которого они сбежали, не исчез — тот тесный подземный мир всё ещё существует. Держит в своей гнилой утробе тысячи несчастных людей, вынужденных даже после смерти уходить в тесные трубы. А они тут — дышат чистым воздухом Байкала и провожают солнце до утренней встречи. И всё — по воле цепи случайных совпадений. Или, всё-таки, не просто совпадений? Артём всегда был скептиком. Не верил в богов и иные могущественные силы, кукловодившие человеческую жизнь. Считал, что всё происходящее с человеком — результат его собственных действий и действий других людей. Но ему уже доводилось встречаться с мистическим и необъяснимым. И оно плохо укладывалось в устоявшуюся за двадцать лет картину мира. Может, что-то большее действительно есть? Может, они здесь — взаправду высшим повелением? Но если так — что этому высшему повелению от них на самом деле нужно? Артём, не отрываясь, может быть, даже не моргая, смотрел на солнечный диск, медленно прятавшийся за сопку. Казалось, солнце тоже смотрит на них, как-то игриво, обещая скорое возвращение. Уносит их печали и тревоги, чтобы сбросить где-то там, на невидимой тёмной стороне, и вернуться с новой бодростью, новым стимулом жить. Покровительствовать всем им, освещая и согревая лучами. Когда моргнул последний солнечный лучик, Артём, наконец, оторвал заворожённый взгляд от сопки и перевёл его на могилу полковника Мельника. Человека, бывшего ему командиром и тестем, наставником и кем-то вроде отца. Вспомнился ненароком другой «отец», Александр Сухой. Как он там сейчас?.. Случись чего — уйдёт в трубы… Полковнику повезло, выходит. Здесь даже мёртвому быть лучше, чем там — живому. Отгрохотал поминальный залп, зычный глас Идиота провозгласил Артёма новым командиром «Спарты» после того, как в пользу его кандидатуры все единогласно вскинули руки. «Веди их», вспомнилось напутствие Мельника как командира и пожелание — как человека. «Помни только, я "Спарту" создавал, чтобы людей сберечь… Всех людей, Артём. Помни, потому что я об этом забыл как-то…» Артём осознал, что не чувствует печали от взгляда на эту могилу. Этот крест, этот берет, этот жетон. Не чувствует — потому что сам Святослав Константинович её не чувствовал. Уходил с чувством выполненного долга. Со словами одобрения и ободрения, удивительно мягкими для его суровой натуры. Тогда остаётся только одно. Вести.