Cyclus Amoris Aeterni

Я не помню звука, что прервал её дыхание. Ни грома, ни огня, что изрыгнула ревнивая десница моего создателя, Виктора. Память моя выжгла тот миг, сохранив лишь тишину, что воцарилась после. Тишину, ставшую тяжелее самого мироздания, ибо она рухнула на её грудь, придавив и вытеснив хрупкий вздох. Я, сотворенный из небытия, из лоскутов, похищенных у могил, в тот миг впервые познал истинную смерть. Ибо смерть — не прекращение функций. Смерть — угасание света в очах, что глядели на тебя и видели не урода, а сущее. Я подхватил её. Тело моё, исполненное неведомой смертным мощи, вдруг обрело единственное, высшее своё предназначение, став ковчегом. Весь мир вокруг обратился в мутный, воющий поток. Я не слышал криков Виктора, воплей его ужаса или, быть может, торжества — всё потонуло в рёве крови, что стучала в моих сшитых венах. Я, кому не дано было пролить слезу, рыдал изнутри сей раной, что алела на её платье, раной, предназначавшейся мне. Она заслонила собою то, что мир считал скверной. Она, чистейшая, приняла на себя грех моего бытия. Я уходил. Бежал прочь от мира, где законы людские судят о душе по обличью, а не сердцу. Я мчался сквозь чащобы, что расступались предо мною, словно чуя во мне своего, дикого, дочеловеческого брата. Та самая мощь, что была моим проклятием, теперь стала её последним убежищем. Я нёс её высоко, дабы ни ветви, ни терны не коснулись её бледнеющего лика. Она ещё дышала, едва-едва. Каждый её вздох был подобен трепету крыла подстреленной птицы, и каждый вздох вонзал в мою греховную грудь тысячу ледяных игл. Я, мёртвая плоть, нёс угасающую жизнь, и сей парадокс был мучительнее любого огня. Горы приняли нас. Ветер, стенавший в ущельях, пел мессу, которую я не умел. Сухая и глубокая пещера, сокрытая от всякого взора, будто чрево земли, сделалась нашим кровом. И в сердце этой тьмы стоял гладкий, словно алтарь, камень. Туда я возложил мою единственную святыню. Она ещё была со мной. Я опустился подле неё, не в силах издать ни звука, боясь своим уродливым рыданием ускорить её уход. Кому мне было молиться? Тому богу, что породил Виктора? Или Виктору, что возомнил себя богом? Нет. Вся моя нечеловеческая суть была бессильна пред сей расплывающейся алой точкой на её груди. Элизабет открыла глаза. Взгляд её, уже туманный, нашёл меня во тьме. В нём не было ни страха, ни укора. В нём была лишь немыслимая, всепрощающая милость, что я узрел при первой нашей встрече. И в сей предсмертный миг я вспомнил... Я не алкал света в тот день, назначенный роком, когда лик её впервые предстал моим очам. Ибо что мне, из боли и лоскутов чужой смерти сшитому, было ведать о свете? Душа моя, коль дерзко именовать душою, сей смятенный узел страданий, была камнем холодным, в коей не вложили ни памяти о первом шаге, ни тепла материнского, ни того беспричинного приятия, что всякой живой твари даруется, как право от самого рождения. Мой творец, в гордыне своей поправший законы бытия, отмерил мне лишь муку и отторжение. Но нет, сосуд мой не был пуст. Он был полон тьмою, и тьма сия была спокойна, покуда не узрела её. Единожды вглядевшись в черты её, я познал муку иную, высшую — голод, что отныне не давал душе моей спать. Смертные лгут в книгах, будто любовь рождается из созерцания красоты. Я, чудовище, коему нет имени, постиг её не в красоте, хотя была она прекраснее первого снега, а в тихой милости, что сквозила в её взоре. Милости к тому, кого весь мир, включая создателя, клеймил ошибкой и исчадием. Она глядела не мимо, не сквозь, а в самую глубину, в тот смрадный колодец, где, тлея, ещё билась искра, не угашенная гнётом моего проклятого бытия. Она одна не отшатнулась. «Ты живой, — донесся до меня её робкий шёпот. — И в том нет вины твоей». Что за дивное утешение для того, кто не молил о жизни! Она стала средоточием, солнцем, вокруг коего моя уродливая вселенная обрела смысл. Я был клубком боли и ошибок, а под взглядом её обретал форму. И вот теперь сей взгляд, даровавший мне бытие, меркнул... Её пальцы, холодные, как тающий снег, коснулись шрама на моей руке. Элизабет заговорила голосом таким тихим, что в нашем мёртвом безмолвии он звучал подобно откровению. Я ловил каждый звук, как единственный залог спасения. — Мне никогда не было место здесь, — выдохнула она, и капля крови тронула уголок её губ. — Я искала и жаждала чего-то и не могла его назвать... но в тебе... в тебе я нашла. Быть потерянным и быть найденным — вот жизненный цикл любви. И в своей краткости, в своей трагедии она становится вечной... Она замолчала, собирая последние силы, и её пальцы слабо сжали мои. — Лучше угаснуть вот так, под взором твоих чистых глаз… Вздох её прервался. Рука, сжимавшая мою, ослабла. Свет, единственный, что когда-либо проникал в мой сумрак, угас. Он весь, до последней искры, перелился в меня, затопив мою душу таким вселенским, обжигающим холодом, что я застыл. Умирая от раны, предназначенной мне, она не произнесла проклятия. Напротив — её последние слова стали благословением. В миг своей гибели она даровала то, чего не дал мне сам творец, — прощение, очищающее сильнее огня. Она говорила о потерянных и найденных, будто тайну открывала, предназначенную лишь нам двоим.  Рождённый из смерти и тщеславия, я был потерян с первой вспышки моего неестественного существования. Она же, хоть и жила среди света и человеческой любви, была столь же заблудшей пленницей мира, в коем её душа оставалась непонятой и одинокой. Назвав наш путь завершённым, наш союз — циклом свершившимся, она воздвигла над нашей трагедией вечный свод, где любовь, пройдя через смерть, обрела бесконечность. Так началось моё бдение. Мир людей отринул меня; мир природы был мне чужд. Ныне всё моё проклятое существо сжалось до размеров сего каменного ложа. Я сидел у её изголовья, недвижный, как изваяние скорби. Я не дерзал коснуться её, а лишь взирал, сторожа её сон. Шли годы. Сперва я считал их по лунам. Потом — по зимам. Снег заносил вход в пещеру, и мы оставались во тьме и тишине, прерываемой лишь падением капель. Я не чувствовал ни голода, ни жажды. Моё бытие питалось одним — её присутствием. Весною талая вода омывала её ложе, и прекрасная, истлевшая форма уходила. Плоть её возвращалась земле. А я сидел. Я, сшитый из чужой плоти, был долговечнее её, совершенной. О, ирония Творца! Слова, коими прежде метался мой разум, умолкли. Ибо не скорбел я более — я сам стал воплощением скорби. Я не любил — я стал той любовью, о коей смертные дерзают воспевать, но коей не вынести им и единого дня: всепоглощающей, неумолимой, как сама неизбежность. Годы, сплетаясь, текли в десятилетия. Сама земля, казалось, приняла меня. Вода, точившая своды, сочила на меня известь, и одела мою мёртвую плоть своим седым покровом. Суставы мои, что некогда знали мощь, способную гнуть железо, иссохли. Я, без ропота, начал срастаться с породой, на коей вершил бдение. Не сумев стать ей щитом из плоти, я стану ей гробницей. Память о движении, о тепле лживого солнца, о самом себе давно покинула меня. Более я — не чудовище, я — часть скалы, нерушимый утёс. Мои глазницы, давно ослепшие и полные тьмы, недвижимо зрят туда, где покоилось её тело, а ныне лишь горстка пыли, укрытая истлевшим саваном. Стезя сюда забыта. Но если б дерзновенный путник, гонимый бурей, проник бы в сей вечный склеп, он не узрел бы ни чудовища, ни страдальца. Лишь бесформенную, уродливую глыбу, в немом поклоне застывшую над пустотой. В чертах сего камня не прочёл бы он ни ярости былой, ни вины неискупленной, ни той любви, что обратила плоть в породу. Но я здесь. Быть может, жду лишь того часа, когда гора, устав от своего бремени, обрушится, погребая нас под собою в единой могиле. А быть может, я, наконец, свершил её последнюю волю и стал той самой вечностью. Ибо не смерть разлучает. Разлучает — забвение, оно страшнее всякой гибели, и я не забыл.  Я — сама память. Я — твердыня, что вечно хранит невыразимое тепло её рук.