Часть 1

В Подземном городе никогда не наступает утро. Леви понял это раньше, чем научился завязывать шнурки. Там, наверху, — ему рассказывала мать, когда ещё могла говорить без кашля, — есть солнце. Огромный шар, который заливает мир светом и теплом. Но в Подземелье солнца нет. Его заменяют газовые лампы на центральных улицах, которые смотрители зажигают и гасят по расписанию, создавая иллюзию дня и ночи. В переулках же тьма постоянна, как сырость, как запах плесени и мочи, как крысиный писк за деревянными перегородками. Леви знал это с тех пор, как научился ходить. Знал, что солнце — это выдумка пьяных торгашей с верхних ярусов, а небо — просто ещё один каменный свод, только повыше. Сегодня ему было десять. Или около того. Кушель не вела счёт дням — зачем, если все они одинаковы? — а сам он начал считать их только после её смерти. Он загибал пальцы и делал зарубки на дверном косяке их каморки. Каждое утро, просыпаясь на тюфяке, набитом прелой соломой, он доставал из-под циновки осколок ножа и проводил новую черту. Сто двадцать три зарубки. Сто двадцать три дня, как она перестала кашлять кровью в тряпку и затихла навсегда. Сто двадцать три дня, как Кенни Аккерман нашёл его, скорчившегося у остывшего тела, и сказал вместо приветствия: «Вставай, заморыш. Будешь отрабатывать». Сегодня Кенни разбудил его пинком в рёбра — не сильным, скорее сигнальным, как будят дворовую собаку, чтобы проверить, жива ли она. — Обувайся. У нас работа. Леви сел на тюфяке и потёр глаза. В комнате — если это можно было назвать комнатой, а не коробкой с дырой в потолке, через которую постоянно капало, — горела единственная сальная свеча. Кенни стоял у двери, уже одетый в свой длинный плащ. Из-под плаща торчала рукоять ножа — того самого, с костяной накладкой на черене. Леви знал этот нож: Кенни никогда с ним не расставался. Он носил его даже когда спал, и Леви подозревал, что Кенни вообще не спит по-настоящему — просто закрывает глаза, а сам продолжает слушать, считать, вычислять. — Что за работа? — спросил Леви, натягивая башмаки. Они были ему велики на два размера, и он забивал носки тряпками, чтобы не натирать пятки. Тряпки давно промокли от сырости, и пальцы постоянно мёрзли. — Смотреть и запоминать. Потом расскажешь. Кенни не любил объяснять. Он вообще говорил мало — словами будто бросался, каждое как камень в протянутую ладонь. Смысл приходилось додумывать самому. Леви быстро научился — не из любопытства, а из инстинкта самосохранения. В Подземелье не задают лишних вопросов, если хотят дожить до следующей зарубки на косяке. Они вышли в коридор, пропахший мочой и жареным луком — удивительно мерзкое сочетание, от которого у Леви всегда скручивало желудок. Спустились по скрипучей лестнице на три пролёта вниз, минуя двери, за которыми кто-то ругался, кто-то плакал, кто-то ритмично скрипел кроватью. Леви не обращал внимания — звуки Подземелья были такими же привычными, как стук его собственного сердца. Они нырнули в проулок, настолько узкий, что плечи Кенни задевали стены, с которых свисали клочья мха и какой-то слизи. Леви шёл след в след, как учили: не отставать, не шуметь, не привлекать внимания. За сто двадцать три дня он усвоил три главных правила выживания рядом с Кенни. Первое: делай, что говорят, и не спрашивай почему. Второе: если видишь нож — замри, если слышишь выстрел — беги. Третье: никогда, ни при каких обстоятельствах не называй его отцом. В Подземелье дети пропадали часто. Одни становились едой для крыс — Леви однажды видел такое в сточной канаве, обглоданное до костей тельце младенца, и его стошнило прямо там, под улюлюканье уличных мальчишек. Другие становились товаром для перекупщиков — их продавали в бордели, в мастерские, в «домашние слуги» к богатым извращенцам с поверхности. Третьи, как Леви, становились тенью взрослых убийц и получали шанс дожить до одиннадцати. Они миновали рыбный рынок, где торговцы уже раскладывали тухлую кильку на ржавых противнях. В воздухе стояла такая вонь, что даже крысы обходили это место стороной. Прошли мимо пивной с выбитыми окнами, откуда несло кислым брагом и рвотой — там уже в такую рань кто-то горланил пьяную песню. Свернули к старому канализационному коллектору, и Леви сразу понял: маршрут секретный. Обычно люди не ходят через коллекторы — там слишком темно, слишком мокро и слишком легко сломать ногу, поскользнувшись на камнях, покрытых вековым слоем нечистот. Там, в нише за ржавой решёткой, Кенни остановился и присел на корточки, чтобы быть с Леви на одном уровне. При свете зажжённого огарка его лицо выглядело вырезанным из старого дерева — жёстким, сухим, с глубокими складками у рта. Глаза блестели, как у крысы, заметившей кусок сыра. Леви часто думал, что Кенни и есть крыса — только очень большая, научившаяся ходить на задних лапах и носить плащ. — Слушай сюда, — Кенни говорил тихо, почти шёпотом, но каждое слово звенело, как монета, брошенная на жестяной поднос. — Сегодня идём в «Чистый дом». Знаешь, что это? Леви покачал головой. — Это место, где богатые ублюдки с поверхности покупают то, чего им не хватает. Почки, лёгкие, куски печени. Глаза — детские глаза ценятся особенно, потому что старым роговица уже ни к чёрту. — Кенни говорил без выражения, как будто перечислял цены на овощи. — Хозяин «Чистого дома» — человек по имени Грегор. Толстый, лысый, носит кольца на каждом пальце, думает, что они его защищают. Он мне задолжал. Леви молчал. Слово «почки» застряло у него в голове, и он никак не мог его проглотить. — Грегор платит мне за то, чтобы я приводил туда нужных людей, — продолжал Кенни. — Охрана, сопровождение, решение проблем. А теперь он решил меня кинуть. Думает, я не узнаю. А я узнаю. И ты мне в этом поможешь. — Зачем я? — спросил Леви. — Потому что ты мелочь. На детей никто не смотрит. — Кенни ткнул его пальцем в грудь, не сильно, но ощутимо. — Ты будешь стоять у стены и запоминать каждого, кто войдёт в зал. Запомни их лица, их пальцы, их обувь, их голоса. Всё, что сможешь. Через неделю я дам тебе адреса, и ты скажешь, кто из них был там. Леви переступил с ноги на ногу. В ботинках хлюпала грязь. — А потом? — А потом я их вырежу, — Кенни усмехнулся, обнажая жёлтые зубы. — Не потому, что я хороший и мне жалко детишек, которых потрошат. Плевать мне на них. Грегор зажрался, а зажравшихся крыс нужно пускать под нож. Леви кивнул. Он не спрашивал подробностей — очевидно, Грегор не поделился прибылью, увёл крупного клиента или сделал что-то ещё, за что Кенни счёл нужным его наказать. В Подземелье убивали не за идеалы, а за деньги, территорию и «неуважение». Последнее слово было растяжимым, как кишки, вываливающиеся из вспоротого живота, — под него попадало всё, от косого взгляда до отказа платить долг. Леви усвоил это в первые же недели, когда увидел, как Кенни перерезал горло булочнику, который назвал его «наёмной шавкой». Кенни поднялся, потушил свечу и толкнул решётку. Она подалась со скрежетом, и они вошли в коллектор. Здесь было темно, хоть глаз выколи. Под ногами хлюпало что-то вязкое, о чём Леви предпочитал не думать. Стены поросли светящимся мхом — бледно-зелёные пятна в абсолютной тьме, единственный ориентир. Где-то вдали слышался плеск воды и писк крыс. Одна пробежала прямо по ноге Леви, и он вздрогнул, но не издал ни звука. Кенни не любил, когда он пугался. Они шли минут пятнадцать, пока не упёрлись в ещё одну решётку, на этот раз закрытую на висячий замок. Кенни открыл его ключом, длинным и тонким, как игла, и они поднялись по винтовой лестнице, вырезанной прямо в камне. Ступени были скользкими, и Леви хватался за перила, ощущая под пальцами липкую сырость. В подвале «Чистого дома» пахло иначе. Леви сразу это заметил. Запах был резким, химическим, медицинским — карболка, спирт и что-то металлическое, отдалённо напоминающее кровь, но вымытую, зачищенную, почти уничтоженную. Так пахнет смерть, которую пытаются спрятать за чистотой. В Подземелье вообще мало что пахло чистотой, и этот запах был Леви незнаком, а потому подозрителен. Он инстинктивно задышал через рот. — Стой здесь, — приказал Кенни, указав на тёмный угол у входа в большой зал. — Как войдут — смотри. Не отводи глаз. Моргать будешь потом. Леви вжался спиной в стену и замер. Зал освещался газовыми лампами, свисавшими с потолка на длинных цепях. Их было шесть — по три с каждой стороны. Свет был ярким, почти режущим глаз после вечной полутьмы коллектора. Посередине зала стоял длинный стол, накрытый белой простынёй. Простыня была идеально чистой, без единого пятна, и эта белизна почему-то пугала Леви больше, чем кровь, которую он привык видеть на ножах Кенни. Кровь была честной — она говорила: вот, это рана, это смерть. Чистая простыня лгала — она притворялась, что ничего не происходит. Вдоль стен стояли деревянные стулья — около трёх десятков, тщательно выстроенные в ряд. Сейчас они пустовали. У стола суетился хозяин — Грегор. Леви сразу понял, почему Кенни назвал его «толстым». Грегор был грузным мужчиной лет пятидесяти, с бледной кожей и маленькими глазками, утонувшими в жирных складках, как изюмины в тесте. На пальцах у него сидели кольца — по два на каждой руке, крупные, с тёмными камнями. Леви не знал названий камней, но подозревал, что они дорогие. Руки Грегора были мягкими, без мозолей, а ногти — чистыми и ровно подстриженными. Это Леви отметил сразу. Чистые ногти у грязного дельца. Значит, боится заразы. Значит, сам не касается товара. Значит, у него есть для этого специальные люди. Грегор нервно поправил простыню на столе, одёрнул край и повернулся к кому-то в соседней комнате. — Начинаем через полчаса. Всё готово? — Первый лот подготовлен, — ответил голос из-за двери. Голос был глухим, равнодушным, как будто говорили о мешке картошки. — Девочка, восемь лет. Печень, обе почки, роговицы. Леви услышал это и почувствовал, как что-то холодное пробежало по спине. Он слышал слова «лот», «девочка», «печень» — и они не складывались в единую картину, потому что его мозг отказывался их соединять. Он знал, что в Подземелье убивают. Знал, что здесь продают людей. Но «лот» — так говорят про вещи, про товар, про то, что лежит на прилавке рыбного рынка рядом с тухлой килькой. — Хорошо, — Грегор кивнул и снова одёрнул простыню. — Пусть пока готовят. И пришлите сюда лампу, эта моргает. Леви не сводил с него глаз. Он уже начал классифицировать. Это была его личная система — его способ сделать мир понятным. Когда клиенты Кушель входили в их каморку, маленький Леви всегда сидел в углу за занавеской. Мать велела ему сидеть тихо, как мышонок, и ни в коем случае не высовываться. Он слушался. Но он смотрел. Он видел мужчин, которые приходили к ней, видел, как они расстёгивали ремни, видел их лица, их руки, их ботинки. Он не понимал, что они делают — мать говорила, что «лечат» её, хотя после их ухода ей становилось только хуже. Но он учился их читать. Лица лгали. Мужчины улыбались, хмурились, изображали ласку, притворялись добрыми, — а потом делали матери больно. Лица были масками. Руки — другое дело. Руки не умели врать. Мозоли выдавали чернорабочего с верха, длинные пальцы — картёжника, дрожащие — пьяницу, обкусанные заусенцы — нервного труса, который боится собственной тени и поэтому бьёт женщин. Леви научился классифицировать людей по рукам, как другие дети учат буквы. Но сегодня он решил пойти дальше. Сегодня он будет классифицировать по ногтям. Ногти — вот что было самым честным. Их форма, цвет, длина, грязь под ними — всё это рассказывало историю. Человек мог вымыть лицо и надеть чистую рубашку, но ногти всегда оставлял без внимания. Леви заметил это давно: даже богатые с поверхности, которые приходили к Кенни по делам, забывали чистить ногти. А под ногтями скапливалась правда — земля, кровь, никотин, известь, металлическая пыль. Он начал сравнивать их с крысами. Крыс в Подземелье было больше, чем людей. Они кишели в канализации, шныряли по рынкам, грызли трупы на задворках. Леви знал их повадки и различал их виды не хуже, чем заправский крысолов. Чёрная подвальная крыса — быстрая, агрессивная, кусает за горло. Серая канализационная — трусливая, жирная, жрёт что попало. Рыжая амбарная — осторожная, редко показывается на глаза, но если загнать в угол, дерётся насмерть. Были и другие — водяные, древесные, домовые. Все они имели свои особенности, и все были одинаково опасны. Люди, подумал Леви, немногим от них отличаются. Первым вошёл Худой. Он появился минут за десять до начала — вероятно, хотел переговорить с Грегором наедине, до того как соберутся остальные. Высокий, сутулый, в тёмно-сером пальто с поднятым воротником. Шаги у него были бесшумные — он двигался, как хищник, мягко перетекал из тени в тень. Лицо бледное, вытянутое, с тонкими губами и глубоко посаженными глазами. Возраст — сложно определить; так выглядят люди, которые давно не видели солнца. Или те, кто пьёт слишком много вина. Или те, кто болен чем-то медленным, пожирающим изнутри. Но главное — ногти. Леви впился в них взглядом с того самого момента, как Худой протянул руку для приветствия. Ногти были длинными — слишком длинными для мужчины — и узкими, заострёнными на концах, как будто их специально подтачивали. Цвет имел желтоватый оттенок — никотин или что-то похуже. Грязи под ними не было, но сама форма настораживала. Люди не подтачивают ногти просто так. Либо это привычка — нервная, бессмысленная, — либо необходимость. Леви однажды видел, как Кенни точил ногти перед сложной «работой», и спросил зачем. «Чтобы не соскальзывали», — ответил тот. Худой не был убийцей — в этом Леви был почти уверен. У убийц другие руки, другие плечи, другая посадка головы. Худой был кем-то другим. Его ногти напоминали Леви крысу, которую он видел в подвале старой кожевенной мастерской — чёрную, быструю, с необычно длинными когтями. Она не охотилась на людей, но воровала еду, и один раз, загнанная в угол, расцарапала лицо подмастерью. Чёрная подвальная крыса. Кусает за горло, если прижать. Леви мысленно присвоил Худому эту категорию и перевёл взгляд на его обувь. Высокие сапоги из хорошей кожи, но стоптанные на каблуках — значит, много ходит пешком, несмотря на богатство. На пальце — одно кольцо, тонкое, серебряное, без камня. Не Грегор, который обвешался золотом как ёлка. Худой не выставлял богатство напоказ — он его прятал. — Клиенты будут? — спросил Худой, подходя к Грегору. — Пятеро. Может, шестеро, — Грегор вытер лоб платком. — Седьмой отказался. Говорит, цена высокая. — Цена нормальная. Просто он трус, — Худой говорил тихо, почти шёпотом, но каждое слово доносилось до угла, где стоял Леви. Акустика в зале была странной — шёпот усиливался, а громкие звуки гасли. — Товар свежий? — Сегодняшний. Два мальчика, одна девочка. Девочку уже готовят. — Я хочу посмотреть на неё. До того, как начнут резать. — Посмотришь. Но сначала дождёмся остальных. Худой кивнул и отошёл к стулу. Сел, закинув ногу на ногу, и достал из кармана серебряный портсигар. Закурил, выпуская дым тонкой струйкой в потолок. Леви смотрел, как дым растворяется в свете газовых ламп, и думал о том, что Худой, в отличие от Грегора, не нервничает. Ему плевать. Он здесь не из страха и не из жадности. Он здесь, потому что ему это нравится. Вторым вошёл Толстяк. Леви сразу его так окрестил — Толстяк, с большой буквы, потому что другого названия для него не требовалось. Мужчина лет сорока пяти, грузный, с выпирающим животом, который нависал над ремнём, как тесто над краем квашни. Одет в дорогой суконный костюм тёмно-синего цвета — такие носят торговцы с Верхнего яруса, которые приезжают в Подземелье только по делам и никогда не остаются на ночь. На пальцах — три перстня с крупными камнями. Обувь новая, без единой царапины — значит, пришёл не пешком, а на экипаже или его несли носильщики. Но главное — ногти. Они были обкусаны до мяса. Неровные, воспалённые по краям, с заусенцами и запёкшейся кровью у кутикулы. Толстяк обкусывал ногти не от голода — от нервов. Его пальцы постоянно двигались: он то сжимал их в кулак, то разжимал, то постукивал по бедру. Он не мог усидеть на месте — сел, тут же встал, опять сел, поправил галстук. Леви наблюдал за ним и мысленно классифицировал: серая канализационная крыса — трусливая, жирная, жрёт что попало, визжит, когда её хватают. — Я опоздал? — спросил Толстяк, задыхаясь. Он вытер лоб таким же платком, как у Грегора, только белее. — Я не мог найти экипаж. Все извозчики запросили двойную цену, представляете? — Вы как раз вовремя, господин Клаус, — Грегор улыбнулся, но улыбка у него вышла фальшивой, как позолота на дешёвой брошке. — Присаживайтесь. Скоро начнём. Клаус сел — стул под ним жалобно скрипнул. Он продолжал теребить пальцы, и Леви заметил, что под ногтями, там, где они ещё сохранились, скопилась грязь. Не уличная — что-то другое. Белая пыль, въевшаяся в кожу. Мука, догадался Леви. Он пекарь. Или владелец пекарни. Он знал этот запах — когда-то давно, ещё при матери, они жили рядом с общественной пекарней, и там всегда пахло хлебом. Мать иногда приносила оттуда горбушки, которые отдавали бесплатно. Но пекарь, который покупает детские органы, вызывал у Леви новое, неизведанное чувство. Не страх и не отвращение — что-то другое. Как будто в его картине мира появилась трещина, через которую сочилась тьма. Пекарь должен печь хлеб. Пекарь не должен покупать почки детей. Эти две мысли не совмещались, и Леви почувствовал, как внутри что-то ломается. Он задвинул это ощущение поглубже — Кенни говорил, что чувства мешают работе — и продолжил наблюдать. Третьей вошла женщина. Леви редко видел женщин на таких встречах. Женщины в Подземелье либо работали, как его мать, либо сидели дома, либо лежали в канавах с перерезанным горлом. Богатые женщины с поверхности спускались редко — для них это место было чумой, заразой, дном, которого следовало избегать. Но эта пришла. Высокая, стройная, в тёмно-зелёном платье, расшитом серебряной нитью по подолу. На плечи наброшена меховая горжетка — чернобурка, Леви узнал, потому что Кенни однажды продавал такую же, снятую с убитого аристократа. Волосы убраны под шляпку с короткой вуалью, закрывающей верхнюю половину лица. Но вуаль была прозрачной, и Леви хорошо видел её глаза. Они были светлыми — серыми или голубыми, при таком освещении трудно сказать — и очень холодными. Так смотрит рыба на прилавке: стеклянный взгляд, устремлённый вникуда. Женщина шла плавно, не спеша, позвякивая серебряными браслетами на запястьях. От неё пахло духами — тяжёлыми, сладкими, приторными. Этот запах перебил даже карболку. Леви перевёл взгляд на её руки. Тонкие пальцы, унизанные кольцами, — гораздо больше, чем у Грегора. Ногти длинные, овальной формы, покрытые тёмно-красным лаком. Цвета запёкшейся крови. Рыжая амбарная крыса, — подумал Леви. — Редкая, осторожная, красивая. Но если загнать в угол — дерётся насмерть. — Госпожа Марта, — Грегор склонился в поклоне, и это было странно, потому что Грегор ни перед кем не кланялся. — Рад, что вы почтили нас визитом. — Я слышала, у вас сегодня свежий товар, — голос у женщины был низким, грудным, с лёгкой хрипотцой. — Мне нужна роговица. Только левая. Для моего внука. — Разумеется, госпожа Марта. Девочка сейчас готовится. Мы можем предложить вам лучший материал — ей восемь лет, глаза не повреждены, зрение было превосходным. — Покажете. Сначала я хочу увидеть девочку целиком. — Конечно. Перед началом мы выведем её. Женщина кивнула и заняла место в первом ряду, ближе к столу. Она не смотрела по сторонам. Она не нервничала, как Толстяк Клаус, и не наслаждалась моментом, как Худой. Она была здесь по делу — как будто пришла купить отрез ткани или мешок муки. Леви смотрел на неё и чувствовал, как холод в спине становится острее. Ему было десять, и он только начинал понимать, что люди делятся не только по рукам, ногтям и запаху. Они делятся на тех, кто убивает из нужды, и тех, кто убивает из желания. Госпожа Марта была третьей категорией — она даже не считала это убийство. Четвёртый и пятый посетители вошли почти одновременно, и Леви едва успевал переводить взгляд с одного на другого. Четвёртым был Военный — так Леви назвал его про себя. Мужчина крепкого телосложения, с военной выправкой, в мундире гарнизона. Леви знал эти мундиры — зелёная ткань, значок единорога на груди, высокие сапоги. Солдаты гарнизона иногда спускались в Подземелье для облав, и Кенни всегда заранее знал об этом и уходил в дальние туннели. Но этот пришёл не для облавы. У него были руки солдата — грубые, мозолистые, с обломанными ногтями. Под несколькими застряла грязь — обычная уличная, не отмытая после дежурства. Ногти короткие, неровные, обкусанные с одной стороны. Домовая крыса, — классифицировал Леви. — Опасна, когда защищает свою территорию, но труслива вдали от неё. Военный сел с краю, стараясь держаться в тени. Он явно не хотел, чтобы его узнали. Пятый пришёл последним и оказался самым незаметным. Невысокий, щуплый, в сером плаще и надвинутом на лоб капюшоне. Он скользнул в зал как тень, не издав ни звука, и сразу забился в угол — почти такой же, как у Леви, только с другой стороны. Он ни с кем не поздоровался, не подошёл к Грегору. Просто сел и затих. Леви напрягся. Он не мог разглядеть его лица, не мог увидеть его рук — они были спрятаны в карманах плаща. Это было плохо. Очень плохо. Кенни учил: бойся тех, кто прячет руки. Тот, кто прячет руки, прячет оружие. Или болезнь. Или и то, и другое. Пятый остался неклассифицированным. — Все в сборе? — спросил Грегор, обводя взглядом зал. — Шестеро, как и договаривались. Отлично. Тогда начинаем. Он хлопнул в ладоши, и дверь в соседнюю комнату отворилась. Девочку вывели двое подручных Грегора — крепкие парни с пустыми лицами и передниками, испачканными чем-то бурым. Ей было восемь. Леви знал это, потому что слышал разговор. Но выглядела она младше — маленькая, худая, с выпирающими ключицами и спутанными светлыми волосами, падавшими на лицо. Одета в серую рубаху до колен, босая. На ногах — следы кандалов: кожа стёрта до крови, запястья в синяках. Глаза у неё были огромные, светло-карие, почти золотые в свете ламп, и абсолютно пустые. Она не плакала. Не кричала. Не сопротивлялась. Она просто стояла между двумя подручными, как сломанная кукла, и смотрела в пол. Леви почувствовал, как желудок сжимается в тугой комок. Он видел мёртвых раньше — много раз. Он видел, как Кенни убивает. Он видел тела в канавах. Но это было другое. Девочка была жива, но из неё уже вынули всё человеческое. Она смотрела в пол, и взгляд у неё был как у той камбалы на рыбном рынке — уже не живой, но ещё не мёртвой. — Лот номер один, — объявил Грегор. — Девочка, восемь лет. Здорова, насколько можно судить без вскрытия. Лёгкие чистые, сердце без шумов. Почки — пара. Печень — одна. Роговицы — обе. Стартовая цена на комплект — пятьсот монет. Кто хочет осмотреть товар поближе? Худой поднялся первым. Он подошёл к девочке, взял её за подбородок и повернул лицо к свету. Леви увидел, как блеснули его длинные жёлтые ногти на коже ребёнка. Худой заглянул ей в глаза — так, как смотрят на лошадь перед покупкой: оценивая, высчитывая, прикидывая. Потом разжал ей челюсти и посмотрел зубы. — Зубы хорошие, — произнёс он. — Это важно. Если зубы гнилые, значит, и внутри гниль. — Девочка из Верхнего Подземелья, — добавил Грегор. — Родители умерли от лихорадки. Её подобрали на улице две недели назад, всё это время кормили нормально. — Я возьму печень, — сказал Худой. — И левую роговицу. — Печень — четыреста монет, — тут же отозвался Грегор. — Роговица — сто пятьдесят. Итого пятьсот пятьдесят. — Дорого. За прошлую печень вы просили триста. — Та была от мальчика-дистрофика. А это здоровый орган. Худой помолчал, потом кивнул и вернулся на место. Толстяк Клаус заерзал на стуле. Он не пошёл осматривать девочку — ему было страшно приближаться. Леви видел это по его глазам, по тому, как он отводил взгляд и снова возвращал. Клаус хотел купить, но не хотел видеть. Ему нужна была почка — одна из двух, — но он не мог заставить себя подойти к столу. — Я… я беру правую почку, — выдавил он. — Сколько? — Двести пятьдесят. — Хорошо. Двести пятьдесят. Госпожа Марта не торговалась. Она подошла к девочке — плавной, плывущей походкой, цокая каблуками — и долго смотрела ей в глаза. Потом достала из сумочки маленький фонарик, зажгла его и посветила в левый зрачок. Девочка даже не моргнула. — Реакция на свет нормальная, — констатировала Марта. — Я беру левую роговицу. — Но господин… — начал Грегор, кивнув в сторону Худого. — Я передумал, — перебил Худой, не глядя на неё. — Мне нужна только печень. Марта улыбнулась уголком губ и вернулась на своё место. Военный взял вторую почку и лёгкое. Пятый — человек в капюшоне — молча поднял руку с двумя пальцами. Грегор кивнул ему как старому знакомому. — Сердце и оставшаяся роговица, — объявил он. — Продано. Леви стоял в своём углу и запоминал. Худой — печень, левая роговица (отказался). Толстяк Клаус — правая почка, двести пятьдесят. Госпожа Марта — левая роговица. Военный — правая почка, лёгкое. Пятый, без лица — сердце, правая роговица. Сумма сделки — больше двух тысяч монет. Леви не очень хорошо считал, но примерно прикинул. Две тысячи. Его мать получала три монеты за клиента. Чтобы заработать две тысячи, ей пришлось бы лечь под шестьсот шестьдесят шесть мужчин. Девочка стоила больше, чем вся жизнь Кушель. Эта мысль пришла внезапно и оглушила Леви. Он зажмурился на секунду, пережидая тошноту. Кенни говорил — не отводить глаз. Но Кенни не говорил, что будет так. — Забирайте, — распорядился Грегор, и подручные повели девочку обратно в ту комнату. Она шла всё так же молча, всё так же глядя в пол. Только в дверях на секунду подняла голову и посмотрела прямо на Леви. Он стоял в тёмном углу, и никто не должен был его видеть. Никто и не видел. Но девочка — она посмотрела именно туда, где он прятался. Их взгляды встретились, и Леви показалось, что в её глазах на долю секунды что-то мелькнуло. Не надежда — надежды там не было. Что-то другое. Узнавание. Как будто она знала, что он здесь. Как будто они были связаны чем-то — два ребёнка в Подземелье, два сироты, два лота в разных концах одного аукциона. Дверь закрылась. Леви остался в углу, и руки у него дрожали. Он сжал их в кулаки, вонзил ногти в ладони — свои собственные ногти, короткие, обломанные под корень, с чёрной каймой грязи, — и попытался унять дрожь. Не получилось. Он вдруг остро осознал свои руки. Они были грязными. Очень грязными. В складках кожи скопилась грязь из коллектора — та, по которой он шёл, — и плесень со стен, и сажа от свечей, и ещё что-то, невидимое, но ощутимое. Его руки были грязными, и эта грязь почему-то стала невыносимой. Он поднёс ладони к лицу и посмотрел. Ногти чёрные. Под ногтями — запёкшаяся кровь. Не его. Крысиная, наверное, — вчера Кенни заставил его разделать тушку для ужина. Леви не умел разделывать крыс, и нож соскальзывал, и кровь летела на руки. Он вытер их о штаны и забыл. Но сейчас он не мог забыть. Ему захотелось мыть руки. Нет — не просто мыть. Ему захотелось тереть их, скоблить, сдирать кожу слой за слоем, пока они не станут чистыми. По-настоящему чистыми. Такими чистыми, как простыня на столе Грегора. Такими чистыми, как та девочка, которая даже в своей грязной рубахе была чище всех собравшихся в этом зале. Потому ч то её руки ничего не покупали. Она была товаром, но её руки были чисты. А его — нет. — Второй лот, — объявил Грегор, когда из соседней комнаты донёсся короткий, тут же оборвавшийся вскрик, и всё стихло. — Мальчик, десять лет. Сердце, почки, роговицы. Леви слушал и запоминал. Но внутри него, где-то глубоко под диафрагмой, росло новое чувство. Огромное, тёмное и очень тихое. Он посмотрел на свои ладони. На чёрные ободки под ногтями. На линии, въевшиеся в кожу, которые не смыть водой. Я вымою их, — подумал Леви. — Когда-нибудь я вымою их так, что не останется ни следа. Он ещё не знал, что это желание останется с ним на всю жизнь. Что пройдут годы, и он будет тереть руки до трещин, до крови, до кости — и всё равно не сможет отмыться. Что чистота станет его манией, его проклятием, его способом отличать себя от них — от тех, кто сидел сейчас в этом зале. Но первый шаг был сделан. — Мальчик, — повторил Грегор. — Кто желает осмотреть? Леви отвёл взгляд от своих ладоней и продолжил запоминать. Через час всё закончилось. Леви знал, что прошёл час, потому что дважды смотрители наверху зажигали и гасили газовые лампы — Кенни научил его отсчитывать время по этим сигналам, как моряки отсчитывают вахты по склянкам. Три лота — девочка и два мальчика — были распроданы. Органы распределены между покупателями. Общая сумма сделки составила больше шести тысяч монет. Грегор сиял. Он потирал свои пухлые руки с кольцами и улыбался так, будто выиграл в лотерею. — Следующий аукцион через две недели, господа, — объявил он, провожая клиентов. — Ожидается партия свежего товара. Дети из Нижнего сектора. Отличное качество. Покупатели расходились по одному. Худой ушёл первым — растаял в темноте так же бесшумно, как появился. За ним ушла госпожа Марта, стуча каблуками по каменным ступеням. Толстяк Клаус задержался — он долго вытирал лоб платком, мялся и, кажется, хотел о чём-то спросить, но Грегор уже отвернулся к Военному, обсуждая детали следующей поставки. Пятый исчез последним и совершенно незаметно. Леви моргнул — и его уже не было. Когда зал опустел, из коллектора вышел Кенни. Он появился из той же решётки, через которую они пришли, но совершенно беззвучно. Леви не услышал ни шагов, ни скрежета. Просто в какой-то момент Кенни уже стоял рядом с ним, скрестив руки на груди. — Ну? Леви облизал пересохшие губы. — Шестеро, — сказал он. — Худой — длинные жёлтые ногти, подвальная крыса. Купил печень. Толстяк Клаус — обкусанные ногти, пекарь, брал почку. Женщина в зелёном, госпожа Марта, — на ногтях красный лак, роговица для внука. Военный в мундире гарнизона — почка и лёгкое. Пятый без лица, прятал руки. Не видел ногтей. — Без лица? — переспросил Кенни. — Он не показывал лицо. Капюшон. Кенни нахмурился. Это было плохим знаком — Кенни хмурился редко, и если уж хмурился, значит, что-то шло не так. — Опиши его. — Невысокий, щуплый, серый плащ. Руки в карманах. Сел в противоположный угол и не двигался. Не говорил. Купил сердце и роговицу. — Сердце, — повторил Кенни задумчиво. — Сердце всегда дорогое. Значит, у него есть деньги. А у тех, у кого есть деньги и нет лица, обычно есть причины прятаться. — Я не смог его запомнить. — Ничего. Запомнил остальных — уже хорошо, — Кенни положил руку ему на плечо. Ладонь была тяжёлой. — Через неделю пойдём по адресам. — Кенни. — Чего? — Девочка смотрела на меня. Кенни убрал руку с плеча и внимательно посмотрел на Леви. — Ты стоял в углу. Как она могла тебя видеть? — Не знаю. Но она смотрела прямо на меня. Перед тем, как её увели. — И что? Леви замолчал. Он не знал, что ответить. Что он почувствовал, когда их взгляды встретились? Что у него до сих пор дрожат руки? Что ему хочется плакать, хотя он не плакал с самой смерти матери? — Ничего, — сказал он. — Она просто смотрела. Кенни хмыкнул. — Она уже мертва, — сказал он. — Её разрезали на куски, пока ты стоял здесь и запоминал третьего покупателя. Так что её взгляд ничего не значит. Забудь. Леви кивнул. Но он знал, что не забудет. Когда они вернулись в каморку, Кенни лёг на свой тюфяк и почти сразу затих — то ли уснул, то ли снова притворился спящим. А Леви пошёл в угол, где стояло ведро с водой. Вода была холодной и мутной. Но это не имело значения. Он закатал рукава и сунул руки в ведро. Начал тереть — сначала ладони, потом пальцы, потом ногти. Он тёр их долго, очень долго, пока вода не стала коричневой. Потом вылил её в щель под дверью и набрал новую — из кадки, которую они наполняли раз в неделю. И снова тёр. Кожа покраснела. На костяшках выступила кровь. Но Леви продолжал — он хотел, чтобы стало больно, потому что боль означала, что он ещё жив. Что он не такая кукла, как та девочка. Что его руки ещё могут чувствовать. Он тёр их, пока не почувствовал, что кожа начинает сходить. Тогда он остановился. Посмотрел на свои руки — красные, воспалённые, с ободранной кутикулой. Они всё ещё не были чистыми. Но это был первый шаг. Леви лёг на тюфяк, укрылся драным одеялом и закрыл глаза. Перед внутренним взором стояла девочка в серой рубахе и её светлые, почти золотые глаза, смотревшие на него из темноты. Он не знал её имени. Он не узнает его никогда. Но он запомнил каждую деталь. Когда-нибудь, подумал он, проваливаясь в сон, я запомню их всех. И тогда я отмою не только руки. Я отмою всё. За стеной пищали крысы. В коридоре кто-то ругался. Наверху зажгли газовые лампы, обозначая новый «день». Но Леви уже спал, и во сне он впервые увидел солнце. Оно было белым, как простыня на столе Грегора, и таким же стерильным. И совсем не грело.