Dans l'obscurité totale... / В полной темноте...

Завтра я полюблю тебя снова — у нас такая игра. Всё бесконечно ново. В мире, где ты и я.       Падают с неба звезды, рушатся города, Но не бывает поздно… В мире, где ты и я. ***                    Любить человека нужно так, как хочет он и как нужно ему, а не так, как хочется или удобно нам.              Может это и звучит как заезженная прописная истина, но на практике это, пожалуй, самое сложное искусство, которому мы учимся днями, месяцами и годами, набивая шишки и ломая копья о чужие границы.              Мы так часто путаем собственные внутренние дефициты с потребностями партнера, что если сами мерзнем внутри, может и неосознанно, но упорно кутаем любимого человека в тяжелый, тёплый плед, искренне обижаясь тогда, когда он начинает задыхаться от жары.              Если мы привыкли, что проявление чувств — это размашистые жесты и спасение от всех бед, мы с готовностью бросаемся на амбразуру, забывая спросить у любимых: а нужна ли была здесь наша жертва?              Рядом с нами находится совершенно другой человек: со своей собственной картой боли, своими триггерами, уязвимостями и своим уникальным, ни на что не похожим языком любви.              Они выбирают нас, а мы их.              Любовь прекрасна.              Важно понять то, что любовь — не повод для удушья и перекрытия кислорода. Любовь — способ выстроить отношения так, чтобы крылья партнера никогда не сковывало от переизбытка вами, чтобы чувство бабочек в животе не покидало.              Если кто-то просит тишины, не нужно включать для него самую красивую симфонию в мире — её не оценят не потому что не любят, а потому что в данной ситуации, музыка просто оглушит.              Если половинка нашего сердца просит просто побыть рядом в темноте, не нужно возводить вокруг неё бетонную крепость, расставлять по периметру вооруженных часовых и бить по глазам прожекторами.              Любить так, как мы хотим, чтобы любили нас — это эгоистичный путь, так как для этого есть наш любимый человек, который знает всё от и до, что требуется для того, чтобы сделать нас счастливыми.              Наш человек замечает каждое колебание нашего настроения. Знает, когда нужно просто молча побыть рядом, а когда дать нам время побыть наедине с собой. От этого мы не отдаляемся, мы становимся морально и ментально сильнее. Всё это с большей силой переплетает наши души.        ***       Не обижайте сердце, не оставляйте свою любовь.       ***             Вадим Юрьевич Казанцев всю свою сознательную жизнь строил именно такие крепости. Заливал фундамент интригами, возводил глухие стены из многоходовочек и всегда, при любых обстоятельствах, сам стоял на смотровой вышке с заряженным ружьем.              Для него любовь всегда была равна глаголу «решить». Если у «своего» человека проблема — значит, нужно было сразу найти того, кто её создал, и стереть его в порошок. Взять всё под свой тотальный контроль. При необходимости — уничтожить.              Но его Ольге Сергеевне не нужна была ни неприступная крепость, ни круглосуточная вооруженная охрана…              Ей нужен был просто дом. Место, где она могла бы раствориться в том, кого выбрало её сердце, где можно было снять тяжелую броню и скинуть маски, которые она и так с успехом носила весь рабочий день.               ***       Ты так любишь сражаться. Ты веришь в свободу — всегда оставаться собой. Бросаешься в бой, но враг так огромен… Он больше, чем мы с тобой.       В эту пропасть так просто упасть. Эта пропасть — открытая пасть. Если сделаешь шаг, то окажешься в ней…       Мы стоим на краю, не держась, в полной темноте…       ***                    Замок входной двери щелкнул не привычно мягко, а с резким, металлическим лязгом.              Вадим Юрьевич, сидевший в глубоком кресле гостиной, постепенно утопая в распечатках контрактов, инстинктивно поднял голову.              В их квартире всегда царила особая атмосфера, подвластная пониманию лишь ими самими. Приглушенный свет торшера, тихий гул ночного города за панорамными окнами, остывающий чай на стеклянном столике — всё это создавало иллюзию абсолютного, непробиваемого покоя.              Идеальный тыл.              В этот вечер всё было по-другому: вместе с Ольгой в эту обитель спокойствия ворвался настоящий шторм.              Только что вошедшая женщина даже не стала разуваться. Скинула сумку на банкетку, бросила ключи на тумбу и, не снимая верхней одежды, прошла в гостиную.              Вадим моментально отложил бумаги и поднялся, идя навстречу ей. Ему не нужно было видеть её лица, чтобы понять, что произошла очередная катастрофа.              Казанцев слишком хорошо знал эту женщину: знал, как напрягается линия её плеч, как до появления мелких морщинок она хмурит брови, когда готова растерзать собеседника, и как она дышит, когда пытается загнать внутрь себя истерику, почти сдерживая слёзы отчаяния.              Лицо Ольги, обычно волевое и спокойное, сейчас казалось бледным. Она была в ярости, отчего черты заострились, а под глазами тёмными тенями залегла усталость.              — Оленька? — Вадим шагнул ей навстречу. Его голос прозвучал низко и настороженно. Внутренний радар Казанцева, настроенный на поиск угроз, мгновенно забил тревогу. — Что стряслось? На тебе лица нет, родная.              Женщина резко остановилась посреди комнаты, будто ища опору из-за утраты равновесия. Тонкие пальцы дрогнули, когда она достала из внутреннего кармана сумки планшет. Не говоря ни слова, она разблокировала экран и протянула его Вадиму.              — Полюбуйся, — её голос сорвался почти на крик в попытке скрыть дрожь: чистая, неразбавленная ярость, смешанная с горьким бессилием. — Наша новая пиар-менеджер, исчадие ада — Жанна. С чего бы эта женщина решила, что она — непризнанный гений маркетинга и дешёвых провокаций?              Вадим взял устройство, слегка прищурившись. То, что он увидел на экране, заставило его брови медленно поползти вверх.              Это была официальная группа хоккейной команды «Акулы Политеха». Свежий пост, выложенный всего пару часов назад, уже разрывался от сотен комментариев и лайков.              Предметом публикации были отнюдь не хоккеисты. На глянцевых, кричаще ярких фотографиях позировали девочки из команды поддержки.              Вадим помнил эту фотосессию — неделю назад они вместе утверждали образы и концепт. Студентки снимались в своей стандартной, вполне закрытой и пристойной спортивной форме, но на снимках, которые сейчас светились на экране, формы и вовсе не было.              По всей видимости, решив, что теперь она — главное звено успеха проекта, Жанна отдала исходники на вульгарную ретушь. Одежду на девочках добросовестно обработали в графическом редакторе, дорисовав поверх их тел обтягивающие, полупрозрачные трико и неполные комплекты нижнего белья. Иллюзия наготы была настолько явной и пошлой, что фотографии больше походили на рекламу сомнительного ночного клуба, чем на промо-материал университетской спортивной команды.              — Она пустила это в сеть. Без моего утверждения, — Ольга скинула пальто на пол, после чего обхватила себя руками за плечи и начала нервно мерить шагами комнату. — Знаешь, что она мне заявила, когда я до неё дозвонилась пять минут назад?              «Ольга Сергеевна, мы расширяем воронку аудитории! Нам нужны мужские охваты на трибунах! Секс — равно успешная продажа билетов!».              Закончив последнюю фразу с особым отвращением, она резко остановилась и посмотрела на ошарашенного Вадима.              — Вадим, это студентки! Да, они все совершеннолетние девчонки, но это не отменяет того факта, что и твоя, и моя дочь — лица этого ничтожного позора, чьими фотографиями сейчас упиваются непонятно кто в комментариях! — её голос дрожал от напряжения. — Девочки звонят мне в панике, они плачут. Завтра утром это разлетится по всем пабликам города. Это увидит ректорат. Это увидят их родители…их отцы. И отвечать за эту грязь перед семьями завтра буду я, потому что я — руководитель этого направления. Я должна была проконтролировать каждый шаг этой идиотки, но я доверилась «профессионалу»!              Она без сил опустилась на край дивана, закрыв лицо ладонями. Вся её броня, которую женщина с таким успехом носила перед руководством и командой, сейчас дала трещину.              В ту же секунду мягкий и домашний Вадим Юрьевич словно перестал существовать. Когда он выпрямился, его фигура, только что казавшаяся расслабленной, приобрела опасную, хищную жесткость. В его глазах царила ярость, а разум был полностью затуманен.              Он не стал её утешать. Не присел рядом, не коснулся и плеча. Банально — не обнял любимую.              Для Вадима Юрьевича эмоции в такой момент были лишь помехой, которая мешала главному — ликвидации цели. Его мозг, отточенный десятилетиями участия в подобных войнах, мгновенно выстроил стратегическую карту.              — Значит, охваты расширяем? — мужской голос прозвучал пугающе спокойно, но с той самой вкрадчивой жёсткостью, от которой у подчиненных в Политехе обычно холодели спины. — Ну, мы ей сейчас устроим такую воронку продаж, что она в ней захлебнётся. Ты погляди, головастик на акулу позарился.              Вадим резко развернулся и подхватил со столика свой смартфон. Большой палец уверенно заскользил по экрану, листая список контактов. Он уже отнюдь не замечал, сидящую перед ним Олю, а видел перед собой только лишь подобие шахматной доски, на которой появилась неуместная для него пешка, которую пора было убрать с поля.              — Вадим, что ты делаешь? — глухо спросила Ольга, не отнимая ладоней от лица.              — То, что должен, — бросил он, уже прижимая телефон к уху, вовсе не глядя на неё. — Алло, Сергей Сергеевич? Да, Казанцев беспокоит. Простите, что поздно. Вы видели, что эта альтернативно одарённая в группу «Акул» вывалила? Да, я про фотографии. Значит так, Ваше спонсорское Величество, слушай внимательно. Прямо сейчас звони админам, пусть сносят пост к чёртовой матери. Ссылайся на технический сбой, на взлом, на что угодно. А через десять минут я жду у себя на почте личное дело этой…креативной барышни. Если вы её уже подослали, будьте добры сразу указывать своим ищейкам на их место.              Он начал мерить комнату быстрыми, решительными шагами, уже полностью погрузившись в процесс. Его глаза лихорадочно блестели азартом, а жилки на лбу виднелись всё отчётливее.              — Так, это раз… — произнёс Вадим, не прерывая звонка, уже печатая второе сообщение кому-то в мессенджере. — Теперь два. Оля, не сиди просто так. Вспомни, кто из родителей этих девочек самый проблемный? Мы её не просто уволим, родная. Мы её по статье проведем. Она у меня больше к спортивному маркетингу на пушечный выстрел не подойдет. Я ей такую волчью метку влеплю, что она в этом городе даже листовки у метро раздавать не сможет.              Он наконец посмотрел на Ольгу, но в его взгляде не было нежности — только ледяная решимость. Мужчина был искренне уверен в том, что делает партнёрше величайшее одолжение, беря на себя всю грязную работу.              — И не переживай по поводу ректора, я сам к нему завтра зайду с утра. По-свойски объясню, что это была личная инициатива неадекватной сотрудницы, которую мы уже ликвидировали. Ты вообще никак от этого не пострадаешь, обещаю. Всё, я звоню Кисляку, нам нужен опытный юрист.              Он уже начал набирать следующий номер, всё ещё уверенный в правоте своих действий. В его понимании это и была высшая форма любви: защитить, отомстить, стереть проблему в порошок раньше, чем она успеет причинить его женщине еще больше проблем. Он строил вокруг неё свою крепость, не замечая, что Ольга в этой крепости начинает задыхаться.              — Вадим, хватит.              Голос Ольги прозвучал не громко, но в нём было что-то неведомое ему, отчего Казанцев невольно замер. Он медленно опустил руку с телефоном, недоуменно вскинув брови.              — Оленька, я почти закончил. Кисляк сейчас всё уладит, и…              — Я сказала: положи. Положи. Телефон. На место. — Она встала с дивана, слегка пошатываясь, медленно, словно каждое движение давалось ей с трудом.              Вадим нахмурился. Его искренне задело это сопротивление. Он ведь старался для неё! Он использовал все свои связи, свой ресурс, свою репутацию, чтобы вытащить её из этой ямы.              — Оля, я не понимаю твоей реакции. Эта девица тебя подставила. Она выставила твоих подопечных в бордельном свете. Если я сейчас не вмешаюсь, завтра тебя сожрут в ректорате. Я тебя защищаю, понимаешь? Я решаю твою проблему!              — В этом-то и беда, Вадим! — Ольга сделала шаг к нему, и в свете лампы он увидел, что её глаза блестят от гнева и выступивших слёз. — Ты решаешь МОЮ проблему! Ты строишь СВОИ схемы, ты звонишь СВОИМ подчиненным, ты планируешь СВОЙ счастливый финал… А ты меня спросил, чего хочу Я?              — А чего тут спрашивать? — Казанцев всплеснул руками. От этого жеста телефон почти выпал из его ладони. — Любой нормальный человек хочет, чтобы его враг был наказан, а репутация спасена!              — Любой нормальный человек — это ты, Вадим! — она почти выкрикнула это, от чего её голос осип окончательно. — Это ты хочешь войны и крови! А я… Я пришла домой разбитая. У меня внутри всё выжжено этим проклятым днём. Мне не нужен сейчас генеральный менеджер, решающий «вопросики». Мне не нужен адвокат или киллер! Мне нужен просто мой любимый человек.              Вадим застыл, пораженный этой вспышкой. Он открыл рот, чтобы возразить, но Ольга не дала ему вставить ни слова.              — Я весь день на работе держалась из последних сил. Я весь день решаю, разруливаю, руковожу. Я пришла к тебе, потому что думала, что здесь мне можно быть просто твоей любимой женщиной — твоей женой, у которой случилась беда. Которой больно за своих девочек. Которой страшно идти завтра на ковер. Мне нужно было, чтобы ты просто обнял меня! Чтобы ты сказал: «Оля, мне так жаль, что тебе пришлось через это пройти. Я с тобой. Мы вместе». Чтобы ты просто погладил меня по голове и сказал, что я молодец. Что я справлюсь!              Она судорожно вздохнула, и по её щеке наконец скатилась первая слеза, которую она так долго сдерживала.              — Оля, я не узнаю тебя, — Казанцев медленно опустил руку, сбрасывая вызов. — Ты сейчас защищаешь человека, который выставил тебя некомпетентной перед всем городом? Ты хочешь, чтобы я просто сидел и смотрел, как тебя мешают с этой маркетинговой грязью?              — Я не её защищаю, Вадим! — Казанцева вскинула голову, и в свете лампы её глаза сверкнули от скопившихся невыплаканных слез. — Я себя защищаю! От твоего желания превратить мою жизнь в свои гиперопекающие игры. Я люблю тебя, но хочу быть рядом с тобой живой, понимаешь?              Вадим усмехнулся — привычная маска самоуверенности попыталась вернуться на место, но вышло довольно криво. Казалось — банальные вещи, к которым взрослый человек должен был прийти сам, но разум, затуманенный и перегруженный, толкал мужчину на подобного рода действия.              — Гиперопека? Оленька, я просто хотел снять с твоих плеч эту головную боль. Разве не этого хочет любая женщина — чтобы за ней стояла сила и опора?              — Любая женщина, может, и хочет, — Оля подошла к нему почти вплотную, так что он почувствовал жар, исходящий от её кожи. — А я хочу, чтобы ты верил в мою силу. Чтобы ты был моим домом. Чтобы ты был моей опорой, на которую я могу положиться во всех смыслах этого слова тогда, когда сама попрошу тебя помочь. Понимаешь разницу? Когда ты звонишь своим подчиненным хоть при мне, хоть за моей спиной, ты говоришь мне: «Оля, ты не справишься. Оля, ты слабая. Оля, ты без меня пропадешь».              — Я этого не говорил! — вспыхнул Вадим. — Я просто люблю тебя и хочу помочь!              — Тогда помоги мне так, как мне нужно! — она сорвалась на крик, и этот звук заставил его вздрогнуть. — Мне сейчас не нужны твои связи, Вадим. Мне тошно. Мне страшно, что я не углядела. И вместо того, чтобы дать мне выплакаться, ты заставляешь меня обсуждать стратегию увольнения!              От бессилия женщина осела на ковёр и поджала под себя ноги, спрятав лицо.              Она пришла сюда не за тем, чтобы быть сильной. Она пришла домой, потому что ей было невыносимо тяжело нести этот груз ответственности в одиночку.              — Ты любишь меня так, как будто я — это твой очередной проект по выводу команды в лигу. А я — человек. Мне иногда нужно просто, чтобы меня пожалели. Не спасли, Вадим. А пожалели. Чтобы я чувствовала тебя и твоё любящее сердце. Чтобы рядом со мной был человек, который верит в меня и доверяет мне.              Казанцев открыл рот, чтобы что-то вставить, но слова застряли в горле. Он смотрел за тем, как она судорожно вдыхает воздух, как дрожат её губы. В его голове пронеслась тысяча аргументов, но все они вдруг показались мелкими и сухими.              Опуская и без того очевидные объяснения и доводы Казанцев осознал, что его собственная ошибка была в том, что он боялся вновь её отпустить. Он сам не заметил того, что вместо такой нужной сейчас дозы кислорода и спокойствия, он перекрывал его с каждым днём всё больше. Он сам начал задыхаться своей любовью.              Вместо того, чтобы в очередной раз попытаться разрулить приобретенное словами, мужчина опустился рядом с возлюбленной и аккуратно заключил в свои теплые объятия.              — Я люблю тебя, — выдохнула Оля, вытирая щеку тыльной стороной ладони. — Дай мне почувствовать, что даже если завтра меня уволят, даже если мир рухнет — у меня есть ты. Не твой телефонный справочник и не твои интриги. А ты. Свой завтрашний бой я выиграю сама. Я буду знать то, что ты переживаешь, но хочу почувствовать и то, насколько сильно ты в меня веришь. Сегодня я хочу быть проигравшей. Я уже выиграла тогда, когда полюбила тебя, пусть мы неосознанно и причиняем друг другу боль. Но я хочу быть с тобой. Я хочу учиться и строить новое.              Вадим молчал долго, внимательно вслушиваясь в каждое слово с пониманием, гладя, лежащую на его бёдрах женщину по волосам.              — Знаешь… — он выдавил из себя кривую, болезненную улыбку. — Для меня «ничего не делать» — это самая сложная задача в жизни. Это почти физически больно, Оль. Но ради тебя…нет, ради нас — я готов. Ты — мой смысл жизни. Ты — лучшее, что могло со мной случиться. Только с тобой я почувствовал, как сильно могу любить, и теперь знаю, что такое любить. Знаешь, не каждому в этом мире дано испытать это чувство. Оно ни с чем не сравнимо, а с тобой я чувствую. И я не хочу, чтобы оно угасало…              — Я знаю, — сказала Ольга и аккуратно поднялась, перебираясь к нему на колени так, чтобы обхватить его шею и уткнуться носом в полюбившееся место. — В этом и есть любовь. Хотя бы попытаться сделать то, что сложно тебе, ради того, что нужно другому. Где-то сломать себя, чтобы стать на шаг ближе к исцелению. Я тоже тебя люблю. Я очень тебя люблю.               ***       Я знаю, как-нибудь мы перестанем ссориться. Я верю в невозможное. Учесть ошибки прошлого так несложно, Но, пожалуйста, давай сейчас останемся Искать на небе линии твоего и моего имени.        ***                    Тишина, воцарившаяся в комнате, была почти физически ощутимой — тяжелой, густой и давящей. С того самого момента они так больше и не поговорили. Времени до полуночи оставалось совсем немного, а забирать боль и обиды в новый день им обоим не очень-то и хотелось.              Вадим всегда считал себя мастером понимать людей. Он знал, на какие рычаги давить, чтобы получить результат, но только сейчас осознал, что в отношениях с самой важной для него женщиной он использовал не те инструменты.              Он действовал так, как действовал бы по отношению к самому себе — хотел только лишь расплаты. И, по инерции, всучил оружие и Ольге, не заметив, что её руки и так в кровь стерты об эту бесконечную борьбу.              Ему вдруг вспомнилось его собственное детство — жесткое, суровое, где за каждую слабость били наотмашь. Где защитить себя мог только он сам, или тот, кто сильнее. Он вырос с убеждением: любовь — это когда тебя закрывают спиной от пуль. И он закрывал.              Ольге не нужна была его спина. Ей нужно было его лицо. Его взгляд. Его тепло. Его сердце, любовь и честность.              Вадим медленно подошел к столу и, словно отрекаясь от прежнего себя, положил телефон экраном вниз.              Он посмотрел на её дрожащие плечи и в этот момент в нём боролись два человека: один — прежний Казанцев, зудящий внутри; и второй Вадим, тот, что проснулся только что под градом её честных слов. Новый Вадим, который приказал прежнему замолчать.              Любить её — значило признать её право быть сильной самостоятельно. И её право быть слабой рядом с ним. Любить так, чтобы сплетённые души и сердца чувствовали друг друга даже на расстоянии.              Он сделал шаг вперед. Осторожно, почти неслышно. Ему вдруг стало страшно, что сейчас он может всё испортить любым неверным движением или словом. Его «броня» — все эти связи, интриги, влияние — сейчас не стоили и ломаного гроша. Он был просто мужчиной, который обидел любимую женщину своим неумением слышать. Обидел не в первый раз. Отныне — в последний.              — Оля… — его голос прозвучал непривычно хрипло. — Посмотри на меня. Пожалуйста.              Она не пошевелилась, лишь еще сильнее сжала собственные плечи, словно закрываясь от него в свой кокон обиды и усталости.              Вадиму потребовалось всё его мужество, чтобы не начать оправдываться. Чтобы не сказать привычное: «Я же как лучше хотел». Он понял: это его «как лучше» было лучше для него, а не для неё.              Мужчина подошел почти вплотную, чувствуя исходящий от неё холод и напряжение. Теперь он видел профиль Ольги — влажную от слез щеку, потёкшую тушь и закушенную губу.              Сердце Казанцева, которое он так долго считал сделанным из чистого льда и прагматизма, болезненно сжалось.              На кухне было уютно. Пахло бергамотом, карамелью и ванилью.              Он поставил перед Олей чашку, а сам сел напротив, не сводя с неё глаз.              — Оль, — позвал он её негромко. — Ты только не смейся, но я ведь правда думал, что если я не вмешаюсь, ты решишь, что мне всё равно. Что я равнодушен к твоим бедам.              Ольга подняла взгляд от чашки. Теплый пар коснулся её лица, смягчая черты.              — Знаю, Вадим. Ты привык покупать лояльность поступками, а безопасность — силой. Но понимаешь, когда ты за меня всё решаешь, ты словно забираешь у меня право на мою собственную жизнь. На мои ошибки. На мою ярость, в конце концов.              — Сложно привыкнуть, что любовь — это не когда ты впереди с автоматом или мечом, — признался Казанцев, криво усмехнувшись. — Оказывается, иногда следует просто сидеть рядом в засаде и подавать патроны. Или вообще, просто ждать дома с твоим любимым чаем и вкусняшками.              — Вот именно, но в твоём случае — с телефоном, — Оля слабо улыбнулась и накрыла его ладонь своей. — Мне, правда, хватает того, что я чувствую рядом с тобой. С остальным мы справимся. Вместе.              В голубых глазах Вадима отражалось глубокое, запоздалое осознание. Он вдруг понял, что все его прежние отношения строились по принципу «я — главный, я решу». И только с Олей этот номер не прошел, потому что она была ему равна.              Равных не спасают — с ними находят точки соприкосновения между спокойствием и взаимной бурей. С ними идут нога в ногу. Их поддерживают.              — Ты научишь меня? — вдруг спросил он, и в этом вопросе не было тени его привычного сарказма. Только искреннее желание понять её мир. — Время. Учиться никогда не поздно, если на то есть время. Если оно у нас есть. Если ты готова… Потому что я, кажется, по привычке всё равно буду пытаться сдерживать себя, чтобы не вызвать спецназ, когда ты просто порежешь палец.              Ольга тихо рассмеялась, и этот звук окончательно развеял остатки грозового напряжения в квартире.              — Научу, Вадим Юрьевич, раз уж мы оба такие способные ученики. Для начала просто запомни: когда я прихожу домой и, особенно, в таком состоянии — просто обними меня. Долго. Пока я сама не отстранюсь. Это будет стоить дороже всех твоих звонков и слов.              Он встал, подошел к ней со спины и положил руки ей на плечи, слегка сжимая их. Оля откинула голову, прижимаясь затылком к его животу.              — Значит, завтра ты идешь на амбразуру одна? — прошептал он.              — Не одна, — поправила она, закрывая глаза. — Я иду сама. Но зная, что вечером я вернусь сюда, и ты не будешь спрашивать меня о протоколах и увольнениях. Ты просто будешь моим Вадимом.              — Я твой. И раз уж мы договорились о правилах… Давай закрепим материал. Завтра в девять ты входишь в свой кабинет. В десять у тебя Жанна, в одиннадцать — ректорат. А в семь вечера?              Ольга на мгновение задумалась, а потом уголок её губ дрогнул в теплой улыбке:              — А в семь вечера я выхожу из здания университета, сажусь в машину и забываю о существовании хоккея, пиара и интриг до следующего утра.              — Правильно, — кивнул Вадим. Его взгляд стал мягким, лишенным привычного холодного блеска. — Но есть одно дополнение. В семь пятнадцать мы встречаемся в том ресторанчике на набережной, где нет никого из наших знакомых, зато подают лучший стейк в городе. Никаких разговоров о делах. Только ты, я и полное отсутствие стратегий спасения мира. Идёт?              Оля развернулась лицом к нему, положила ладони ему на грудь и почувствовала, как под её пальцами мерно и уверенно бьется его сердце. Больше не было того бешеного ритма, царило только спокойствие.              — Идет, Вадим Юрьевич. Но при одном условии.              — Опять условия? Хитрюга... — он притворно вздохнул, но в глазах плясали искорки облегчения, радости и смеха.              — Твой телефон. Он останется в бардачке машины. Или дома. Или… Я не знаю, сдай его в камеру хранения.              Казанцев на секунду замер. Для него оставить телефон на целый вечер было равносильно тому, чтобы добровольно отрезать себе правую руку. Мужчина на мгновение представил количество пропущенных, гневные сообщения от руководства, вопросы от спонсоров, а потом посмотрел на Ольгу — на её усталые, но такие родные глаза. Он видел в них маленький, тлеющий огонёк, который дал себе слово зажечь по-новому.              — Как прикажешь, моё любимое Величество, — выдохнул он, сдаваясь окончательно. — В камеру хранения. Под замок. И ключ выбросим в реку.              Оля негромко рассмеялась, вышла из-за стола и, поднявшись на цыпочки, коснулась губами его подбородка.              — Вот теперь я вижу, что ты меня услышал, милый. Пойдём? Я ужасно устала.              — Пойдём, неземная, — Вадим обнял её за плечи, и они вместе вышли из кухни, оставляя за спиной и остывший чай и все нерешенные проблемы.              Она вложила свою ладонь в его, чувствуя надежное тепло, после чего влюблённые вместе вышли из кухни.              Они шли по темному коридору квартиры вместе, плечом к плечу. В этой тишине больше не было напряжения или обид. Осталось только понимание того, что любовь — это не всегда битва за другого. Иногда это просто умение сложить оружие и пойти в одном направлении, подстраиваясь под шаг того, кто тебе дорог.              Уже у двери в их спальню Казанцев на секунду задержался у столика, где теперь лежал его смартфон. Экран снова вспыхнул. Кто-то настойчиво пытался до него дозвониться — вероятно, тот самый Сергей Сергеевич собрал необходимую для отчёта информацию.                     Мужчина посмотрел на гаджет и решительным жестом перевернул его экраном вниз. Затем он протянул Ольге обе руки, поднимая её, подхватывая под бедра, словно самый ценный дар на планете и крепче прижал возлюбленную к себе.              Казанцев прикрыл глаза, наслаждаясь этим моментом подлинной, непритворной близости. Он понял главную истину этого вечера: любить человека так, как он хочет — это не слабость и не потеря контроля. Это высшая степень доверия. Это признание того, что другой человек — это целая вселенная, в которой не действуют ни твои законы, ни законы физики. И чтобы быть в этой вселенной желанным гостем, нужно просто научиться слушать её тишину.               ***       Люблю каждой взорванной ночью, Каждой недописанной песней. Я тебя люблю беспредельно и прочно, А иначе мне неинтересно.       И на меньшее я не согласна. И самыми сильными ливнями Я тебя люблю — и пусть это опасно, Только никогда не останови меня.       Я тебя люблю. Люблю.